Отношения цветаевой и парнок: Большая любовь Марины Цветаевой: 5 возлюбленных поэтессы, изменивших ее жизнь

Содержание

Большая любовь Марины Цветаевой: 5 возлюбленных поэтессы, изменивших ее жизнь

Осип Мандельштам, Марина Цветаева, Борис Пастернак

Чувства и эмоции были необходимы ей, чтобы творить, чтобы из-под ее пера выходили гениальные произведения. Вместе с международным сервисом аудиокниг Storytel мы решили вспомнить самых значимых людей в жизни поэтессы — тех, кто оказал влияние на ее творчество.

Сергей Эфрон

CardСергей Эфрон и Марина Цветаева

Да, я, пожалуй, странный человек,

Другим на диво!

Быть, несмотря на наш двадцатый век,

Такой счастливой!

Не слушая о тайном сходстве душ,

Ни всех тому подобных басен,

Всем говорить, что у меня есть муж,

Что он прекрасен!..

В 1911 году 18-летняя Марина Цветаева знакомится в Коктебеле с 17-летним литератором Сергеем Эфроном. По воспоминаниям Марины, она загадала, что выйдет замуж за того, кто угадает ее любимый камень. И в первый же день их знакомства Сергей нашел на пляже розовую сердоликовую бусину, которую принес Цветаевой. Конечно же, это оказался ее любимый камень. В 1912 году она выпустила сборник под названием «Волшебный фонарь», который полностью посвятила своему мужу. Но, к сожалению, жизнь у Цветаевой и Эфрона сложилась вовсе не так сказочно, как первая встреча. Они оставались вместе, не умея жить друг без друга, прощая друг другу романы на стороне, увлечения и неверные решения. Им предстояло пережить четырехлетнее расставание во время Гражданской войны, трудные годы эмиграции и трагичное возвращение на Родину.

Ждут нас пыльные дороги,

Шалаши на час

И звериные берлоги

И старинные чертоги…

Милый, милый, мы, как боги:

Целый мир для нас!

Всюду дома мы на свете,

Все зовя своим.

В шалаше, где чинят сети,

На сияющем паркете…

Милый, милый, мы, как дети:

Целый мир двоим!

Солнце жжет, — на север с юга,

Или на луну!

Им очаг и бремя плуга,

Нам простор и зелень луга…

Милый, милый, друг у друга

Мы навек в плену!

София Парнок

В 1914 году Цветаева познакомилась с русской поэтессой, которая была старше ее на 7 лет. София была очень красивой, яркой женщиной, и у них с Мариной завязались близкие отношения, которые продлились два года. Надо сказать, что это знакомство оставило большой след в творчестве обеих. Цветаева посвятила Парнок прекрасный цикл из 17 стихотворений «Подруга», куда вошли такие знаменитые произведения, как «Под лаской плюшевого пледа…», «Хочу у зеркала, где муть…». Потом в 1932 году Цветаева еще напишет биографическое эссе, состоящее из маленьких отрывков, мыслей, воспоминаний об их отношениях с Софией Парнок, — «Письмо к Амазонке».

Под лаской плюшевого пледа

Вчерашний вызываю сон.

Что это было? — Чья победа? —

Кто побежден?

Все передумываю снова,

Всем перемучиваюсь вновь.

В том, для чего не знаю слова,

Была ль любовь?

Кто был охотник? — Кто — добыча?

Все дьявольски-наоборот!

Что понял, длительно мурлыча,

Сибирский кот?

В том поединке своеволий

Кто, в чьей руке был только мяч?

Чье сердце — Ваше ли, мое ли

Летело вскачь?

И все-таки — что ж это было?

Чего так хочется и жаль?

Так и не знаю: победила ль?

Побеждена ль?

Осип Мандельштам

В 1915 году в Коктебеле Цветаева познакомилась с молодым поэтом Осипом Мандельштамом. В 1916 году они вновь встретились в Петербурге. Мандельштам приезжал в Москву несколько раз, они переписывались и посвящали друг другу стихи. Цветаева — 10 стихотворений, а Мандельштам — три. Потом они встретились в Александрове, где Цветаева гостила у сестры. Что произошло между ними, так и осталось тайной, но оттуда Мандельштам буквально бежал в Крым. И больше с Цветаевой встреч не искал, в Москву не приезжал. Позже они почти не поддерживали связь, а после эмиграции Цветаевой их отношения переросли в неприязнь. В 1922 году Мандельштам написал статью в «Литературной Москве», где очень резко и негативно отзывался о Цветаевой, но Марина эту статью не увидела. Больше Мандельштам о Цветаевой не писал, зато называл себя «антицветаевцем». Сама же Цветаева вспоминала Мандельштама и в 1926 году написала «Мой ответ Осипу Мандельштаму», а в 1931-м — мемуарный очерк «История одного посвящения». Она всегда высоко отзывалась о его творчестве, однако свою неприязнь к самому Мандельштаму не скрывала.

Ты запрокидываешь голову

Затем, что ты гордец и враль.

Какого спутника веселого

Привел мне нынешний февраль!

Преследуемы оборванцами

И медленно пуская дым,

Торжественными чужестранцами

Проходим городом родным.

Чьи руки бережные нежили

Твои ресницы, красота,

И по каким терновалежиям

Лавровая твоя верста…—

Не спрашиваю. Дух мой алчущий

Переборол уже мечту.

В тебе божественного мальчика, —

Десятилетнего я чту.

Помедлим у реки, полощущей

Цветные бусы фонарей.

Я доведу тебя до площади,

Видавшей отроков-царей…

Мальчишескую боль высвистывай,

И сердце зажимай в горсти…

Мой хладнокровный, мой неистовый

Вольноотпущенник — прости!

Константин Родзевич

Марина Цветаева слева (второй ряд) и Константин Родзевич справа (второй ряд)

Константин был близким другом мужа Марина Цветаевой. После Гражданской войны он также оказывается в Праге с другими белыми офицерами. И в 1923 году знакомится с Мариной Цветаевой, с которой у них завязывается роман. Новая влюбленность по-настоящему вдохновила поэтессу, и за три месяца Цветаева написала 90 стихотворений. Уже после расставания она создала одно из самых великих своих произведений и отправила последнюю записку Родзевичу. «Я ухожу от Вас, любя Вас всей душой… Все это будет Поэмой Конца…» В конце жизни она будет вспоминать, что эта любовь была самой главой в ее жизни. Константин Родзевич стал героем поэм Марины Цветаевой «Поэма Горы» и «Поэма Конца».

Прости меня! Не хотела!

Вопль вспоротого нутра!

Так смертники ждут расстрела

В четвертом часу утра

За шахматами… Усмешкой

Дразня коридорный глаз.

Ведь шахматные же пешки!

И кто-то играет в нас.

Кто? Боги благие? Воры?

Во весь окоем глазка —

Глаз. Красного коридора

Лязг. Вскинутая доска.

Махорочная затяжка.

Сплев, пожили значит, сплев.

…По сим тротуарам в шашку

Прямая дорога: в ров

И в кровь. Потайное око:

Луны слуховой глазок…

И покосившись сбоку:

 — Как ты уже далек!

Борис Пастернак

Пастернак и Цветаева несколько раз встречались в молодости, но не обращали внимания друг на друга. Однако когда в 1922 году Пастернак прочитал ее книгу «Версты», это настолько его поразило, что он написал ей в Прагу. С этого момента зародился их многолетний платонический роман в письмах. Они нашли друг в друге родственные души и переписывались до 1935 года. Цветаева называла Пастернака «братом в пятом времени года, шестом чувстве и четвертом измерении». Они поддерживали друг друга, признавались друг другу в любви, идеализировали друг друга и мечтали о возможном общем будущем. Любовь и почти поклонение Цветаевой перед Пастернаком, безусловно, оказало большое влияние на творчество и ее отзывы на его произведения: «Пастернак и я, не сговариваясь, думаем над одним и говорим одно».

Встреча все-таки состоялась. В 1935 году они увиделись в Париже, куда Пастернак приехал в составе советской делегации. Цветаева тогда назвала это «невстречей», потому что, когда они оказались друг напротив друга, им было не о чем говорить. Эта «невстреча» до сих пор вызывает вопросы и толкования критиков, историков и литераторов. Некоторые из них утверждают, что Цветаева была огорчена его выступлением, кто-то считает, что Марина усмотрела предательство в его заигрывании с советской властью, другие думают, что она не смогла понять его состояние, депрессию и страх перед будущим в СССР. В любом случае Цветаева была разочарована. Общаться они продолжали до самой смерти Цветаевой, но уже реже и менее эмоционально.

Рас-стояние: версты, мили…

Нас рас — ставили, рас — садили,

Чтобы тихо себя вели

По двум разным концам земли.

Рас-стояние: версты, дали…

Нас расклеили, распаяли,

В две руки развели, распяв,

И не знали, что это — сплав

Вдохновений и сухожилий…

Не рассорили — рассорили,

Расслоили…

Стена да ров.

Расселили нас как орлов —

Заговорщиков: версты, дали…

Не расстроили — растеряли.

По трущобам земных широт

Рассовали нас как сирот.

Который уж, ну который — март?!

Разбили нас — как колоду карт!

Фото: Getty Images

Marie Claire Editorial

София Парнок и любовь всей ее жизни

София Парнок и любовь всей ее жизни

София Парнок и любовь всей ее жизни

Изображение: архив

Каждая творческая личность имеет свою музу. Она, воплощаясь в реальном человеке, порождает бурю в сердце творца и способствует созданию художественных шедевров. Для великой русской поэтессы Марины Ивановны Цветаевой такой вдохновительницей, любовью и катастрофой в жизни стала София Парнок. Ей посвящено большое количество известных стихов, цитируя которые многие даже не представляют адресата обращения.

Сонечка увидела свет в августе 1885 в Таганроге. Ее отец, Яков Соломонович Парнох (таково истинное звучание этой фамилии) был почетным гражданином города и владельцем аптеки, где сам трудился провизором. Мать, Александра Абрамовна, была из числа первого поколения женщин-врачей России. Семейство Парнох было состоятельным и входило в интеллектуально-культурную городскую элиту. Их дети получили отличное образование. С ранних лет они обучались музыкальной грамоте, чтению, изучали немецкий и французский языки.

Соня была старшим ребенком в семье. С рождением близнецов Валентина и Елизаветы, появившихся спустя 10 лет после Софии, связана трагедия в благополучной жизни семьи. Александра Абрамовна, подарив жизнь своим потомкам, умерла во время родов. Через некоторое время отец сочетался браком с гувернанткой, которая практически сразу вызвала неприязнь у Сони. Это привело к появлению отчуждения и холодным отношениям отца со старшей дочкой, для которой жизнь в родном доме стала тяжелейшей ношей.

С раннего возраста Соня стала писать стихи, в которых после смерти матери изливала всю свою боль и тоску. Вероятно, с того времени у замкнутой и своенравной девочки в глазах появилась трагическая безысходность, которая осталась с ней на всю оставшуюся жизнь.

После окончания с золотой медалью Женской Мариинской гимназии в Таганроге София в 1903 отправилась в Женевскую консерваторию. Стихи периода ученичества остались в поэтических строках и набросках, записанных в тетрадях. В течение года она обучалась в Швейцарии, в Женевской консерватории, научившись великолепно играть на фортепиано. Вернувшись в Россию, София в Петербурге предприняла попытку продолжить свое музыкальное образование. Но спустя некоторое время поняла, что профессионально заниматься музыкой она не хочет. В 1905 она оставила городскую консерваторию. Не пошла на пользу и ее учеба на юридическом факультете Бестужевских курсов, которые девушка не закончила. К этому времени относится ее кратковременная страсть к Надежде Поляковой, которая быстро остыла, чуть было не завершившись трагедией.

Вскоре София и известный литератор Владимир Волькштейн сочетались законным браком по иудейским канонам.

Однако совместная жизнь была кратковременной. Молодая женщина вновь стала искать утешения у подруг.

Перед Первой мировой литературный салон критика Аделаиды Герцык считался местом, где собирались талантливые московские поэтессы. Там и повстречались Цветаева и Парнок. 23-летняя Марина была замужем за любящим ее Сергеем Эфроном, имела двухлетнюю дочку Ариадну.

В гостиной, куда вошла София, Цветаева полулежала в кресле. Аромат дорогих сигарет и изысканных духов, бело-черное одеяние, подчеркивающее противоречивость личности, грациозные движения, властные губы, резко очерченный подбородок – все это сразу привлекло внимание Марины. Очарование исходило от притягательной ауры греха, нежного хрипловатого голоса, соблазнительного взгляда зовущих глаз, трепетного движения изящных пальчиков Софии, которыми она доставала платок из сумочки. Против всего этого Цветаева устоять не могла. Зажженная спичка, поднесенная к сигарете незнакомки, стала началом их бурного романа.

Марина была представлена гостье в качестве названной дочери хозяйки салона. После этой встречи было несколько безудержных лет, когда сердце буквально неслось вскачь в неведомую даль.

Однажды Марина увидела Софию, которая каталась на извозчике с симпатичной девицей. Пламя негодования охватило поэтессу, укрепив ее любовные чувства. В это время ею было создано первое произведение, посвященное подруге, а также пришла уверенность в том, что сердце Сони должно всецело принадлежать ей одной.

Мне кажется, нам было бы с тобой
Так нежно, так остро, так нестерпимо…
Не оттого ль в строптивости тупой,
Не откликаясь, ты проходишь мимо?

И лучше так! Пускай же хлынет мгла
И ночь разверзнется ещё бездонней —
А то я умереть бы не могла:
Я жизнь пила бы из твоих ладоней!

Какие б сны нам снились наяву,
Какою музыкой бы нас качало —
Как лодочку качает у причала!..
Но полно. Проходи. Я не зову.

Невзирая на общественное мнение, зимой 1915 молодые женщины отправились в путешествие, посетив Ростов, Коктебель, Святогорье. Цветаева не обращала ни на кого внимания, считая себя не такой, как все.

А Сергей Эфрон терпеливо ожидал, когда пагубная страсть остынет. Не дождавшись, отправился воевать. В это время Марина написала цикл стихотворений под недвусмысленным названием «Подруге», в которых откровенно признавалась Софии в любви. Это может показаться странным, но Цветаева искренне любила и своего супруга, переживала за него.

И хотя к моменту встречи с Парнок Марина уже была матерью, однако ощущала себя дитем, которому недостает нежности. Она существовала в собственном иллюзорном поэтическом мире. Вероятно, не познав истинной страсти с супругом, Цветаева с легкостью вступила в интимные отношения с эротичной женщиной с наклонностями лесбиянки, которая стала для нее и опытной любовницей, и нежной матерью.

В тот период Парнок и Цветаева были признанными авторами, стихи которых активно публиковались. Естественно, что между ними возникло творческое соперничество. Поначалу София пыталась сдерживаться, ставя на первое место удовлетворение желаний плоти. Но постепенно теперь уже у Марины стали прослеживаться мрачные нотки, которые касались любимой подруги. Но все же она продолжала считать, что любовь мужчин скучна и неинтересна, и предаваться неге в квартире, специально снятой для этих целей на Арбате.

Но связь во грехе будущего не имеет. Она обречена. Так произошло у Цветаевой и Парнок. Зимой 1916 в гостях у Марины был Осип Мандельштам, с которым она гуляла по городу, читала ему новые стихотворения, обсуждала творчество собратьев по литературе. А потом Поэтесса пришла к подруге, у которой застала другую женщину. Нестерпимая боль пронзила сердце Цветаевой, которая, тем не менее, гордо, ни слова не сказав, покинула квартиру.

Марина внешне показывала равнодушие к случившемуся. Она хладнокровно отнеслась и к известию о смерти Софии. Однако это была только видимость. Как известно, от прошедших событий убежать нельзя.

Расставшись с Цветаевой, Парнок имела любовные связи с несколькими дамами. Одна из них – Нина Веденеева, отношения с которой оставили след в замечательных поэтических произведениях Софии, и на руках которой у нее разорвалось сердце. Однако память о Марине была жива, о чем свидетельствует фото Цветаевой, стоявшее до последнего дня у кровати Парнок.

Приглашаем на наш Телеграм-канал.

Автор: Эдуард Блокчейн, для IsraLove

Ещё по теме: любовь, евреи-поэты, Марина Цветаева, София Парнок


Дама сердца Марины Цветаевой // Jewish.Ru — Глобальный еврейский онлайн центр

Поэтесса Софья Парнок была первой женщиной, которую яростно, без оглядки на общественное мнение и чувства своего молодого мужа полюбила Марина Цветаева. Их отношения длились полтора года и оставили глубокий след в творчестве Цветаевой. Она посвятила Парнок множество стихов, которые знают и цитируют все, порой даже не представляя, к кому они были обращены.

Софья Парнох (именно так изначально писалась ее фамилия), вошедшая в историю отечественной литературы под именем «русская Сафо», родилась 11 августа 1885 года в Таганроге в состоятельной еврейской семье. Ее отец Яков Соломонович, провизор по профессии, содержал аптеку. Стихи Соня писала с детства. Мать ее умерла довольно рано, после родов близнецов – Валентина, будущего танцора, хореографа, поэта и переводчика, и Елизаветы, ставшей впоследствии детской поэтессой и переводчицей. Вскоре отец женился во второй раз, отношения с мачехой у Сони не сложились. Одиночество, отчужденность, замкнутость в своем собственном мире стали постоянными спутниками задиристой крутолобой девчонки с копной непокорных кудрей и каким-то странным, устремленным в вечность, взглядом.

Окончив таганрогскую Мариинскую гимназию, Парнок уехала получать музыкальное образование в Женеву. Ее личная жизнь с самого начала складывалась непросто: брак с литератором Владимиром Волькенштейном, заключенный по всем еврейским законом в синагоге, быстро распался. После развода, последовавшего в 1909 году, свой взор обращала исключительно на женщин. «Я никогда не была влюблена в мужчину», – напишет она позже. Опубликованный вскоре первый сборник начинающей поэтессы был посвящен Надежде Поляковой – ее женевской подруге. Вернувшись в Россию, Парнок зарабатывала главным образом литературным трудом: помимо собственных стихов публиковала также переводы с французского. Под псевдонимом «Андрей Полянин» выходили ее критические статьи.

Знакомство Парнок с Цветаевой, которая к тому времени была замужем и имела дочь, случилось в октябре 1914-го в одном из литературных салонов. Подробности их первой встречи, восстановленные по мемуарам очевидцев, приводит в книге «Жизнь и творчество русской Сафо» американская исследовательница Диана Льюис Бургин: «Парнок вошла в гостиную в черной куртке с крылатым воротником. Огонь потрескивал за каминной решеткой, в воздухе пахло чаем и духами White Rose. Почти сразу кто-то подошел к Парнок и сказал, что здесь молодая поэтесса, с которой ей следует познакомиться. Когда она встала, то заметила молодую женщину с короткими вьющимися светлыми волосами, которая “беспричинным движением” поднялась приветствовать ее».

Их окружили гости, и кто-то сказал в шутливом тоне: «Знакомьтесь же, господа!» Парнок вложила свою руку в руку Цветаевой «движеньем длинным», и «нежно в ее ладони помедлил осколок льда». Цветаева «полулежала в кресле, вертя на руке кольцо», а когда Парнок «вынула папиросу», Цветаева, инстинктивно войдя в роль рыцаря, «поднесла ей спичку». Парнок, судя по всему, была первой (но далеко не последней) женщиной в жизни Цветаевой. Сочетание женственности, мальчишеской ребячливости и неприступности, которое Цветаева увидела в Парнок, неудержимо влекло ее, не говоря уже о таинственном и романтическом ореоле греховности, окружавшем репутацию этой женщины:

И лоб Ваш властолюбивый
Под тяжестью рыжей каски,
Не женщина и не мальчик,
Но что-то сильнее меня!

Многие исследователи творчества Цветаевой трактуют историю ее взаимоотношений с Парнок, следуя стереотипной точке зрения о «сапфической любви». Они представляют Парнок мужеподобным зловещим соблазнителем, а Цветаеву – жертвой соблазна. Бургин, однако, с подобной трактовкой не согласна. Цветаева воспринимала именно себя как олицетворение активного, мужского (мальчишеского) начала в отношениях с Парнок, считает исследовательница: «Цветаева настойчиво изображает обходительным и льстивым возлюбленным могущественного создания. Она видит себя рыцарем, который стремится совершить героические, романтические и безрассудные подвиги, чтобы добиться благосклонности своей таинственной дамы». Знаменитое стихотворение Цветаевой «Под лаской плюшевого пледа», превращенное впоследствии в романс, который так проникновенно поет Лариса Огудалова Паратову в фильме «Жестокий романс», посвящено именно Парнок:

В том поединке своеволий

Кто в чьей руке был только мяч?

Чье сердце – Ваше ли, мое ли

Летело вскачь…

Парнок сразу же распознала талант Цветаевой, безоговорочно полюбила ее дар, заботливо воспитывала и лелеяла его, никогда не переставая его ценить. Не исключено, что к этому великодушному и благородному отношению примешивалось чувство невольной зависти к поэтическому дару юной подруги, но Парнок умело управляла своими эмоциями и мудро воздерживалась от прямого литературного состязания с Цветаевой.

А как же отнесся к сердечной страсти Цветаевой ее муж Сергей Эфрон, за которого она вышла по сильной, самозабвенной любви еще зимой 1912 года, когда ей было 20 лет? Он, судя по всему, решил переждать это увлечение, поняв всю его серьезность, не мешал подругам и тщательно избегал показываться им на глаза. В конце концов он ушел братом милосердия на действующий фронт. Цветаева продолжала сильно любить его и в то же время не могла жить без Парнок. Она очень страдала от такой душевной раздвоенности, но была не в силах что-либо сделать.

В любви Цветаевой и Парнок с самого начала присутствовала обреченность, ожидание трагического исхода. Оба поэта (Цветаева не любила слово «поэтесса» и всегда называла себя поэтом), испытывая поначалу огромное счастье, в глубине души чувствовали близость финала. Цветаева сравнивала себя с андерсеновским Каем, а Парнок – со Снежной Королевой. Спустя год все повисло на волоске: Парнок вздыхала о новой «роковой госпоже», которую она намеревалась где-то встретить, а Цветаева в стихах уже давно предупреждала ее, что «твоя душа мне встала поперёк». Кстати, одна из песен в фильме «Ирония судьбы», которую за Надю поет Пугачева, написана на еще одно стихотворение Цветаевой, обращенное всё к той же Парнок:

Вечерние поля в росе,

Над ними – вороны.

Благословляю Вас на все

Четыре стороны.

Нужна была только искра, чтобы эта бочка с порохом взорвалась. Как всегда в подобных случаях, повод оказался ничтожным. Окончательный разрыв произошел зимой 1916 года. В феврале в Москву приехал молодой Осип Мандельштам, которым платонически увлеклась Цветаева. Два дня они бродили по Москве: Марина показывала ему свой родной город и отдыхала душой. Когда он уехал обратно в Петербург, Цветаева пришла на Арбат к Парнок. Выяснилось, что за «два мандельштамовых дня» всё было кончено: «У той на постели уже сидела другая – очень большая, толстая, черная». Марина молча развернулась и ушла. А Парнок вскоре уехала в Крым. С того дня Цветаева тщательно вычеркивает из памяти всё, что было связано с Парнок. Цикл посвященных ей стихов она назвала поначалу «Ошибка», и только во второй редакции он стал называться «Подруга».

Октябрьский переворот Софья Парнок встретила нейтрально. Обращаясь к брату, который звал ее за границу, в Париж, она ответила строками одного из стихотворений: «За морем веселье, да чужое, / А у нас и горе, да свое». По сути Парнок всегда была и оставалась, как свидетельствовали знавшие ее, «литературным пролетарием». Заставляла себя много переводить. Вместе с Пастернаком входила в кооперативное издательство «Узел», которое доходов не приносило, а в 1928 году и вовсе разорилось. Оказавшись без литературной компаний, Софья всё более замыкалась в себе, общалась с немногими близкими людьми.

После Цветаевой у Парнок было еще несколько романов, последний – уже перед самой смертью, когда поэтесса была тяжело больна. Ее «седой музой» стала Нина Веденеева, героиня последнего цикла ее стихов. Сердце Парнок буквально не выдержало переживаний закатной любви. На руках у Веденеевой она и скончалась в августе 1933 года в подмосковном селе Каринском. Хоронили ее бедно, в плохо сколоченном гробу на Введенском кладбище в Москве.

А тот роман двух великих поэтов оставил нам, среди прочего, прекрасные стихи Цветаевой, которые со временем ничуть не опошлились и звучат всё так же возвышенно и романтично:

Мне нравится, что вы больны не мной,

Мне нравится, что я больна не вами,

Что никогда тяжелый шар земной

Не уплывет под нашими ногами. ..


Тайна отношений марины цветаевой и софии парнок. Парнок софия яковлевна

Софья Парно к (1885-1933). Настоящее имя — София Яковлевна Парнох, поэтесса, вошедшая в историю отечественной литературы под именем Русской Сафо, родилась 12 августа 1885 года в Таганроге в семье аптекаря. Ранняя смерть матери, второй брак отца сделали ее отношение к семейной жизни нетерпимым.
Стихи Парнок начала писать с раннего возраста. Многочисленные странности юной Софьи (экстравагантность вкусов в одежде, излишняя эмоциональность…) отчуждали ее от «общества», обрекали на одиночество.

Первый лесбийский роман Парнок с Надеждой Поляковой начался очень рано, в 16-летнем возрасте, и длился около 5 лет. После его печального финала Парнок уезжает в Женеву. По возвращению в Россию краткий брак Парнок с В. Волькенштейном не изменил ее лесбийской сущности.

Одним из самых ярких событий жизни Парнок стал необычайный по силе и напряжению чувств короткий роман с Мариной Цветаевой, начавшийся в 1914 году.

В 20-х годах, на которые приходится период московской жизни Парнок, поэтесса сближается с профессором Московского университета Ольгой Николаевной Цубербиллер, которая была ее подругой в течение десяти лет, прожитых вместе.

Удивительной любовной вспышкой незадолго до смерти Парнок стала ее случайная встреча с физиком Ниной Евгеньевной Веденеевой. Софья Парнок почувствовала полноту счастья, ощутила огромный прилив творческих сил. Стихи, посвященные Веденеевой, стали высшим достижением лирики Парнок, вошли в золотой фонд русской любовной поэзии Серебряного века. На этом великом творческом взлете жизнь Парнок неожиданно оборвалась в маленькой подмосковной деревне 25 августа 1933 года.


Взгляд прозрачен твой и тих, —
Знаю, у девичьей спаленки
Не бродил еще жених.

Век за веком тропкой стоптанной
Шли любовников стада,
Век за веком перешептано
Было сладостное «да».

Будет час и твой, — над участью
Станет вдруг чудить любовь,
И предчувствие тягучестью
Сладкою вольется в кровь.

Вот он — милый! Ты указана
— Он твердит — ему судьбой.
Ах, слова любви заказаны,
Как заигран вальс пустой!

Но тебе пустоговоркою
Милого не мнится речь:
Сердцем ты — дитя незоркое,
Лжи тебе не подстеречь.

Ты не спросишь в ночи буйные,
Первой страстью прожжена,
Чьи касанья поцелуйные
Зацеловывать должна…

Туго сложен рот твой маленький,
Взгляд прозрачен твой и тих,-
Знаю, у девичьей спаленки
Не бродил еще жених.

ЕКАТЕРИНЕ ГЕЛЬЦЕР

И вот она! Театр безмолвнее
Невольника перед царем.
И палочка взвилась, как молния,
И вновь оркестра грянул гром.

Лучи ль над ней свой блеск умножили,
Иль от нее исходит день?
И отрок рядом с ней -не то же ли,
Что солнцем брошенная тень?

Его непостоянством мучая,
Носок вонзает в пол и вдруг,
Как циркулем, ногой летучею
Вокруг себя обводит круг.

И, следом за мгновенным роздыхом,
пока вскипает страсть в смычках,
Она как бы вспененным воздухом
Взлетает на его руках…

Так встарь другая легконогая
— Прабабка «русских Терпсихор» —
Сердца взыскательные трогая,
Поэта зажигала взор.

У щеголей не те же чувства ли,
Но разочарованья нет:
На сцену наведен без устали
Онегина «двойной ларнет».
26 октября 1915

САФИЧЕСКИЕ СТРОФЫ

Эолийской лиры лишь песнь заслышу,
Загораюсь я, не иду — танцую,
Переимчив голос, рука проворна, —
Музыка в жилах.

Не перо пытаю, я струны строю,
Вдохновенною занята заботой:
Отпустить на волю, из сердца вылить
Струнные звоны.

Не забыла, видно, я в этой жизни
Незабвенных нег незабвенных песен,
Что певали древле мои подруги
В школе у Сафо.

САФИЧЕСКИЕ СТРОФЫ

Слишком туго были зажаты губы.
— Проскользнуть откуда могло бы слово?
Но меня позвал голос твой — я слышу —
Именем нежным.

А когда, так близки и снова чужды,
Возвращались мы, над Москвой полночной
С побережий дальних промчался ветер, —
Морем подуло…

Ветер, ветер с моря, один мой мститель,
Прилетит опять, чтобы ты, тоскуя,
Вспомнил час, когда я твое губами
Слушала сердце.

Парнок Sofia Parnok Карьера: Поэт
Рождение: Россия» Ростовская область» Таганрог, 30.7.1885
Парнок (настояшая фамилия — Парнох) — Волькенштейн Софья Яковлевна-русская поэтесса, переводчица, литературный критик. Автор сборников»Стихотворения» 1916 год, «Розы Пиэрии», «Лоза» 1923 г, переводов сфранцузского и немецкого. Часто писала «сапфической» строфой.Близкий друг Марины Ивановны Цветаевой. Ей посвящен цикл цветаевскихстихов «Подруга».

Как становятся поэтами? Божиим созволением? Игрою случая? Своеволием звезд, хохот которых перепутывает и сбивает прочтение предопределений и отрезков пути? Сложно вымолвить, сложно углядеть и распутать клубок ни противоречий, нет, а чего то больше сложного и ясного уже только на той Высоте, которая недосягаема с Земли, как не тяни к ней руки! Как становятся поэтами? Никто не знает, хотя написано тысячи строк об этом. Добавлю к многотомной эпопее ещё немного. О той, которую называли «русской Сафо».

Софья Яковлевна Парнох стала Поэтом вскоре вслед за тем того, как разорвала нити опутывающей ее Любви. Она и до этого, конечно, писала вирши, и крайне неплохие, выступала в печати с критическими литературными обзорами под псевдонимом Андрей Полянин Но настоящее море поэзии хлынуло к ее ногам, когда она отпустила Любовь на свободный ветер, следуя евангельской притче: «Отпусти хлеб свой плыть по водам». Она мучительно отпустила то, что хотелось ей удерживать, может быть, вечность при себе и своей душе и получила взамен Дар, тот, что может определить Человека Творящего за пределами грани греха и безгрешности

Софья Парнох родилась 30 июля 1885 года, в Таганроге, в семье аптекаря. Мать ее умерла достаточно юный, после этого родов близнецов, Валентина и Елизаветы. Сонечке было в то время всего шесть лет! Отец ее, Яков Парнох, (начав литературную занятие, поэтесса и критик почла за благо придать фамилии больше изысканную форму — Парнок, чем то напоминавшую ей наименование легендарного Парнаса — автор) дядя довольно независимых взглядов и жесткого нрава, вскоре женился вторично.

Отношения с мачехой, да и с отцом, у Сони не сложились. Одиночество, отчужденность, замкнутость в своем собственном мире, были постоянными спутниками задиристой, крутолобой девочки с копною непокорных кудрей и каким то странным, зачастую уходящим в себя взглядом. Она сильно недурственно играла на фортепиано, усердно занималась, по ночам разбирая трудные партитуры опер, клавиры, сонатины Моцарта и скерцо Листа. Легко играла «Венгерскую рапсодию». Таганрогскую гимназию окончила Соня с золотою медалью, и в 1903 — 1904 году уехала в Женеву. Там училась в консерватории, по классу фортепиано. Но музыкантом зачем — то не стала. Елена Калло о несостаявшейся пианистке — музыкантше Соне Парнок пишет так: «Несомненно, у Парнок был мелодический дар, больше того, позволительно изречь, что аккурат посредством музыку она ощущала мир. Недаром потрясение, испытанное от звуков органа в католическом храме, пробудило в ней творческую стихию в ранней юности (стихотворение «Орган»). С развитием поэтического мастерства все очевидней становилась музыкальность ее стиха, к которому полностью приложимы собственно музыкальные характеристики: длительность, модуляции, смена лада, рифма звучит то в терцию, то интервал меняется, вибрация утонченного ритма. .. Эти свойства проявились не только в зрелом ее творчестве, но значительно ранее:

Где море? Где небеса? Вверху ли, внизу?

По небу ль, по морю ль тебя я везу,

Моя дорогая?

Отлив. Мы плывем, но не слышно весла,

Как подобно как от берега нас отнесла

Лазурь, отбегая.

Был час.- Или не был? — В часовенке гроб,

Спокойствием облагороженный лоб, —

Как чудно далек он!

Засыпало память осенней листвой.

О радости ветер лепечет и твой

Развеянный локон.

София Парнок сберегла музыку «внутри себя». Это немало дало ей, как Поэту. Вернувшись в Россию поступила на Высшие женсие курсы и юридический факультет университета. Страстно увлекла ее и другая стихия — литература. Переводы с французского, пьесы,

шарады, скетчи и начальный.. беспомощный цикл стихов, посвященный Надежде

Павловне Поляковой — ее женевской любви.

Софья Яковлевна сильно раньше времени уяснила эту свою странную странность,различие от обычных людей. «Я ни при каких обстоятельствах не была влюблена в мужчину»напишет она позже М.Ф. Гнесину, другу и учителю. Ее притягивали ипривлекали женщины. Что это было? Неосознанная тяга к материнскомутеплу, ласке, нежности, которой не хватало в детстве, по которой тосковала ее суть человеческая, какой-то комплекс незрелости, развившийся в тяга и порок позднее, или нечто другое, больше загадочное и так до сих пор — непознанное? Ирина Ветринская, исследующая проблему «женской» любви достаточно давнехонько, и посвятившая этому много статей и книг, пишет по этому поводу следующее: » Психатрия классифицирует это, как невроз, но я предерживаюсь совсем противоположного мнения: лесбиянка — это дама с необычайно развитым чувством собственного «я». Ее партнерша — это ее свой зеркальный образ; тем, что она делает в постели, она говорит:» Это я, а я — это она. Это и есть высшая уровень любви женщины к самой себе.» (И. Ветринская. Послесловие к книге «Женщины, которые любили.. Женщин.» М. «ОЛМА -ПРЕСС» 2002 год. ) Мнение спорное, быть может, но не лишенное оснований, и объясняющее многое в этом странном и загадочном явлении — «женской» любви.

Не скрываюшая своих природных наклонностей от общества и не стыдящаяся их, — надо думать, для этого нужно было немалое мужество, согласитесь!- Софья Яковлевна, тем не менее, осенью 1907 года, вскоре вслед за тем возвращения из Женевы в Россию, выходит замуж за В. М. Волькенштейна — известного литератора, теоретика драмы, театроведа. Через полтора года, в январе 1909, супруги расстаются по инициативе Софьи Яковлевны. Официальной причиной развода стало ее самочувствие — невозможность располагать детей. С 1906 года Софья Яковлевна дебютировала в журналах «Северные записки», «Русское богатство» критическими статьями, написанными блестящим остроумным слогом. Парнок своим талантом проворно завоевала внимательность читателей, и с 1910 года была уже постоянным сотрудником газеты «Русская молва», ведущей ее художественного и музыкально — театрального раздела. К тому же она все время занималась самообразованием и крайне требовательно относилась к себе. Тем самым, не могла не притянуть внимания многих. Вот что она писала Л. Я. Гуревич, близкой подруге, в откровенном письме 10 марта 1911 года: «Когда я оглядываюсь на мою существование, я испытываю неловкость, как при чтении бульварного романа… Все, что мне бесконечно отвратительно в художественном произведении, чего ни при каких обстоятельствах не может быть в моих стихах, явно, где-то есть во мне и ищет воплощения, и вот я смотрю на мою бытие с брезгливой гримасой, как джентльмен с хорошим вкусом смотрит на чужую безвкусицу» А вот в другом письме тому же адресату: «Если у меня есть одаренность, то она аккурат такого рода, что без образования я ничего с ней не сделаю. А между тем случилось так, что я начала капитально считать о творчестве, без малого ничего не читав. То, что я должна была бы прочитать, я не могу уже в настоящий момент, мне тоскливо… Если есть думка, она ничем, помимо себя самой, не вскормлена. И вот в единственный пригожий день за душой ни гроша и будешь строчить сказки и больше ничего» Сказки ее не устраивали. Она предпочитала оттачивать остроту ума в критических статьях и музыкальных рецензиях. Впрочем, не ядовитых.

«По долгу службы» Софье Яковлевне зачастую приходилось посещать театральные премьеры и — литературно — музыкальные салонные вечера. Она любила светскость и яркость жизни, привлекала и приковывала к себе чуткость не только неординарностью взглядов и суждений, но и внешним видом: ходилав мужских костюмах и галстуках, носила короткую стрижку, курила сигару На одном из таких вечеров, в доме Аделаиды Казимировны Герцык — Жуковской, 16 октября 1914 года, Софья Парнок и встретилась с Мариной Цветаевой.

Вот какою видели Марину Цветаеву — Эфрон в то время ее современницы: «…Очень красивая особа, с решительными, дерзкими, до нахальства, манерами… богатая и жадная, вообще, несмотря на вирши, — женщина — кулак! Муж ее — пригожий, горемычный хлопчик Сережа Эфрон — туберкулезный

чахоточный». Так отозвалась о ней в своем дневнике 12 июля 1914 года Р.М. Хин-Гольдовская, в чьем доме жили некоторое время семейство Цветаевой и сестры мужа». Позоева Е.В. оставила такие воспоминания: «Марина была крайне умна. Наверное, крайне талантлива. Но джентльмен она была ледяной, жесткий; она никого не любила…. Часто она появлялась в черном… как королева… и все шептали: «Это Цветаева… Цветаева пришла…»»). В декабре 1915 года роман с Парнок уже — в самом разгаре. Роман особенный и захвативший сию минуту обеих. По силе взаимного проникновения в души дружбан друга — а раньше всего это был роман душ, это было похоже на ослепительную солнечную вспышку. Что искала в таком необычном чувстве Марина., тогда ещё не бывшая до того известной поэтессой? Перечитывая документы, исследования Николая Доли и Семена Карлинского, посвященные этой теме, я все сильнее убеждалась только в том, что Марина Цветаева, будучи по натуре страстной и властной, аналогично тигрице, не могла до конца удовлетвориться только ролью замужней женщины и матери. Ей нужна была созвучная личность, над которой она могла бы властвовать безраздельно — гласно ли, негласно, открыто ли скрыто ли — неважно!

Властвовать над стихами, рифмами, строками, чувствами, душой, мнением, движением ресниц, пальцев, губ, или какими то материальными воплощениями — выбором квартиры, гостиницы для встречи, подарка или

спектакля и концерта, которым стоит довести до конца вечер

Она с удовольствием дала Софье Яковлевне «ведущую» на первостепеннный воззрение образ в их странных отношениях. Но только — на основополагающий воззрение.

Влияние Марины на Софью Парнок, как персона и Поэта, было в такой степени всеобъемлющим, что сравнивая строки их стихотворных циклов, написанных без малого в то же время, разрешено выискать общие мотивы, похожие рифмы, строки и темы. Власть была неограниченна и велика. Подчинение — также!

На страницах маленький статьи биографического плана не крайне уместно изрекать о литературных достоинствах и недостатках творчества Софьи Парнок или Марины Цветаевой. Я и не буду работать этого. Скажу только, что Софья Парнок, как Поэт лирический, достигла в этих своих стихотворениях, посвященных ее мучительному чувству к Марине и разрыву с ней, таких высот, которые ставят ее на равных с такими личностями в Поэзии, как Мирра Лохвицкая, Каролина Павлова или более того Анна Андреевна Ахматова. Почему я так говорю?

Дело в том, что, на мой точка зрения, Парнок, как Поэтесса немалой величины, ещё неразгаданной нами в эти дни, своими стихами, смогла выказать сущность Духа Поэта, а как раз то, что Он — если истиненн, конечно, — то, владеет всеми тайнами человеческой души, независимо от пола, возраста и более того, быть может, накопленных жизненных впечатлений. Вот одно из стихотворений, написанных Софьей Парнок в 1915 году, в разгар романа, в «коктебельское лето», когда к их мучительному роману, прибавилась жгучесть чувства Максимилиана Волошина к Марине — чувства внезапного и достаточно сложного, (поощряемого Мариной, кстати):

Причуды мыслей вероломных

Не смог дух алчный превозмочь, —

И вот, из тысячи наемных,

Тобой дарована мне темное время суток.

Тебя учило безразличье

Лихому мастерству любви.

Но внезапно, привычные к добыче,

Объятья дрогнули твои.

Безумен воззрение, тоской задетый,

Угрюм ревниво сжатый губы, —

Меня терзая, мстишь судьбе ты

За опоздалый мой приход.

Если б не был исследователями метко обозначен адресат этого стихотворения — Марина Цветаева, то разрешено было бы помыслить, что речь идет о любимом человеке, любимом мужчине.. Но какая в сущности отличалка? Главное, дядя — Любимый

Они рисковали, но не боялись эпатировать среда, провели вкупе в Ростове рождественские каникулы 1914-15 гг. Семья Марины и ее мужа, Сергея Эфрона, об этом знала, но свершить ничего не могла! Вот одно из писем Е. О. Волошиной к Юлии Оболенской, мало характеризующее ту нервную обстановку, что сложилась в доме Цветаевых — Эфрон.

(*Е. О.Волошина была близкой подругой Елизаветы Эфрон (Лили), сестры мужа Цветаевой. — автор) Волошину беспокоило, как отнесется к происходящему Сергей Эфрон: «Что Вам Сережа наговорил? Почему Вам ужасно за него? (. ..) Вот сравнительно Марины страшновато: там занятие пошло вовсе серьезно. Она куда-то с Соней уезжала на немного дней, держала это в большом секрете. Соня эта уже поссорилась со своей подругой, с которой совместно жила, и наняла себе отдельную квартиру на Арбате. Это все меня и Лилю весьма смущает и тревожит, но мы не в силах сломать эти чары». Чары усиливались в такой степени, что была предпринята совместная поездка в Коктебель, где Цветаевы проводили лето и раньше. Здесь в Марину безответно и пылко влюбляется Макс Волошин, как уже упоминалось. Идут бесконечные разбирательства и споры между Мариной и ее подругой.

Софья Парнок испытывает муки ревности, но Марина, впервой проявив «тигриную суть», не подчиняется робким попыткам отдать ее в русло прежнего чувства, принадлежавшего только им, двоим Не тут — то было!

Марина, изменчивая, как истинная дочка моря, (*Марина — морская — автор.) поощряла ухаживания Волошина, всей душой страдала и тревожилась о муже, уехавшем в марте 1915 года на фронт с санитарным поездом. Она писала Елизавете Яковлевне Эфрон в откровенном и теплом письме летом 1915 года: «Сережу я люблю на всю бытие, он мне близкий, ни при каких обстоятельствах и никуда я от него не уйду. Пишу ему то всякий, то — сквозь день, он знает всю мою существование, только о самом грустном я стараюсь строчить реже. На сердце — вечная нелегкость. С нею засыпаю, с нею просыпаюсь».

«Соня меня весьма любит,- говорится дальше в письме,- и я ее люблю — это постоянно, и я от нее не смогу оставить. Разорванность от дней, которые нужно разделять, сердце все совмещает». И сквозь немного строк: «Не могу действовать больно и не могу не делать». Боль от необходимости избирать между двумя любимыми людьми не проходила, отражалась и в творчестве, и в неровности поведения.

В цикле стихов » Подруга» Марина пытается обвинить Софью в том, что она ее завела в такие «любовные дебри».. Пытается порвать отношения, предпринимает немного резких попыток. Михаилу Кузьмину она так описывает финал ее любовного романа с Софьей Яковлевной: » Это было в 1916 году, зимой, я в основополагающий раз в жизни была в Петербурге. Я только что приехала. Я была с одним человеком, то есть это была леди — Господи, как я плакала! — Но это не немаловажно! Она ни за что не хотела чтоб я ехала на закат дня. (мелодический вечерок, на котором должен был напевать Михаил Кузьмин — автор) Она сама не могла, у нее болела голова- а когда у нее болит голова она — невыносима. А у меня башка не болела, и мне ужасно не хотелось оставаться дома.»

После некоторых препирательств, во время которых Соня заявляет что «ей жалостно Марину», Цветаева срывается с места и едет на конец дня. Побыв там, она достаточно быстро начинает мыслить вспять к Соне и объясняет: «У меня дома больная подруга». Все смеются: «Вы говорите так, в аккурат у Вас дома нездоровый ребятенок. Подруга подождет».

Я про себя: «Черта с два!»

И в результате — драматический финал не заставил себя ждать: » В феврале 1916 года мы расстались», — писала в том же письме Марина Цветаева. — «Почти что из — за Кузьмина, то есть из — за Мандельштама, тот, что не договорив со мною в Петербурге, приехал договаривать в Москву. (*Вероятно, о романе — автор) Когда я, пропустив два мандельштамовых дня, к ней пришла- основополагающий пропуск за годы, — у нее на постели сидела другая: сильно большая, толстая, черная Мы с ней дружили полтора года. Её я совершенно не помню. То есть не вспоминаю. Знаю только, что ни в жизнь ей не прощу, что тогда не осталась!»

Своеобразным памятником так трагично оборвавшейся любви со стороны Софьи была книжка «Стихотворения», вышедшая в 1916 году и сию минуту запомнившаяся читателям, в свое время всего тем, что говорила Софья Яковлевнв о своем чувстве открыто, без умолчания, полунамеков, шифровки. Ею как бы написан пленительный портрет Любимого Человека, со всеми его — ее резкостями, надрывами, надломами, чуткостью, ранимостью и всеохватной нежностью этой пленяюще страстной души! Души ее любимой Марины. Подруги. Девочки. Женщины. Там было знаменитое теперь:

«Снова на профиль гляжу я твой крутолобый

И грустно дивлюсь странно-близким чертам твоим.

Свершилося то, чего не быть не могло бы:

На пути на одном нам не было места двоим.

О, этих пальцев тупых и коротких мощь,

И под бровью прямой тот самый дико-недвижный око!

Раскаяния,-скажи,-слеза оросила,

Оросила ль его, затуманила ли хоть раз?

Не поэтому ли вражда была в нас взаимной

И страстнее любви и правдивей любви стократ,

Что мы двойника товарищ в друге нашли? Скажи мне,

Не себя ли казня, казнила тебя я, мой брат?

(«Снова на профиль гляжу я твой крутолобый…»)

Любовь необходимо было освобождать. И она отпустила. Жила прошлым воспоминаниями, переплавляла их в вирши, но примерно нее были новые подруги, новые лица: Людмила Эрарская, Нина Веденеева, Ольга Цубильбиллер.

Парнок писала вирши все лучше, все сильнее и тоньше психологически были ее образы, но наступали нисколько не стихотворные времена. Грянула октябрьская смута. Какое — то время Софья Яковлевна жила в Крыму, в Судаке, перебивалась литературной «черной» работой: переводами, заметками. Репортажами. Не прекращала чиркать.

В 1922 году, в Москве, тиражом 3000 экземпляров, вышла ее книги: «Розы Пиэрии» — талантливая стилизация строк Сафо и старофранцузских поэтов. И сборник»Лоза» в тот, что она включила стихотворения за отрезок времени с 1916 по 1923 годы. Встречены они были публикой как будто и недурственно, но как то не до стихов становилось голодной и разоренной России, да и публика изысканная, понимающая ритмичные строфы, основательно «Иных нет, иные — далече»

Софье Яковлевне жилось тяжело, голодно. Чтобы как то выстоять, она вынуждена была заниматься переводами, уроками — платили гроши — и огородничеством.

Силы ей давала влюбленность. Бог посылал ей, грешной, людей, которые ее обожали и были ей преданы душою — таких, как физик Нина Евгеньевна Веденеева. Парнок встретилась с нею за полтора года до своей смерти. И скончалась у нее на руках. Она посвятила Нине Евгеньевне самые проникновенные и лиричные строки своих стихов. Но умирая, неотрывно смотрела на портрет Марины Цветаевой, стоявший на тумбочке, у изголовья. Она не говорила ни слова о Ней. Никогда, потом февраля 1916 года. Может, молчанием хотела унять влюбленность? Или — усилить? Никто не знает.

Незадолго до смерти она написала строки:

«Вот уж не бунтуя, не противясь,

Слышу я, как сердце бьет отбой

Я слабею и слабеет привязь,

Крепко нас вязавшая тобой»

«Будем счастливы во чтобы то ни стало!» (Отрывок)

В начале стихотворения стояли еле-еле различимо две заглавные буквы.:»М.Ц.» Так она попрощалась со своей Возлюбленной -Подругой, не зная, что Та сказала, услышав о ее смерти, в июне 1934 года, неблизко на чужбине: «Ну и что что она умерла, не непременно отдавать богу душу, чтобы почить в бозе!» (М. Цветаева. «Письмо к Амазонке»).

Её неловкая, маленькая Марина, ее «девчонка — подруга», была, как постоянно, властно — безжалостна и резка в суждениях! Но — права ли? В конце концов, весьма ненавидят только тех, кого в прошлом настолько же очень любили

_____________________________________

*Софья Яковлевна Парнок скончалась 26 августа 1933 года, в подмосковном селе Каринское. Похоронена немного дней через на немецком кладбище в Лефортово. Творчество ее, и история ее взаимотношений с Цветаевой до сих пор не изучены всецело, как и архив, в котором остались два неизданныхв сборника «Музыка» и «Вполголоса».

** Использованы тексты Интернет — публикации работ Н. Доли и С.Карлинского, а ещё — личной библиотеки автора.

Так же читайте биографии известных людей:
София Ромма Sofia Romma

Поэзия её несуетливая, тихая, струящаяся даже не как вода, а как воздух, поэзия эта воистину не знает границ, ни стилистических, ни..

София Коппола Sofia Coppola

С детских лет София была приучена к кинематографу и первую свою роль «сыграла» в годовалом возрасте. Это была знаменитая картина Фрэнсиса Копполы..

София Губайдулина Sofia Gubaydulina

Обычно Губайдулину помещают в первой тройке советского авангарда 19601980-х годов, сразу вслед за Э.Денисовым и А.Шнитке.

София Ротару Sophiya Rotaru

София Ротару — выдающаяся советская, украинская, молдавская и российская эстрадная певица, актриса. Народная артистка СССР, Заслуженная артистка..


У каждой творческой личности есть своя муза, стимул во плоти, который разжигает бурю в сердце поэта, помогая рождению на свет художественных и поэтических шедевров. Такой была София Парнок для Марины Цветаевой – любовью и катастрофой всей жизни. Она посвятила Парнок множество стихов, которые знают и цитируют все, порой даже не представляя, к кому они были обращены.

Девушка с профилем Бетховена

Сонечка родилась в интеллигентной еврейской семье в 1885 году в Таганроге. Отец был владельцем сети аптек и почетным гражданином города, а мама девочки — очень уважаемым доктором. Мать Сони умерла во вторых родах, дав жизнь близнецам. Глава семьи вскоре женился на гувернантке, с которой у Софии не сложились отношения.

Девочка росла своенравной и замкнутой, всю свою боль она изливала в стихах, которые начала писать в раннем возрасте. Соня создала свой мир, в который посторонним, даже отцу, прежде боготворимого, доступа не было. Наверное, с тех пор и появилась в ее глазах трагическая безысходность, оставшаяся навсегда.

Жизнь в родном доме стала невыносимой, и золотая медалистка Мариинской гимназии отправилась учиться в столицу Швейцарии, где показала потрясающие музыкальные способности, получив образование в консерватории.

По возвращении на родину, она начала посещать высшие Бестужевские курсы. В это время у Софии вспыхнул кратковременный роман с Надеждой Поляковой. Но поэтесса быстро остыла к возлюбленной. И эта близость чуть не закончилась для последней трагически.

Вскоре Парнок вышла замуж за известного литератора Владимира Волькштейна. Брак был заключен по всем иудейским канонам, но не выдержал даже короткого испытания временем. Именно тогда София поняла, что мужчины ее не интересуют. И она вновь начала находить утешение у подруг.

Пронзенная стрелой Сафо

Перед войной салон литературного критика Аделаиды Герцык был пристанищем талантливых московских поэтесс. Именно там произошла встреча Цветаевой и Парнок. Тогда Марине исполнилось двадцать три, а дома ее ждала двухлетняя дочь Ариадна и любящий муж Сергей Эфрон.

В гостиную вошла женщина в облаке аромата изысканных духов и дорогих сигарет. Ее контрастная одежда, белая с черным, как бы подчеркивала противоречивость натуры: резко очерченный подбородок, властные губы и грациозные движения. Она излучала притягательную ауру греха, нежно манипулируя хрипловатым голосом. Все в ней взывало к любви — трепетное движение изящных пальцев, достающих платок из замшевой сумки, соблазнительный взгляд зовущих глаз. Цветаева, полулежа в кресле, поддалась этому пагубному очарованию. Встала, молча поднесла зажженную спичку незнакомке, давая прикурить. Глаза в глаза — и сердце понеслось вскачь.

Марину представили как названую дочь Аделаиды. А дальше был звон бокалов, короткая беседа и несколько лет ошеломляющего счастья. Чувства Марины к Софии укрепились, когда она увидела Парнок, катающейся на извозчике с молодой симпатичной девушкой. Тогда Цветаеву охватил огонь негодования, и она написала первое стихотворение, посвященное своей новой подруге. Теперь Марина твердо знала — она ни с кем не хочет делить сердце Сони.

Зимой 1915 года, пренебрегая общественным мнением, женщины вместе уехали отдыхать сначала в Ростов, затем — в Коктебель, а позже — в Святогорье. Когда Цветаевой говорили, что так никто не поступает, она отвечала: “Я — не все.”

Эфрон терпеливо ждал, когда эта пагубная страсть перегорит, но вскоре ушел на фронт. В этот период Цветаева создала цикл стихов “Подруге”, откровенно признаваясь Парнок в любви. Но, как ни странно, и любовь к мужу ее не покидала.

Соперничество

К моменту встречи с Софией Цветаева, хотя уже и была матерью, чувствовала себя ребенком, которому не хватало нежности. Она жила в своем поэтическом коконе, иллюзорном мире, который создала сама. Вероятно, она тогда еще не ощутила страсти в интимных отношениях с мужем, поэтому так легко попала в сети опытной и эротичной Парнок. Женщина с лесбийскими наклонностями стала для нее всем: и ласковой матерью, и возбуждающей любовницей.

Но обе женщины были уже признанными поэтессами, много печатались, и понемногу между ними начало возникать литературное соперничество.

Сначала София Парнок сдерживала в себе это чувство, ведь на первом месте для нее стояло удовлетворение плотских желаний. Но вскоре и у Цветаевой начинает преобладать двойственное отношение к своей подруге. В ее творчестве этого периода уже прослеживаются мрачные нотки по отношению к любимой ею Соне. Тогда Марина еще считала, что любить мужчин — это скучно. Она продолжала предаваться неге в квартире на Арбате, которую для встреч специально сняла ее муза.

Греховная связь всегда обречена. Так случилось и у двух талантливых поэтесс. Зимой 1916-го у Цветаевой несколько дней гостил Осип Мандельштам. Друзья бродили по городу, читали друг другу свои новые стихи, обсуждали творчество братьев по перу. А когда Марина пришла к Соне, “под лаской плюшевого пледа” она застала другую женщину, как она потом напишет, черную и толстую. Нестерпимой болью резануло сердце, но гордая Цветаева ушла молча.

С тех пор Марина пыталась забыть все события, связанные с Софией. Она даже равнодушно приняла известие о ее смерти. Но это была лишь маска, — от памяти убежать невозможно.

Что же касается Софии Парнок, то после расставания с Цветаевой у нее еще было несколько романов с дамами. Последней ее страстью была Нина Веденеева, которой поэтесса посвятила замечательный цикл стихов. На руках своей последней музы София, русская Сафо, и скончалась от разрыва сердца. Но до последнего дня на ее прикроватном столике стояла фотография Марины Цветаевой…

Одно из известнейших стихотворений Марины Цветаевой — «Хочу у зеркала, где муть…».

Каждая творческая личность имеет свою музу. Она, воплощаясь в реальном человеке, порождает бурю в сердце творца и способствует созданию художественных шедевров. Для великой русской поэтессы Марины Ивановны Цветаевой такой вдохновительницей, любовью и катастрофой в жизни стала София Парнок. Ей посвящено большое количество известных стихов, цитируя которые многие даже не представляют адресата обращения.

Сонечка увидела свет в августе 1885 в Таганроге. Ее отец, Яков Соломонович Парнох (таково истинное звучание этой фамилии) был почетным гражданином города и владельцем аптеки, где сам трудился провизором. Мать, Александра Абрамовна, была из числа первого поколения женщин-врачей России. Семейство Парнох было состоятельным и входило в интеллектуально-культурную городскую элиту. Их дети получили отличное образование. С ранних лет они обучались музыкальной грамоте, чтению, изучали немецкий и французский языки.

Соня была старшим ребенком в семье. С рождением близнецов Валентина и Елизаветы, появившихся спустя 10 лет после Софии, связана трагедия в благополучной жизни семьи. Александра Абрамовна, подарив жизнь своим потомкам, умерла во время родов. Через некоторое время отец сочетался браком с гувернанткой, которая практически сразу вызвала неприязнь у Сони. Это привело к появлению отчуждения и холодным отношениям отца со старшей дочкой, для которой жизнь в родном доме стала тяжелейшей ношей.

С раннего возраста Соня стала писать стихи, в которых после смерти матери изливала всю свою боль и тоску. Вероятно, с того времени у замкнутой и своенравной девочки в глазах появилась трагическая безысходность, которая осталась с ней на всю оставшуюся жизнь.

После окончания с золотой медалью Женской Мариинской гимназии в Таганроге София в 1903 отправилась в Женевскую консерваторию. Стихи периода ученичества остались в поэтических строках и набросках, записанных в тетрадях. В течение года она обучалась в Швейцарии, в Женевской консерватории, научившись великолепно играть на фортепиано. Вернувшись в Россию, София в Петербурге предприняла попытку продолжить свое музыкальное образование. Но спустя некоторое время поняла, что профессионально заниматься музыкой она не хочет. В 1905 она оставила городскую консерваторию. Не пошла на пользу и ее учеба на юридическом факультете Бестужевских курсов, которые девушка не закончила. К этому времени относится ее кратковременная страсть к Надежде Поляковой, которая быстро остыла, чуть было не завершившись трагедией.

Вскоре София и известный литератор Владимир Волькштейн сочетались законным браком по иудейским канонам. Однако совместная жизнь была кратковременной. Молодая женщина вновь стала искать утешения у подруг.

Перед Первой мировой литературный салон критика Аделаиды Герцык считался местом, где собирались талантливые московские поэтессы. Там и повстречались Цветаева и Парнок. 23-летняя Марина была замужем за любящим ее Сергеем Эфроном, имела двухлетнюю дочку Ариадну.

В гостиной, куда вошла София, Цветаева полулежала в кресле. Аромат дорогих сигарет и изысканных духов, бело-черное одеяние, подчеркивающее противоречивость личности, грациозные движения, властные губы, резко очерченный подбородок – все это сразу привлекло внимание Марины. Очарование исходило от притягательной ауры греха, нежного хрипловатого голоса, соблазнительного взгляда зовущих глаз, трепетного движения изящных пальчиков Софии, которыми она доставала платок из сумочки. Против всего этого Цветаева устоять не могла. Зажженная спичка, поднесенная к сигарете незнакомки, стала началом их бурного романа.

Марина была представлена гостье в качестве названной дочери хозяйки салона. После этой встречи было несколько безудержных лет, когда сердце буквально неслось вскачь в неведомую даль.

Однажды Марина увидела Софию, которая каталась на извозчике с симпатичной девицей. Пламя негодования охватило поэтессу, укрепив ее любовные чувства. В это время ею было создано первое произведение, посвященное подруге, а также пришла уверенность в том, что сердце Сони должно всецело принадлежать ей одной.

Мне кажется, нам было бы с тобой
Так нежно, так остро, так нестерпимо…
Не оттого ль в строптивости тупой,
Не откликаясь, ты проходишь мимо?

И лучше так! Пускай же хлынет мгла
И ночь разверзнется ещё бездонней —
А то я умереть бы не могла:
Я жизнь пила бы из твоих ладоней!

Какие б сны нам снились наяву,
Какою музыкой бы нас качало —
Как лодочку качает у причала!. .
Но полно. Проходи. Я не зову.

Невзирая на общественное мнение, зимой 1915 молодые женщины отправились в путешествие, посетив Ростов, Коктебель, Святогорье. Цветаева не обращала ни на кого внимания, считая себя не такой, как все.

А Сергей Эфрон терпеливо ожидал, когда пагубная страсть остынет. Не дождавшись, отправился воевать. В это время Марина написала цикл стихотворений под недвусмысленным названием «Подруге», в которых откровенно признавалась Софии в любви. Это может показаться странным, но Цветаева искренне любила и своего супруга, переживала за него.

И хотя к моменту встречи с Парнок Марина уже была матерью, однако ощущала себя дитем, которому недостает нежности. Она существовала в собственном иллюзорном поэтическом мире. Вероятно, не познав истинной страсти с супругом, Цветаева с легкостью вступила в интимные отношения с эротичной женщиной с наклонностями лесбиянки, которая стала для нее и опытной любовницей, и нежной матерью.

В тот период Парнок и Цветаева были признанными авторами, стихи которых активно публиковались. Естественно, что между ними возникло творческое соперничество. Поначалу София пыталась сдерживаться, ставя на первое место удовлетворение желаний плоти. Но постепенно теперь уже у Марины стали прослеживаться мрачные нотки, которые касались любимой подруги. Но все же она продолжала считать, что любовь мужчин скучна и неинтересна, и предаваться неге в квартире, специально снятой для этих целей на Арбате.

Но связь во грехе будущего не имеет. Она обречена. Так произошло у Цветаевой и Парнок. Зимой 1916 в гостях у Марины был Осип Мандельштам, с которым она гуляла по городу, читала ему новые стихотворения, обсуждала творчество собратьев по литературе. А потом Поэтесса пришла к подруге, у которой застала другую женщину. Нестерпимая боль пронзила сердце Цветаевой, которая, тем не менее, гордо, ни слова не сказав, покинула квартиру.

Марина внешне показывала равнодушие к случившемуся. Она хладнокровно отнеслась и к известию о смерти Софии. Однако это была только видимость. Как известно, от прошедших событий убежать нельзя.

Расставшись с Цветаевой, Парнок имела любовные связи с несколькими дамами. Одна из них – Нина Веденеева, отношения с которой оставили след в замечательных поэтических произведениях Софии, и на руках которой у нее разорвалось сердце. Однако память о Марине была жива, о чем свидетельствует фото Цветаевой, стоявшее до последнего дня у кровати Парнок.

Парнок София Яковлевна (настоящая фамилия Парнох) (30 июля (11 августа) 1885, Таганрог — 26 августа 1933, Каринское, Московская обл.) — русская поэтесса, переводчица.

Родилась в Таганроге, в обрусевшей еврейской семье. Отец — провизор, владелец аптеки, почетный гражданин г. Таганрога. Мать — врач. София старшая сестра поэта и переводчика Валентина Парнаха и поэтессы Елизаветы Тараховской. Рано потеряла мать, она умерла вскоре после рождении близнецов, Валентина и Елизаветы. Отец повторно женился на гувернантке. Отношения с мачехой, да и с отцом, у Софии не сложились. Одиночество, отчужденность, замкнутость в своем собственном мире, были постоянными ее спутниками. В 1894-1903 училась и закончила с золотой медалью Таганрогскую гимназию. В 1903 — 1904 училась в женевской консерватории, по классу фортепиано. Однако музыкантом не стала. Вернувшись в Россию училась на Высших женских Бестужевских курсы и юридическом факультете университета.

Софию Парнок страстно увлекла литература. Переводы с французского, пьесы, шарады, скетчи и первый цикл стихов, посвященный Надежде Павловне Поляковой — ее женевской… любви. Софья Парнок очень рано осознала эту свою странную наклонность, хотя по возвращении в Россию, осенью 1907 года, вышла замуж за литератора В. М. Волькенштейном (брак был заключён по иудейскому обряду). После распада неудачного брака, в январе 1909, Парнок обращала своё чувство только на женщин, данная тематика весьма характерна для её лирики.

Печатать стихи София Парнок начала с 1906 г., когда дебютировала в журналах «Северные записки», «Русское богатство» критическими статьями, написанными блестящим остроумным слогом. Парнок своим талантом быстро завоевала внимание читателей, и с 1910 года была уже постоянным сотрудником газеты «Русская молва», ведущей ее художественного и музыкально — театрального раздела.

С 1913 сотрудничала в журнале «Северные записки», где кроме стихов публиковала переводы с французского и критические статьи под псевдонимом «Андрей Полянин». Парнок-критика высоко ценили современники; её статьи отличались ровным доброжелательным тоном и взвешенной оценкой достоинств и своеобразия конкретного поэта. Ей принадлежат сжатые и чёткие характеристики поэтики Мандельштама, Ахматовой, Ходасевича, Игоря Северянина и других ведущих поэтов 1910-х гг.. Признавая талант ряда акмеистов, она тем не менее отвергала акмеизм как школу. Парнок принадлежит (нехарактерное для неё по тону, но показательное для её представлений об искусстве) одно из наиболее ярких выступлений против Валерия Брюсова, «играющего роль великого поэта» (1917).

«По долгу службы» Софье Парнок часто приходилось посещать театральные премьеры и — литературно — музыкальные салонные вечера. Она любила светскость и яркость жизни, привлекала и приковывала к себе внимание не только неординарностью взглядов и суждений, но и внешним видом: ходилав мужских костюмах и галстуках, носила короткую стрижку, курила сигару. .. На одном из таких вечеров, в доме Аделаиды Казимировны Герцык-Жуковской, 16 октября 1914 года, Софья Парнок встретилась с Мариной Цветаевой. Их роман продолжался вплоть до 1916 года. Цветаева посвятила ей цикл стихотворений «Подруга» («Под лаской плюшевого пледа…» и др.) и эссе «Mon frere feminine».

Первый поэтический сборник Софии Парнок «Стихотворения» вышел в Москве в 1916 г. и встретил положительные отклики критики явившись одновременно своеобразным памятником ее отношений с Цветаевой. Парнок писала стихи все лучше, все сильнее и тоньше психологически были ее образы, но наступали отнюдь не стихотворные времена.

После октябрьского переворота в 1917 г. Пакрнок уехала в г. Судак (Крым), где прожила до начала двадцатых годов, перебиваясь литературной «черной» работой: переводами, заметками, репортажами. Не прекращала писать. Среди её друзей этого периода — Максимилиан Волошин, сёстры Аделаида и Евгения Герцык. В Судаке познакомилась с композитором А. Спендиаровым и, по его просьбе, начала работу над либретто оперы «Алмаст».

Вернувшись в Москву, София Парнок занималась литературной и переводческой работой. Была одним из учредителей объединения «Лирический круг» и кооперативного издательства «Узел». Выпустила в Москве четыре сборника стихов: «Розы Пиерии» (1922), «Лоза» (1923), «Музыка» (1926), «Вполголоса» (1928). Последние два сборника вышли в издательстве «Узел», причём «Вполголоса» — тиражом всего 200 экземпляров. Парнок продолжала после революции и литературно-критическую деятельность, в частности, именно она впервые назвала «большую четвёрку» постсимволистской поэзии — Ахматова, Мандельштам, Цветаева, Пастернак (1923, в статье «Б. Пастернак и др.»).

Парнок не примыкала ни к одной из ведущих литературных группировок. Она критически относилась как к новейшим течениям в современной ей литературе, так и к традиционной школе. Ее поэзию отличает мастерское владение словом, широкая эрудиция, музыкальный слух (отразившийся и в богатой метрике, оказавшей влияние на метрику Цветаевой в 1910-е годы). В её последние сборники проникают разговорные интонации, ощущение «повседневности» трагедии; многие стихотворения посвящены физику-теоретику Нине Веденеевой — «Седой музе».

24 июня 1930 г. в московском Большом театре с триумфальным успехом состоялась премьера оперы А. Спендиарова «Алмаст» по её либретто.

В последние годы Парнок, лишённая возможности печататься, как многие литераторы, зарабатывала на жизнь переводами. Софья Яковлевна Парнок скончалась 26 августа 1933 года, в подмосковном селе Каринское. Похоронена несколько дней спустя на немецком кладбище в Лефортово. Творчество ее, и история ее взаимотношений с Цветаевой до сих пор не изучены полностью, как и архив, в котором остались два неизданныхв сборника «Музыка» и «Вполголоса».

Моя любовь! Мой демон шалый!

Моя любовь! Мой демон шалый!
Ты так костлява, что, пожалуй,
Позавтракав тобой в обед,
Сломал бы зубы людоед.
Но я не той породы грубой
(К тому ж я несколько беззуба),
А потому, не теребя,
Губами буду есть тебя!
Парнок София Яковлевна

Ведь я пою о той весне

Ведь я пою о той весне,
Которой в яви — нет,
Но, как лунатик, ты во сне
Идешь на тихий свет.
И музыка скупая слов
Уже не только стих,
А перекличка наших снов
И тайн — моих, твоих…
И вот сквозит перед тобой,
Сквозь ледяной хрусталь,
Пустыни лунно-голубой
Мерцающая даль.

Без посоха и странничьей котомки

Без посоха и странничьей котомки
Последний путь не мыслится поэту,
Но, все оставивши, без них уйду я в путь.
На немудреное крыльцо, на землю эту,
Где некогда звучал мой голос ломкий,
Приду глазами вещими взглянуть.
Я в детскую войду и вновь открою
На запад обращенное оконце:
Таким же заревом тогда пылала твердь
И обагренное закатывалось солнце…
А я мечтать училась, что герою
Кровавая приличествует смерть.

Стоит он, белый, островерхий,
Как сахарная голова.
И мы карабкаемся кверху
И продвигаемся едва.
Дорога кольцами кружится —
За оборотом оборот.
Душе нетерпеливой снится
Уже сияние ворот.
Но свет слепит глаза, но скользко,
Как в гололедицу, ногам.
Напрасно мы считаем, сколько
Осталось поворотов нам.
Спиралью всходим мы, но падать,
Но падать камнем будем мы.
Ты слышишь, — воронье на падаль
Уже слетается из тьмы?

За стеклом окна — стекло

За стеклом окна — стекло
Неба.
Улицу заволокло
Снегом.
Только этот легкий снег —
Не зимний.
И откуда этот снег,
Скажи мне?
Топольный ли это пух
Разметан?..
И взгрустнулось мне, мой друг,
Отчего-то.
Будто летняя метель,
В самом деле,
Мне последнюю постель
Стелет.

Должно быть, голос мой бездушен
И речь умильная пуста.
Сонет дописан, вальс дослушан
И доцелованы уста.
На книгу облетает астра,
В окне заледенела даль.
Передо мной: «L»Abesse de Castro»,
Холодно-пламенный Стендаль.
Устам приятно быть ничьими,
Мне мил пустынный мой порог…
Зачем приходишь ты, чье имя
Несет мне ветры всех дорог?

Ради рифмы резвой не солгу

Ради рифмы резвой не солгу,
Уж не обессудь, маститый мастер, —
Мы от колыбели разной масти:
Я умею только то, что я могу.
Строгой благодарна я судьбе,
Что дала мне Музу-недотрогу:
Узкой, но своей идем дорогой.
Обе не попутчицы тебе.

Газелы

Утишительница боли — твоя рука,
Белотелый цвет магнолий — твоя рука.
Зимним полднем постучалась ко мне любовь,
И держала мех соболий твоя рука.
Ах, как бабочка, на стебле руки моей
Погостила миг — не боле — твоя рука!
Но зажгла, что притушили враги и я,
И чего не побороли, твоя рука:
Всю неистовую нежность зажгла во мне,
О, царица своеволий, твоя рука!
Прямо на сердце легла мне (я не ропщу:
Сердце это не твое ли!) — твоя рука.

Сегодня с неба день поспешней

Сегодня с неба день поспешней
Свой охладелым луч унес.
Гостеприимные скворешни
Пустеют в проседи берез.
В кустах акаций хруст, — сказать бы:
Сухие щелкают стручки.
Но слишком странны тишь усадьбы
И сердца громкие толчки…
Да, эта осень — осень дважды!
И тоже, что листва, шурша,
Листок нашептывает каждый,
Твердит усталая душа.

София Парнок – страсть Марины Цветаевой


У каждой творческой личности есть своя муза, стимул во плоти, который разжигает бурю в сердце поэта, помогая рождению на свет художественных и поэтических шедевров. Такой была София Парнок для Марины Цветаевой – любовью и катастрофой всей жизни. Она посвятила Парнок множество стихов, которые знают и цитируют все, порой даже не представляя, к кому они были обращены.

Девушка с профилем Бетховена

Сонечка родилась в интеллигентной еврейской семье в 1885 году в Таганроге. Отец был владельцем сети аптек и почетным гражданином города, а мама девочки — очень уважаемым доктором. Мать Сони умерла во вторых родах, дав жизнь близнецам. Глава семьи вскоре женился на гувернантке, с которой у Софии не сложились отношения.

Девочка росла своенравной и замкнутой, всю свою боль она изливала в стихах, которые начала писать в раннем возрасте. Соня создала свой мир, в который посторонним, даже отцу, прежде боготворимого, доступа не было. Наверное, с тех пор и появилась в ее глазах трагическая безысходность, оставшаяся навсегда.

Жизнь в родном доме стала невыносимой, и золотая медалистка Мариинской гимназии отправилась учиться в столицу Швейцарии, где показала потрясающие музыкальные способности, получив образование в консерватории.

По возвращении на родину, она начала посещать высшие Бестужевские курсы. В это время у Софии вспыхнул кратковременный роман с Надеждой Поляковой. Но поэтесса быстро остыла к возлюбленной. И эта близость чуть не закончилась для последней трагически.

Вскоре Парнок вышла замуж за известного литератора Владимира Волькштейна. Брак был заключен по всем иудейским канонам, но не выдержал даже короткого испытания временем. Именно тогда София поняла, что мужчины ее не интересуют. И она вновь начала находить утешение у подруг.

Пронзенная стрелой Сафо

Перед войной салон литературного критика Аделаиды Герцык был пристанищем талантливых московских поэтесс. Именно там произошла встреча Цветаевой и Парнок. Тогда Марине исполнилось двадцать три, а дома ее ждала двухлетняя дочь Ариадна и любящий муж Сергей Эфрон.

В гостиную вошла женщина в облаке аромата изысканных духов и дорогих сигарет. Ее контрастная одежда, белая с черным, как бы подчеркивала противоречивость натуры: резко очерченный подбородок, властные губы и грациозные движения. Она излучала притягательную ауру греха, нежно манипулируя хрипловатым голосом. Все в ней взывало к любви — трепетное движение изящных пальцев, достающих платок из замшевой сумки, соблазнительный взгляд зовущих глаз. Цветаева, полулежа в кресле, поддалась этому пагубному очарованию. Встала, молча поднесла зажженную спичку незнакомке, давая прикурить. Глаза в глаза — и сердце понеслось вскачь.

Марину представили как названую дочь Аделаиды. А дальше был звон бокалов, короткая беседа и несколько лет ошеломляющего счастья. Чувства Марины к Софии укрепились, когда она увидела Парнок, катающейся на извозчике с молодой симпатичной девушкой. Тогда Цветаеву охватил огонь негодования, и она написала первое стихотворение, посвященное своей новой подруге. Теперь Марина твердо знала — она ни с кем не хочет делить сердце Сони.

Зимой 1915 года, пренебрегая общественным мнением, женщины вместе уехали отдыхать сначала в Ростов, затем — в Коктебель, а позже — в Святогорье. Когда Цветаевой говорили, что так никто не поступает, она отвечала: “Я — не все.”

Эфрон терпеливо ждал, когда эта пагубная страсть перегорит, но вскоре ушел на фронт. В этот период Цветаева создала цикл стихов “Подруге”, откровенно признаваясь Парнок в любви. Но, как ни странно, и любовь к мужу ее не покидала.

Соперничество

К моменту встречи с Софией Цветаева, хотя уже и была матерью, чувствовала себя ребенком, которому не хватало нежности. Она жила в своем поэтическом коконе, иллюзорном мире, который создала сама. Вероятно, она тогда еще не ощутила страсти в интимных отношениях с мужем, поэтому так легко попала в сети опытной и эротичной Парнок. Женщина с лесбийскими наклонностями стала для нее всем: и ласковой матерью, и возбуждающей любовницей.

Но обе женщины были уже признанными поэтессами, много печатались, и понемногу между ними начало возникать литературное соперничество.

Сначала София Парнок сдерживала в себе это чувство, ведь на первом месте для нее стояло удовлетворение плотских желаний. Но вскоре и у Цветаевой начинает преобладать двойственное отношение к своей подруге. В ее творчестве этого периода уже прослеживаются мрачные нотки по отношению к любимой ею Соне. Тогда Марина еще считала, что любить мужчин — это скучно. Она продолжала предаваться неге в квартире на Арбате, которую для встреч специально сняла ее муза.

Греховная связь всегда обречена. Так случилось и у двух талантливых поэтесс. Зимой 1916-го у Цветаевой несколько дней гостил Осип Мандельштам. Друзья бродили по городу, читали друг другу свои новые стихи, обсуждали творчество братьев по перу. А когда Марина пришла к Соне, “под лаской плюшевого пледа” она застала другую женщину, как она потом напишет, черную и толстую. Нестерпимой болью резануло сердце, но гордая Цветаева ушла молча.

С тех пор Марина пыталась забыть все события, связанные с Софией. Она даже равнодушно приняла известие о ее смерти. Но это была лишь маска, — от памяти убежать невозможно.

Что же касается Софии Парнок, то после расставания с Цветаевой у нее еще было несколько романов с дамами. Последней ее страстью была Нина Веденеева, которой поэтесса посвятила замечательный цикл стихов. На руках своей последней музы София, русская Сафо, и скончалась от разрыва сердца. Но до последнего дня на ее прикроватном столике стояла фотография Марины Цветаевой…

Одно из известнейших стихотворений Марины Цветаевой — «Хочу у зеркала, где муть…».

У каждой творческой личности есть своя муза, стимул во плоти, который разжигает бурю в сердце поэта, помогая рождению на свет художественных и поэтических шедевров.

Такой была София Парнок для Марины Цветаевой – любовью и катастрофой всей жизни. Она посвятила Парнок множество стихов, которые знают и цитируют все, порой даже не представляя, к кому они были обращены.

…Перед войной салон литературного критика Аделаиды Герцык был пристанищем талантливых московских поэтесс. Именно там произошла встреча Цветаевой и Парнок. Тогда Марине исполнилось двадцать три, а дома ее ждала двухлетняя дочь Ариадна и любящий муж Сергей Эфрон.

Парнок София Яковлевна (1885-1933)

В гостиную вошла женщина в облаке аромата изысканных духов и дорогих сигарет. Ее контрастная одежда, белая с черным, как бы подчеркивала противоречивость натуры. Все в ней взывало к любви — трепетное движение изящных пальцев, достающих платок из замшевой сумки, соблазнительный взгляд зовущих глаз. Цветаева, полулежа в кресле, поддалась этому пагубному очарованию. Встала, молча поднесла зажженную спичку незнакомке, давая прикурить.

Глаза в глаза — и сердце понеслось вскачь

Марину представили как названую дочь Аделаиды. А дальше был звон бокалов, короткая беседа и несколько лет ошеломляющего счастья. Чувства Марины к Софии укрепились, когда она увидела Парнок, катающейся на извозчике с молодой симпатичной девушкой. Тогда Цветаеву охватил огонь негодования, и она написала первое стихотворение, посвященное своей новой подруге. Теперь Марина твердо знала — она ни с кем не хочет делить сердце Сони.
Зимой 1915 года, пренебрегая общественным мнением, женщины вместе уехали отдыхать сначала в Ростов, затем — в Коктебель, а позже — в Святогорье. Когда Цветаевой говорили, что так никто не поступает, она отвечала: “Я — не все.”


Эфрон терпеливо ждал, когда эта пагубная страсть перегорит, но вскоре ушел на фронт. В этот период Цветаева создала цикл стихов “Подруге”, откровенно признаваясь Парнок в любви. Но, как ни странно, и любовь к мужу ее не покидала.

К моменту встречи с Софией Марина Цветаева, хотя уже и была матерью, чувствовала себя ребенком, которому не хватало нежности. Она жила в своем поэтическом коконе, иллюзорном мире, который создала сама.

Вероятно, она тогда еще не ощутила страсти в интимных отношениях с мужем, поэтому так легко попала в сети опытной и эротичной Парнок. Женщина с лесбийскими наклонностями стала для нее всем: и ласковой матерью, и возбуждающей любовницей.

Но обе женщины были уже признанными поэтессами, много печатались, и понемногу между ними начало возникать литературное соперничество.


Литературные соперницы София Парнок и Марина Цветаева

Греховная связь всегда обречена. Так случилось и у двух талантливых поэтесс. Зимой 1916-го у Цветаевой несколько дней гостил Осип Мандельштам. Друзья бродили по городу, читали друг другу свои новые стихи, обсуждали творчество братьев по перу. А когда Марина пришла к Соне, “под лаской плюшевого пледа” она застала другую женщину, как она потом напишет, черную и толстую. Нестерпимой болью резануло сердце, но гордая Цветаева ушла молча. С тех пор Марина пыталась забыть все события, связанные с Софией. Она даже равнодушно приняла известие о ее смерти.

Могила Софии Парнок

Что же касается Софии Парнок, то после расставания с Цветаевой у нее еще было несколько романов с дамами. Последней ее страстью была Нина Веденеева, которой поэтесса посвятила замечательный цикл стихов. На руках своей последней музы София и скончалась от разрыва сердца. Но до последнего дня на ее прикроватном столике стояла фотография Марины Цветаевой…

Стихотворение «Хочу у зеркала, где муть» из цикла «Подруга» Марина Цветаева посвятила поэтессе Софье Парнок – своей запретной и страстной любви.

Хочу у зеркала, где муть
И сон туманящий,
Я выпытать — куда Вам путь
И где пристанище.

Я вижу: мачта корабля,
И Вы — на палубе…
Вы — в дыме поезда… Поля
В вечерней жалобе —

Вечерние поля в росе,
Над ними — вороны…
— Благословляю Вас на все
Четыре стороны!


Романс на эту песню прозвучал в исполнении Аллы Пугачёвой в новогодней комедии Эльдара Рязанова «Ирония судьбы, или с лёгким паром».

Парнок (настояшая фамилия — Парнох) — Волькенштейн Софья Яковлевна-
русская поэтесса, переводчица, литературный критик. Автор сборников
«Стихотворения» 1916 год, «Розы Пиэрии», «Лоза» 1923 г, переводов с
французского и немецкого. Часто писала «сапфической» строфой.
Близкий друг Марины Ивановны Цветаевой. Ей посвящен цикл цветаевских
стихов «Подруга».

Как становятся поэтами? Божиим созволением? Игрою случая? Своеволием звезд, смех которых перепутывает и сбивает прочтение предопределений и отрезков пути? Сложно сказать, сложно увидеть и распутать клубок ни противоречий, нет, а чего то более сложного и ясного уже только на той Высоте, которая недосягаема с Земли, как не тяни к ней руки! Как становятся поэтами? Никто не знает, хотя написано тысячи строк об этом. Добавлю к многотомной эпопее еще несколько. О той, которую называли «русской Сафо».

Софья Яковлевна Парнох стала Поэтом вскоре после того, как разорвала нити опутывающей ее Любви. Она и до этого, конечно, писала стихи, и очень неплохие, выступала в печати с критическими литературными обзорами под псевдонимом Андрей Полянин… Но настоящее море поэзии хлынуло к ее ногам, когда она отпустила Любовь на вольный ветер, следуя евангельской притче: «Отпусти хлеб свой плыть по водам». Она мучительно отпустила то, что хотелось ей держать, может быть, вечность при себе и своей душе и получила взамен Дар, который может поставить Человека Творящего вне грани греха и безгрешности…

Софья Парнох родилась 30 июля 1885 года, в Таганроге, в семье аптекаря. Мать ее умерла довольно молодой, после родов близнецов, Валентина и Елизаветы. Сонечке было в то время всего шесть лет! Отец ее, Яков Парнох, (начав литературную деятельность, поэтесса и критик почла за благо придать фамилии более изысканную форму — Парнок, чем то напоминавшую ей название легендарного Парнаса — автор) человек достаточно независимых взглядов и жесткого нрава, вскоре женился вторично.

Отношения с мачехой, да и с отцом, у Сони не сложились. Одиночество, отчужденность, замкнутость в своем собственном мире, были постоянными спутниками задиристой, крутолобой девочки с копною непокорных кудрей и каким то странным, часто уходящим в себя взглядом. Она очень хорошо играла на фортепиано, усердно занималась, по ночам разбирая трудные партитуры опер, клавиры, сонатины Моцарта и скерцо Листа. Легко играла «Венгерскую рапсодию». Таганрогскую гимназию окончила Соня с золотою медалью, и в 1903 — 1904 году уехала в Женеву. Там училась в консерватории, по классу фортепиано. Но музыкантом почему — то не стала. Елена Калло о несостаявшейся пианистке — музыкантше Соне Парнок пишет так: «Несомненно, у Парнок был музыкальный дар, более того, можно сказать, что именно через музыку она ощущала мир. Недаром потрясение, испытанное от звуков органа в католическом храме, пробудило в ней творческую стихию в ранней юности (стихотворение «Орган»). С развитием поэтического мастерства все очевидней становилась музыкальность ее стиха, к которому вполне приложимы собственно музыкальные характеристики: длительность, модуляции, смена лада, рифма звучит то в терцию, то интервал меняется, вибрация утонченного ритма… Эти свойства проявились не только в зрелом ее творчестве, но гораздо ранее:

Где море? Где небо? Вверху ли, внизу?

По небу ль, по морю ль тебя я везу,

Моя дорогая?

Отлив. Мы плывем, но не слышно весла,

Как будто от берега нас отнесла

Лазурь, отбегая.

Был час.- Или не был? — В часовенке гроб,

Спокойствием облагороженный лоб, —

Как странно далек он!

Засыпало память осенней листвой.

О радости ветер лепечет и твой

Развеянный локон.

(1915?)

София Парнок сохранила музыку «внутри себя». Это много дало ей, как Поэту. Вернувшись в Россию поступила на Высшие женсие курсы и юридический факультет университета. Страстно увлекла ее и другая стихия — литература. Переводы с французского, пьесы,

шарады, скетчи и первый.. беспомощный цикл стихов, посвященный Надежде

Павловне Поляковой — ее женевской … любви.

Софья Яковлевна очень рано осознала эту свою странную странность,отличие от обычных людей. «Я никогда не была влюблена в мужчину»напишет она позже М.Ф. Гнесину, другу и учителю. Ее притягивали ипривлекали женщины. Что это было? Неосознанная тяга к материнскомутеплу, ласке, нежности, которой не хватало в детстве, по которой тосковала ее душа, некий комплекс незрелости, развившийся в страсть и порок позднее, или нечто другое, более загадочное и так до сих пор — непознанное? Ирина Ветринская, исследующая проблему «женской» любви довольно давно, и посвятившая этому немало статей и книг, пишет по этому поводу следующее: » Психатрия классифицирует это, как невроз, но я предерживаюсь совершенно противоположного мнения: лесбиянка — это женщина с необычайно развитым чувством собственного «я». Ее партнерша — это ее собственный зеркальный образ; тем, что она делает в постели, она говорит:» Это я, а я — это она. Это и есть высшая степень любви женщины к самой себе.» (И. Ветринская. Послесловие к книге «Женщины, которые любили.. Женщин.» М. «ОЛМА -ПРЕСС» 2002 год.) Мнение спорное, быть может, но не лишенное оснований, и объясняющее многое в этом странном и загадочном явлении — «женской» любви.

Не скрываюшая своих природных наклонностей от общества и не стыдящаяся их, — наверное, для этого нужно было немалое мужество, согласитесь!- Софья Яковлевна, тем не менее, осенью 1907 года, вскоре после возвращения из Женевы в Россию, выходит замуж за В. М. Волькенштейна — известного литератора, теоретика драмы, театроведа. Через полтора года, в январе 1909 , супруги расстаются по инициативе Софьи Яковлевны. Официальной причиной развода стало ее здоровье — невозможность иметь детей. С 1906 года Софья Яковлевна дебютировала в журналах «Северные записки», «Русское богатство» критическими статьями, написанными блестящим остроумным слогом. Парнок своим талантом быстро завоевала внимание читателей, и с 1910 года была уже постоянным сотрудником газеты «Русская молва», ведущей ее художественного и музыкально — театрального раздела. К тому же она все время занималась самообразованием и очень требовательно относилась к себе. Тем самым, не могла не привлечь внимания многих. Вот что она писала Л. Я. Гуревич, близкой подруге, в откровенном письме 10 марта 1911 года: «Когда я оглядываюсь на мою жизнь, я испытываю неловкость, как при чтении бульварного романа… Все, что мне бесконечно отвратительно в художественном произведении, чего никогда не может быть в моих стихах, очевидно, где-то есть во мне и ищет воплощения, и вот я смотрю на мою жизнь с брезгливой гримасой, как человек с хорошим вкусом смотрит на чужую безвкусицу» А вот в другом письме тому же адресату: «Если у меня есть одаренность, то она именно такого рода, что без образования я ничего с ней не сделаю. А между тем случилось так, что я начала серьезно думать о творчестве, почти ничего не читав. То, что я должна была бы прочесть, я не могу уже теперь, мне скучно… Если есть мысль, она ничем, кроме себя самой, не вскормлена. И вот в один прекрасный день за душой ни гроша и будешь писать сказки и больше ничего» Сказки ее не устраивали. Она предпочитала оттачивать остроту ума в критических статьях и музыкальных рецензиях. Впрочем, не ядовитых.

«По долгу службы» Софье Яковлевне часто приходилось посещать театральные премьеры и — литературно — музыкальные салонные вечера. Она любила светскость и яркость жизни, привлекала и приковывала к себе внимание не только неординарностью взглядов и суждений, но и внешним видом: ходилав мужских костюмах и галстуках, носила короткую стрижку, курила сигару… На одном из таких вечеров, в доме Аделаиды Казимировны Герцык — Жуковской, 16 октября 1914 года, Софья Парнок и встретилась с Мариной Цветаевой.

Вот какою видели Марину Цветаеву — Эфрон в то время ее современницы: «…Очень красивая особа, с решительными, дерзкими, до нахальства, манерами. .. богатая и жадная, вообще, несмотря на стихи, — баба — кулак! Муж ее — красивый, несчастный мальчик Сережа Эфрон — туберкулезный

чахоточный». Так отозвалась о ней в своем дневнике 12 июля 1914 года Р.М. Хин-Гольдовская, в чьем доме жили некоторое время семья Цветаевой и сестры мужа». Позоева Е.В. оставила такие воспоминания: «Марина была очень умна. Наверное, очень талантлива. Но человек она была холодный, жесткий; она никого не любила. … Часто она появлялась в черном… как королева… и все шептали: «Это Цветаева… Цветаева пришла…»»). В декабре 1915 года роман с Парнок уже — в самом разгаре. Роман необычный и захвативший сразу обеих. По силе взаимного проникновения в души друг друга — а прежде всего это был роман душ, это было похоже на ослепительную солнечную вспышку. Что искала в таком необычном чувстве Марина., тогда еще не бывшая столь известной поэтессой? Перечитывая документы, исследования Николая Доли и Семена Карлинского, посвященные этой теме, я все сильнее убеждалась лишь в том, что Марина Цветаева , будучи по натуре страстной и властной, подобно тигрице, не могла до конца удовлетвориться только ролью замужней женщины и матери. Ей нужна была созвучная душа, над которой она могла бы властвовать безраздельно — гласно ли, негласно, открыто ли скрыто ли — неважно!

Властвовать над стихами, рифмами, строками, чувствами, душой, мнением, движением ресниц, пальцев, губ, или какими то материальными воплощениями — выбором квартиры, гостиницы для встречи, подарка или

спектакля и концерта, которым стоит закончить вечер…

Она охотно предоставила Софье Яковлевне «ведущую» на первый взгляд роль в их странных отношениях. Но только — на первый взгляд.

Влияние Марины на Софью Парнок, как личность и Поэта, было настолько всеобъемлющим, что сравнивая строки их стихотворных циклов, написанных почти одновременно, можно найти общие мотивы, похожие рифмы, строки и темы. Власть была неограниченна и велика. Подчинение — тоже!

На страницах небольшой статьи биографического плана не очень уместно говорить о литературных достоинствах и недостатках творчества Софьи Парнок или Марины Цветаевой. Я и не буду делать этого. Скажу только, что Софья Парнок, как Поэт лирический, достигла в этих своих стихотворениях, посвященных ее мучительному чувству к Марине и разрыву с ней, таких высот, которые ставят ее на равных с такими личностями в Поэзии, как Мирра Лохвицкая , Каролина Павлова или даже Анна Андреевна Ахматова. Почему я так говорю?

Дело в том, что, на мой взгляд, Парнок, как Поэтесса немалой величины, еще неразгаданной нами сегодня, своими стихами, смогла выразить суть Духа Поэта, а именно то, что Он — если истиненн, конечно, — то, владеет всеми тайнами человеческой души, независимо от пола, возраста и даже, быть может, накопленных жизненных впечатлений. Вот одно из стихотворений, написанных Софьей Парнок в 1915 году, в разгар романа, в «коктебельское лето», когда к их мучительному роману, прибавилась жгучесть чувства Максимилиана Волошина к Марине — чувства внезапного и довольно сложного, (поощряемого Мариной, кстати):

Причуды мыслей вероломных

Не смог дух алчный превозмочь, —

И вот, из тысячи наемных,

Тобой дарована мне ночь.

Тебя учило безразличье

Лихому мастерству любви.

Но вдруг, привычные к добыче,

Объятья дрогнули твои.

Безумен взгляд, тоской задетый,

Угрюм ревниво сжатый рот, —

Меня терзая, мстишь судьбе ты

За опоздалый мой приход.

Если б не был исследователями точно обозначен адресат этого стихотворения — Марина Цветаева, то можно было бы подумать, что речь идет о любимом человеке, любимом мужчине.. Но какая в сущности разница? Главное, человек — Любимый…

Они рисковали, но не боялись эпатировать общество, провели вместе в Ростове рождественские каникулы 1914-15 гг. Семья Марины и ее мужа, Сергея Эфрона, об этом знала, но сделать ничего не могла! Вот одно из писем Е. О. Волошиной к Юлии Оболенской, немного характеризующее ту нервную обстановку, что сложилась в доме Цветаевых — Эфрон.

(*Е. О.Волошина была близкой подругой Елизаветы Эфрон (Лили), сестры мужа Цветаевой. — автор) Волошину беспокоило, как отнесется к происходящему Сергей Эфрон: «Что Вам Сережа наговорил? Почему Вам страшно за него? (. ..) Вот относительно Марины страшновато: там дело пошло совсем всерьез. Она куда-то с Соней уезжала на несколько дней, держала это в большом секрете. Соня эта уже поссорилась со своей подругой, с которой вместе жила, и наняла себе отдельную квартиру на Арбате. Это все меня и Лилю очень смущает и тревожит, но мы не в силах разрушить эти чары». Чары усиливались настолько, что была предпринята совместная поездка в Коктебель, где Цветаевы проводили лето и раньше. Здесь в Марину безответно и пылко влюбляется Макс Волошин, как уже упоминалось. Идут бесконечные разбирательства и споры между Мариной и ее подругой.

Софья Парнок испытывает муки ревности, но Марина, впервые проявив «тигриную суть», не подчиняется робким попыткам вернуть ее в русло прежнего чувства, принадлежавшего только им, двоим Не тут — то было!

Марина, изменчивая, как истинная дочь моря, (*Марина — морская — автор.) поощряла ухаживания Волошина, всей душой страдала и тревожилась о муже, уехавшем в марте 1915 года на фронт с санитарным поездом. Она писала Елизавете Яковлевне Эфрон в откровенном и теплом письме летом 1915 года: «Сережу я люблю на всю жизнь, он мне родной, никогда и никуда я от него не уйду. Пишу ему то каждый, то — через день, он знает всю мою жизнь, только о самом грустном я стараюсь писать реже. На сердце — вечная тяжесть. С нею засыпаю, с нею просыпаюсь».

«Соня меня очень любит,- говорится далее в письме,- и я ее люблю — это вечно, и я от нее не смогу уйти. Разорванность от дней, которые надо делить, сердце все совмещает». И через несколько строк: «Не могу делать больно и не могу не делать». Боль от необходимости выбирать между двумя любимыми людьми не проходила, отражалась и в творчестве, и в неровности поведения.

В цикле стихов » Подруга» Марина пытается обвинить Софью в том, что она ее завела в такие «любовные дебри».. Пытается разорвать отношения, предпринимает несколько резких попыток. Михаилу Кузьмину она так описывает конец ее любовного романа с Софьей Яковлевной: » Это было в 1916 году, зимой, я в первый раз в жизни была в Петербурге. Я только что приехала. Я была с одним человеком, то есть это была женщина — Господи, как я плакала! — Но это не важно! Она ни за что не хотела чтоб я ехала на вечер. (музыкальный вечер, на котором должен был петь Михаил Кузьмин — автор) Она сама не могла, у нее болела голова- а когда у нее болит голова… она — невыносима. А у меня голова не болела, и мне страшно не хотелось оставаться дома.»

После некоторых препирательств, во время которых Соня заявляет что «ей жалко Марину», Цветаева срывается с места и едет на вечер. Побыв там, она довольно скоро начинает собираться назад к Соне и объясняет: «У меня дома больная подруга». Все смеются: «Вы говорите так, точно у Вас дома больной ребенок. Подруга подождет».

Я про себя: «Черта с два!»

И в результате — драматический финал не заставил себя ждать: » В феврале 1916 года мы расстались» , — писала в том же письме Марина Цветаева . — «Почти что из — за Кузьмина, то есть из — за Мандельштама, который не договорив со мною в Петербурге, приехал договаривать в Москву. (*Вероятно, о романе — автор) Когда я, пропустив два мандельштамовых дня, к ней пришла- первый пропуск за годы, — у нее на постели сидела другая: очень большая, толстая, черная… Мы с ней дружили полтора года. Её я совсем не помню. То есть не вспоминаю. Знаю только, что никогда ей не прощу, что тогда не осталась!»

Своеобразным памятником так трагично оборвавшейся любви со стороны Софьи была книга «Стихотворения», вышедшая в 1916 году и сразу запомнившаяся читателям, прежде всего тем, что говорила Софья Яковлевнв о своем чувстве открыто, без умолчания, полунамеков, шифровки. Ею как бы написан пленительный портрет Любимого Человека, со всеми его — ее резкостями, надрывами, надломами, чуткостью, ранимостью и всеохватной нежностью этой пленяюще страстной души! Души ее любимой Марины. Подруги. Девочки . Женщины. Там было знаменитое теперь:

«Снова на профиль гляжу я твой крутолобый

И печально дивлюсь странно-близким чертам твоим.

Свершилося то, чего не быть не могло бы:

На пути на одном нам не было места двоим.

О, этих пальцев тупых и коротких сила,

И под бровью прямой этот дико-недвижный глаз!

Раскаяния,-скажи,-слеза оросила,

Оросила ль его, затуманила ли хоть раз?

Не оттого ли вражда была в нас взаимной

И страстнее любви и правдивей любви стократ,

Что мы двойника друг в друге нашли? Скажи мне,

Не себя ли казня, казнила тебя я, мой брат?

(«Снова на профиль гляжу я твой крутолобый…»)

Любовь надо было отпускать. И она отпустила. Жила прошлым воспоминаниями, переплавляла их в стихи, но около нее были новые подруги, новые лица: Людмила Эрарская, Нина Веденеева, Ольга Цубильбиллер.

Парнок писала стихи все лучше, все сильнее и тоньше психологически были ее образы, но наступали отнюдь не стихотворные времена. Грянула октябрьская смута. Какое — то время Софья Яковлевна жила в Крыму, в Судаке, перебивалась литературной «черной» работой: переводами, заметками. Репортажами. Не прекращала писать.

В 1922 году, в Москве, тиражом 3000 экземпляров, вышла ее книги: «Розы Пиэрии» — талантливая стилизация строк Сафо и старофранцузских поэтов. И сборник»Лоза» в который она включила стихотворения за период с 1916 по 1923 годы. Встречены они были публикой вроде и хорошо, но как то не до стихов становилось голодной и разоренной России, да и публика изысканная, понимающая ритмичные строфы, основательно «Иных нет, иные — далече»…

Софье Яковлевне жилось трудно, голодно. Чтобы как то выстоять, она вынуждена была заниматься переводами, уроками — платили гроши — и огородничеством.

Силы ей давала любовь. Бог посылал ей, грешной, людей, которые ее обожали и были ей преданы душою — таких, как физик Нина Евгеньевна Веденеева. Парнок встретилась с нею за полтора года до своей смерти. И скончалась у нее на руках. Она посвятила Нине Евгеньевне самые проникновенные и лиричные строки своих стихов. Но умирая, неотрывно смотрела на портрет Марины Цветаевой, стоявший на тумбочке, у изголовья. Она не говорила ни слова о Ней. Никогда, после февраля 1916 года. Может, молчанием хотела подавить любовь? Или — усилить? Никто не знает.

Незадолго до смерти она написала строки:

«Вот уж не бунтуя, не противясь,

Слышу я, как сердце бьет отбой

Я слабею и слабеет привязь,

Крепко нас вязавшая тобой…»

«Будем счастливы во чтобы то ни стало!» (Отрывок)

В начале стихотворения стояли едва различимо две заглавные буквы. :»М.Ц.» Так она попрощалась со своей Возлюбленной -Подругой, не зная, что Та сказала, услышав о ее смерти, в июне 1934 года, далеко на чужбине: «Ну и что что она умерла, не обязательно умирать, чтобы умереть!» (М. Цветаева. «Письмо к Амазонке»).

Её неловкая, маленькая Марина, ее «девочка — подруга», была, как всегда, властно — безжалостна и резка в суждениях! Но — права ли? В конце концов, сильно ненавидят лишь тех, кого прежде столь же сильно любили…

_____________________________________

*Софья Яковлевна Парнок скончалась 26 августа 1933 года, в подмосковном селе Каринское. Похоронена несколько дней спустя на немецком кладбище в Лефортово. Творчество ее, и история ее взаимотношений с Цветаевой до сих пор не изучены полностью, как и архив, в котором остались два неизданныхв сборника «Музыка» и «Вполголоса».

** Использованы тексты Интернет — публикации работ Н. Доли и С.Карлинского, а также — личной библиотеки автора.

Полтора года длился роман двух женщин, одна из которых – великий поэт.

Влюбленности обычных людей остаются фактами их личной биографии, любовные же отношения поэтов оставляют заметный след в их творчестве. Так было и с романом двух представительниц Серебряного века — Марины Цветаевой и Софии Парнок.


Поэт и лауреат Нобелевской премии Иосиф Бродский считал Марину Цветаеву первым поэтом XX века. Что касается Софии Парнок, то она была известной поэтессой своего времени, которую больше ценили как блестящего литературного критика. Она стала первым в истории отечественной литературы автором, заявившем о праве женщины на неординарную любовь, за что и была прозвана «русской Сафо».

Факт: Сафо — поэтесса и писательница (ок. 640 до н. э.) с греческого острова Лесбос, обучавшая поэзии в своем литературном салоне юных девушек. В античную эпоху современники называли ее «десятой музой» и музой Эроса за особенность тематики ее творчества.

Они познакомились, когда Цветаевой было 22 года, а Парнок — 29. У Марины был трепетно любимый муж Сергей Эфрон и двухлетняя дочь Ариадна , за плечами Парнок — особенная репутация и несколько громких романов с женщинами, о которых шепталась Москва.


Их пылкая любовь началась с первого взгляда и осталась в истории литературы обжигающе откровенным цветаевским циклом из 17 стихотворений «Подруга». Стихи Цветаевой, посвященные этим отношениям, были настолько шокирующими, что впервые их позволили напечатать аж 1976 году.

Марина и София познакомились 16 октября 1914 года и тем же вечером Цветаева написала предельно искреннее признание:

Я Вас люблю. — Как грозовая туча
Над Вами — грех —
За то, что Вы язвительны и жгучи
И лучше всех,

За то, что мы, что наши жизни — разны
Во тьме дорог,
За Ваши вдохновенные соблазны
И тёмный рок.

Надо сказать, что страстная поэтическая натура Цветаевой проявлялась с детства — она болезненно пылко влюблялась, при этом пол объекта внимания был не важен, так же, как и его реальное существование. По ее собственному признанию в автобиографической повести «Мой Пушкин» еще девочкой она «не в Онегина влюбилась, а в Онегина и Татьяну (и, может быть, в Татьяну немного больше), в них обоих вместе, в любовь. И ни одной своей вещи я потом не писала, не влюбившись одновременно в двух (в нее — немножко больше), не в двух, а в их любовь».

Факт: Аромат однополых отношений в начале XX века пронизывал воздух литературных и театральных салонов — такие связи были не редки и не считались невозможными.

Об ограничениях в праве выбора Марина говорила категорически прямо: «Любить только женщин (женщине) или только мужчин (мужчине), заведомо исключая обычное обратное — какая жуть! А только женщин (мужчине) или только мужчин (женщине), заведомо исключая необычное родное — какая скука!».

Влюбленные вели себя смело — в литературных салонах барышни сидели, обнявшись, и курили одну сигарету. В 1932 году в автобиографической прозе «Письма к Амазонке» Цветаева объяснила, что вызвало эту страсть: «этой улыбающейся молодой девушке встречается на повороте дороги другая я, она: ее не надо бояться, от нее не надо защищаться, она свободна любить сердцем, без тела, любить без страха, любить, не причиняя боли». Своим самым большим страхом молодая женщина считала страх «упустить волну. Я все боялась больше не любить: ничего больше не познать».

Кем же были эти две яркие женщины и почему их так влекло друг к другу?

Русская Сафо

Поэтесса, критик и переводчица София Парнок (1885-1933) родилась Таганроге в семье медиков. У девочки были сложные отношения с отцом, который после смерти матери быстро женился на гувернантке. Она окончила гимназию с золотой медалью, после чего училась в консерватории в Женеве и на Бестужевских курсах в Санкт-Петербурге. После короткого брака с литератором В. Волькенштейном Парнок стала известна благодаря своим романам с женщинами и лирике, посвященной гомосексуальной тематике.

По воспоминаниям одной из современниц, в ней было «какое-то обаяние — она умела слушать, вовремя задать вопрос, ободряющий или сбивающий с толку едва заметной иронией, — словом, это была женщина, которую могли слушаться».

Страстная бунтарка

Крупнейший поэт, прозаик и переводчица Марина Цветаева (1892-1941) была дочерью профессора Московского университета Ивана Цветаева — основателя Музея изящных искусств (ныне Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина на Волхонке). Детство детей Цветаевых прошло в «царстве белых статуй и старых книг». Марина называла музей «нашим гигантским младшим братом», потому что родители неистово занимались его обустройством.

Отец был очень занятым и добрым, своей мягкостью он сглаживал буйный темперамент молодой и талантливой матери, чьими картинами, музыкой и настроением был наполнен весь дом. Марина с сестрами и братом достаточно рано остались без родителей — ей было всего 14, когда мама умерла от чахотки, и 21 год, когда умер отец. В будущем поэте всю жизнь гремучей смесью кипели два разных родительских характера — отцовская преданность идее, трудолюбие и материнская страстная нетерпимость.

Одной из ближайших московских подруг Парнок была Аделаида Герцык, мемуаристка, переводчица, литературный критик и поэт, чья единственная книга стихов, «Стихотворения», вышла в 1910 году. Аделаида Герцык в детстве была замкнутой, не склонной к проявлению чувств; она была далека от окружающей жизни и пребывала в каком-то фантастическом мире, исключающем взрослых, «больших». У Аделаиды в молодости была страстная любовная история с юношей, который трагически погиб, умерев буквально на ее глазах в больнице. В результате этого потрясения она частично оглохла.
В возрасте тридцати четырех лет она вышла замуж за Дмитрия Жуковского, происходящего из известной семьи военных, и следующей весной родила первого из своих двух сыновей. Жуковские поселились в Москве в Кречетниковском переулке и начали строить дом в Судаке. Аделаида очень любила этот крымский город на Черном море, около Феодосии.
В предвоенный период московский дом Аделаиды Герцык стал местом, где собирались молодые поэтессы. Ее сестра вспоминала о двух ее «домашних» ипостасях — с одной стороны, она следила за обучением и воспитанием сыновей, с другой — «с рассеянно ласковой улыбкой выслушивала излияния прильнувшей к ней девочки-поэта. Их было несколько в те годы вокруг Аделаиды. Еще с 1911 года идущее знакомство и близость с Мариной Цветаевой: теперь и вторая сестра Ася — философ и сказочница — появилась у нас. […]Пожалуй, Парнок тоже была частой гостьей у Герцык-Жуковских.
Аделаида Герцык сыграла важную роль и в личной жизни Парнок в эти годы. В середине Октября, в гостях у Герцык, Парнок познакомилась с Мариной Цветаевой, юной романтической подругой и названной «дочерью» Аделаиды Герцык.

Аделаида Герцык

О подробностях этой встречи, имевшей столь важные последствия, мы узнаем из поэтических воспоминаний Цветаевой: в январе следующего года она написала десятое стихотворение цикла «Подруга», обращенный к Парнок.
В этом стихотворении Цветаева пишет о Парнок, начиная с того момента, когда она вошла в гостиную «в вязаной черной куртке с крылатым воротником». Огонь потрескивал за каминной решеткой, в воздухе пахло чаем и духами White Rose [«Белая роза»]. Почти сразу кто-то подошел к Парнок и сказал, что здесь молодая поэтесса, с которой ей надо познакомиться. Она встала, чуть наклоня голову, в характерной позе, «кусая пальчик». Когда она встала, то заметила, может быть, впервые, молодую женщину с короткими, вьющимися светлыми волосами, которая поднялась «беспричинным движением», чтобы приветствовать ее.
Их окружили гости, «и кто-то [сказал] в шутливом тоне: «Знакомьтесь же, господа!» Парнок вложила свою руку в руку Цветаевой «движеньем длинным», и «нежно» в ладони Цветаевой «помедлил осколок льда». Цветаева «полулежала в кресле, вертя на руке кольцо», а когда Парнок «вынула папиросу», инстинктивно войдя в роль рыцаря, «поднесла [ей] спичку».
Позже, в ходе вечера, Цветаева вспоминала, «над синей вазой — как звякнули [их] рюмки». Когда они выпили, и взгляды их скрестились на мгновенье, она подумала: «О будьте моим Орестом!» Судя по дальнейшим строкам того же стихотворения, она выхватила цветок и отдала его собеседнице.
В течение всего вечера она пронзительно ощущала присутствие своего «Ореста». В какой-то момент, услышав рядом мягкий, глубокий, хрипловатый смех Парнок, она спрашивает себя, не смеется ли женщина, к которой она уже чувствует любовь, над ее шуткой. Она оглянулась и увидела, как Парнок вынула «из замшевой серой сумки» «длинным жестом и выронил[а] платок».
Когда Цветаева встретила и полюбила Парнок, ей было двадцать три года, она была замужем за студентом Сергеем Эфроном, и Ариадне, ее дочери, исполнилось два года.

Марина Цветаева и Сергей Эфрон

Парнок была ее первой женщиной-возлюбленной.
Сочетание женственности, мальчишеской ребячливости и неприступности, которое она ощутила в 29-летней Парнок, неудержимо ее привлекало, не говоря уже о таинственном и романтическом ореоле греховности, окружавшем репутацию этой женщины:

И лоб Ваш властолюбивый
Под тяжестью рыжей каски,
Не женщина и не мальчик,
Но что-то сильнее меня!

Несмотря на то, что к моменту встречи с Парнок Цветаева сама уже была матерью, она культивировала в себе самоощущение ребенка Очевидно, она никогда не испытывала ни настоящей страсти, ни способности достичь удовлетворения в интимной жизни. И на их отношениях с Парнок прискорбно отразился тот факт, что Цветаева была чрезвычайно замкнута в своем коконе, как бы охраняющем ее инфантильную чистоту, и просто не могла откликнуться на зрелую эротичность Парнок, возбуждавшую и удовлетворявшую ее.
Многие исследователи творчества Цветаевой трактуют историю ее взаимоотношений с Парнок, следуя стереотипной точке зрения, подспудно враждебной такого рода любви. Они представляют Парнок «настоящей лесбиянкой», активным, мужеподобным, зловещим соблазнителем, а Цветаеву — «нормальной» женщиной, пассивной, сексуально не заинтересованной жертвой соблазна. Этой точке зрения в значительной степени соответствует взгляд самой Цветаевой на такого рода любовные отношения. В нескольких стихотворениях цикла «Подруга» она рисует Парнок как «юную трагическую леди», с «темным роком», над которой «как грозовая туча — грех!» В самом деле, декадентская аура бодлеровской femme damnee [Окаянной женщины (франц.] волновала Цветаеву и привносила восхитительное чувство рискованности в ее любовь к Парнок, как будто она шла на опасное приключение, срывая свой собственный, личный fleur du mal [Цветок зла (франц.). В сборник Бодлера «Цветы зла» включено стихотворение «Окаянные [прОклятые] женщины»]. Придавая декадентский литературный облик своей подруге, которая как раз декадентских вкусов не разделяла, Цветаева утверждает свою чистоту, по крайней мере в стихах. Но в том же самом стихотворении, где она называет Парнок «трагической леди», она обнаруживает свидетельство собственной искушенности, в соответствии со своими стереотипами, восхищаясь «иронической прелестью, что Вы — не он» («Подруга», №1).
Еще более интересно, что стихотворения цикла «Подруга» свидетельствуют: Цветаева воспринимала именно себя как олицетворение активного, мужского (мальчишеского) начала в отношениях с Парнок. Цветаева настойчиво изображает себя мальчиком, пажом, обходительным и льстивым возлюбленным могущественного создания, которое «не женщина и не мальчик»; она видит себя рыцарем, который стремится совершить героические, романтические и безрассудные подвиги, чтобы добиться благосклонности своей таинственной дамы. Лирический автопортрет Цветаевой имел обоснования в реальной жизни. Она добивалась Парнок и преуспела в своем ухаживании за ней, оставив далеко позади Ираиду Альбрехт, с которой у ее возлюбленной была связь прежде.
Кроме того, стихотворения Цветаевой, посвященные Парнок, позволяют проследить нарастание у нее двойственных ощущений по мере того, как она поддавалась своей страсти, которая угрожала ей и тому ее облику чистого «спартанского ребенка», который она тщательно оберегала. Она почувствовала, что теряет контроль над их отношениями, и преисполнилась ненависти и злобы. С этого момента враждебные (и страстные) чувства движут ею больше, чем любовь.
Чувства Парнок к Цветаевой формировались и проявляли себя более неспешно, и они труднее поддаются интерпретации. Она сразу же распознала талантливость Цветаевой, безоговорочно полюбила ее дар, заботливо воспитывала и лелеяла его, никогда не переставая его ценить. Не исключено, что к этому великодушному и благородному отношению примешивалось чувство невольной зависти к поэтическому дару юной подруги, но Парнок умело управляла своими эмоциями и мудро воздерживалась от прямого литературного состязания с Цветаевой.
Для Цветаевой Парнок сыграла роль музы, и сделала это великолепно: она вдохновила свою Беттину Арним (так назвала она Цветаеву в одном стихотворении) на новые творческие достижения, на несколько лучших стихотворений раннего периода. Одновременно она и сама постепенно стала писать больше, особенно в 1915 году.
Однако, избегая «поединка своеволий» с Цветаевой в литературной сфере, Парнок бросила ей вызов в области личных отношений, вызов, если не провокацию, и вышла из этого поединка гордой и властной победительницей.

София Парнок

Итак, женщины вызвали друг друга на борьбу, заставляя — каждая свою подругу — превозмочь привычное представление о себе; они вынудили друг друга пойти на риск. Конечно, это не создавало условий для спокойных, уравновешенных отношений, а возможно даже усиливало подсознательную враждебность и взаимные претензии, которые трудно разрешить. И это было подобно природной катастрофе, когда послешоковое состояние длится намного дольше, чем само землетрясение. Цветаева чувствовала эти последствия и освобождалась от них со страшным усилием, превосходящим ее прежнюю любовь, а Парнок осознала, какие творческие семена зародила в нее любовь Цветаевой, только в последний год жизни, и только частично.
Через день или два после первой встречи у Герцык-Жуковских Цветаева делает первое поэтическое признание в любви к Парнок в несколько капризном и задорном духе, как если бы вначале она не хотела осознать, что влюблена:

Вы счастливы? — Не скажешь! Едва ли!
И лучше — пусть!
Вы слишком многих, мнится, целовали,
Отсюда грусть.

Она смело и открыто признается в любви в начале четвертой строфы, а в остальной части стихотворения перечисляет, за что она любит, заключая самым шокирующим и, возможно, самым важным признанием:

За эту дрожь, за то, что неужели
Мне снится сон?
За эту ироническую прелесть,
Что Вы — не он.

Через неделю Цветаева откликнулась стихотворением на свое первое любовное свидание с женщиной, которое она «вызывала» в памяти на другой день как «вчерашний сон» и которое было у нее дома, в присутствии ее сибирского кота. Необычность и новизна ощущений тревожит ее, она не знает, как их назвать, сомневается, можно ли то, во что она вовлечена, назвать любовью. Ей было непонятно распределение ролей, все, как она пишет, было «дьявольски наоборот». В ее представлении, произошел «поединок своеволий», но она не знала, кто победил:

И все-таки — что ж это было?
Чего так хочется и жаль?
Так и не знаю: победила ль?
Побеждена ль?

На следующий день ее чувства стали спокойнее. «Взгляд — отрезвленный, грудь свободней, опять умиротворена». И она заключает в конце третьего стихотворения из цикла «Подруга»:

Забвенья милое искусство
Душой усвоено уже.
Какое-то большое чувство
Сегодня таяло в душе.

В самом начале их отношений поведение Парнок представлялось Цветаевой холодным и отчужденным. Когда Цветаева однажды пригласила ее к себе поздно вечером, Парнок отказалась, сославшись на свою лень и на то, что слишком холодно, чтобы выезжать. Цветаева игриво отомстила за этот отказ в четвертом стихотворении «Подруги»:

Вы это сделали без зла,
Невинно и непоправимо. —
Я Вашей юностью была,
Которая проходит мимо.

На следующий вечер, «часу в восьмом», Цветаева (вернее, ее лирическое я) видит Парнок, которая вместе с «другой» едет на санях, сидя «взор к взору и шубка к шубке». Она осознавала, что эта другая женщина — «желанная и дорогая, — сильнее, чем я — желанная», но воспринимала все происходящее будто в сказочном сне, внутри которого она жила, как «маленький Кай», замерзший в плену у своей «Снежной Королевы».
Учитывая бурное начало этой любовной истории, кажется странным, что на протяжении всего ноября она не оставила никаких следов в биографии или поэзии обеих женщин. Возможно, что Цветаева, которая все-таки остается единственным источником сведений о начальном периоде этого романа, просто преувеличила интенсивность чувств своих и Парнок. Возможно, обе женщины были отвлечены семейными заботами: Цветаева была занята мужем, страдающим туберкулезом (в конце года он закончил лечение в санатории), Парнок — братом, вернувшимся в ноябре из Палестины в Петербург.
Стихотворение Цветаевой, написанное 5 декабря, после шестинедельного молчания, и обращенное к Парнок, свидетельствует о том, что страсти накаляются. Стихотворение пронизано цветаевской мальчишеской развязностью, особенно в последней строфе, где она, решается на состязание во имя своей подруги с «блещущими зрачками», то есть стремится отбить ее от «ревнивых спутников» (других подруг), подразумевается, не столь чистокровных:

Как из-под тяжелой гривы
Блещут яркие зрачки!
Спутники твои ревнивы?
Кони кровные легки.

Как Цветаева выразилась в более позднем стихотворении, она поняла свою подругу, поняла, что ее «сердце берется — приступом!», и это внесло изменения в развитие их отношений. В середине декабря Парнок поссорилась со Альбрехт, покинула квартиру на Мясницкой, взяв с собой свою любимицу обезьянку, и сняла комнату у Арбата. Вскоре Цветаева уехала вместе с Парнок на несколько дней, не сказав никому из своих близких друзей, куда она уезжает. Они были обеспокоены, особенно Елена Волошина (Пра), мать поэта Волошина.

Елена Волошина

Волошина уже несколько лет была знакома с Цветаевой и относилась к ней с материнским участием и ревнивой заботливостью. Как и большинство друзей Цветаевой, Пра с неприязнью относилась к Парнок и, возможно, видела в ней соперницу.
Она считала, или ей хотелось считать, что Цветаева — беспомощная жертва злых чар. В конце декабря она писала своему другу, скульптору Юлии Оболенской:
«Вот относительно Марины страшновато: там дело пошло совсем всерьез. Она куда-то с Соней уезжала на несколько дней, держала это в большом секрете. […] Это все меня и Лилю [Эфрон] очень смущает и тревожит, но мы не в силах разрушить эти чары».
Цветаева и Парнок уезжали в старинный русский город Ростов Великий. По возвращении в Москву Цветаева с восторгом описала один фантастический день, который они провели там. Они начали день тем, что бродили в своих шубках, усыпанных сверкающими снежными хлопьями, по рождественскому рынку, где «искали ленты ярче всех». Цветаева «объелась розовыми и несладкими вафлями» и «умилялась всеми рыжими лошадками в честь» своей подруги. «Рыжие продавцы в поддевках, божась, сбывали [им] тряпье: на чудных московских барышень дивилось глупое бабье».
Когда эта великолепная толпа рассеялась, они увидели старинную церковь и вошли в нее. Внимание Парнок просто было приковано к иконе Богоматери в богато украшенном окладе. «Сказав, О, я ее хочу!» — она оставила руку Марины и подошла к иконе. Цветаева наблюдала, как «светская с кольцом опаловым» рука возлюбленной, рука, которая была «вся [ее] напасть», с бережностью вставила «в подсвечник желтую свечу». Со свойственным ей безрассудным порывом она обещала Парнок икону «сегодня ночью же украсть!»
На закате, «блаженные, как имянинницы», подруги «грянули» в монастырскую гостиницу, «как полк солдат». День они завершили в своей комнате игрой и гаданием на картах. И когда Цветаевой трижды выпадал червонный король, подруга «была в ярости».
Уже дома, в Москве, Цветаева вспоминала в своих стихах, как кончился этот сказочный день:

Как голову мою сжимали Вы,
Лаская каждый завиток,
Как Вашей брошечки эмалевой
Мне губы холодил цветок.

Как я по Вашим узким пальчикам
Водила сонною щекой,
Как Вы меня дразнили мальчиком,
Как я Вам нравилась такой…

Роман достиг наивысшей точки в первой половине следующего года. Любовь к Цветаевой в конце концов вдохновила Парнок, чья муза молчала уже почти год, на написание новых стихов, и впервые со времен отрочества она начала проставлять даты на своих стихотворениях. Это свидетельствует о творческом возрождении, об обращении к исторической определенности и к фактам автобиографического характера, которые всегда были плодотворным источником вдохновения для ее лучших стихотворений.
В 1915 — 1916 годах Парнок продолжала находиться как бы на перепутье, выбирая между собственными, свойственными только ей источниками жизни и ощущений и — чуждыми, книжными, но с точки зрения вкуса безупречными эстетическими нормами, которые сужали ее возможности, не давая им выразиться. Цветаева тоже чувствовала себя скованной теми же эстетическими нормами и негласной цензурой русской культурной традиции, не допускавшей изображения реальной жизни и, в частности, враждебно настроенной против лесбийской тематики в серьезной поэзии. Ее стихотворения, посвященные этим взаимоотношениям, были в значительной степени более откровенными, чем стихи Парнок, потому что она писала их не для издания, тогда как Парнок всегда имела в виду публикацию.
Возможно, что именно в компенсацию за вынужденную покорность пуританским литературным нормам Парнок и Цветаева получали удовольствие, выставляя напоказ свою любовь в литературной среде. Один современник вспоминал:
«Два раза я был приглашен [к Римским-Корсаковым] на такие очень странные сеансы. Марина Цветаева тогда считалась лесбиянкой, и там, на этих сеансах, я два раза ее видел. Она приходила с поэтом Софьей Парнок. Обе сидели в обнимку и вдвоем, по очереди, курили одну папиросу».

София Парнок

Гордясь подругой-поэтом, Парнок знакомит ее со своими друзьями, в том числе с Чацкиной и Сакером. С января 1915 года стихи Цветаевой публикуются главным образом в журнале «Северные записки». Поскольку она не хочет получать деньги за свои стихотворения, Чайкина и Сакер расплачиваются с ней подарками и своим гостеприимством.
Зимой 1915 года сестра Парнок, Лиза, приехала к ней в Москву. Они снимали две комнаты в доходном доме в Хлебном переулке, за углом от дома, где жила Цветаева Цветаева часто навещала их. Она и Парнок, иногда вместе с другими женщинами-поэтами, читали друг другу свои стихи, гадали. По мнению сестры Парнок, высказанному в неопубликованных «Воспоминаниях», когда она уже была пожилой женщиной, Цветаева не уделяла большого внимания мужу и дочери.
Иногда она брала с собой двухлетнюю дочь, как вспоминала Ариадна Эфрон спустя годы:
«У мамы есть знакомая, Соня Парнок, — она тоже пишет стихи, и мы с мамой иногда ходим к ней в гости. Мама читает стихи Соне, Соня читает стихи маме, а я сижу на стуле и жду, когда мне покажут обезьянку. Потому что у Сони есть настоящая живая обезьянка, которая сидит в другой комнате на цепочке».
Цветаева в творчестве полностью была погружена в свое чувство к Парнок и только в январе посвятила ей три восторженных стихотворения. В восьмом стихотворении из цикла «Подруга» она всем в ней восхищается, сосредоточив внимание на своеобразных чертах внешности. Это шея «как молодой побег», «извилина неярких губ капризна и слаба», «ослепительный уступ Бетховенского лба» и, особенно, ее рука:

До умилительности чист
Истаявший овал,
Рука, к которой шел бы хлыст,
И — в серебре — опал.

Рука, достойная смычка,
Ушедшая в шелка,
Неповторимая рука,
Прекрасная рука

Четыре дня спустя Цветаева написала девятое стихотворение из цикла «Подруга», в котором сильнее всего выражается ее страстная любовь и влечение к Парнок:

Сердце сразу сказало: «Милая!»
Все тебе наугад простила я,
Ничего не знав, — даже имени!
О, люби меня, о, люби меня!

К этому зимнему периоду восторженной любви относится, пожалуй, невозможное, зато психологически понятное желание Цветаевой иметь ребенка от Парнок. Она оправдывала такое дикое желание тем, что в нем было выражено «нормальное» материнское чувство, но нетрудно видеть в таких самооправданиях подспудное ощущение виновности, вызванное чистым, ни к чему не обязывающим удовольствием, которое она получала от своей «ненормальной» любви к Парнок.
В этом представляется определенная жестокость фантазии Цветаевой по отношению к ее возлюбленной ввиду «отчаяния» Парнок, что она (по медицинским причинам) не может иметь детей. Цветаева косвенно осознает душевную рану Парнок, когда она описывает страх «старшей» перед потерей любви «младшей» и ее ревность ко всем мужчинам, с которыми может встречаться младшая.
Даже в начале весны 1915 г. Парнок очевидно уже начинала «обвинять» Цветаеву в скрытом желании уйти от нее, и в том, что она неизбежно так и сделает из-за того, что Парнок не сможет дать ей то, что она больше всего хотела. Как можно было бы ожидать, ревность Парнок была обращена к мужу Цветаевой, а само существование такой ревности обнаружило слабое место в «черном панцире» подруги. Раз Цветаева поняла, что ее «язвительная и жгучая леди» уязвима, разыгралась ее «воля к власти». Невозможное желание Цветаевой скоро стало навязчивой идеей.
С одной стороны, женственное начало Цветаевой желало ребенка от Парнок, с другой, — ее «мужская» роль объяснялась другой причиной: Цветаева, как Пигмалион в мифе, захотела открыть миру еще скрытого гения в своей Галатее (Парнок). Творческая воля Цветаевой, жаждущая созидания подруги, как произведения искусства, и столь напоминающая устремление Вирджинии Вульф к выдумке ее подруги, Виты Саквил-Уэст, в романе «Орландо», не могла не столкнуться с не менее сильной волей Парнок, жаждущей самосозидания. Несмотря на свои еще скромные успехи в поэзии, Парнок не хотела уступать своей молодой возлюбленной роль Пигмалиона. Она ведь никогда не допускала, чтобы кто-нибудь посмел думать, что он «открыл» ее. Последняя строфа девятого стихотворения цикла «Подруга», в которой Цветаева утверждает себя как первооткрывателя «незнакомки» (Парнок) для русской поэзии, вызывала у самой Парнок, пожалуй, амбивалентные чувства:

Все усмешки стихом парируя,
Открываю тебе и миру я
Все, что нам в тебе уготовано,
Незнакомка с челом Бетховена.

К концу января друзья и родные Цветаевой уже потеряли надежду спасти ее от этой страсти. «У Марины [роман] усиленно развивается», написала Волошина Оболенской, «и с такой неудержимой силой, которую ничем остановить уже нельзя. Ей придется перегореть в нем, и Аллах ведает, чем это завершится».
Цветаева, казалось бы, подтверждает это мнение своим поэтическим воспоминанием о первой встрече с Парнок (№10, «Подруга»). В остальных пяти стихотворениях цикла, однако, ощущается враждебность к Парнок из-за ее «треклятой страсти». Эти стихи наводят на мысль, что весной Цветаева уже начала выздоравливать от своих «ожогов» и поэтому чувствует боль.
Открытие Парнок для себя Сафо совпадало с началом ее романа с Цветаевой, так что вовсе не удивительно, что первые ее сафические подражания тематически связаны с отдельными моментами в их отношениях. Стихотворение «Девочкой маленькой..». имеет двух адресаток, Сафо и Цветаеву, и трактует о трех взаимосвязанных романах: во-первых, роман Сафо с Аттидой, «маленькой девочкой», к которой, по традиционной точке зрения, обращено это одностишье Сафо; во-вторых, роман Сафо с лирическим я Парнок ее «одностишья стрелой Сафо пронзила», и она творчески возжелала и полюбила Сафо; и, в-третьих, роман Парнок с Цветаевой, являющейся «маленькой девочкой» и возлюбленной Парнок.
Пронзенное стрелой Сафо, лирическое я размышляет над спящей своей подругой:

«Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою» —
Ах, одностишья стрелой Сафо пронзила меня!
Ночью задумалась я над курчавой головкою,
Нежностью матери страсть в бешеном сердце сменя,-

В стихотворении Парнок архаическое одностишье Сафо играет роль лирического рефрена, вызывающего различные воспоминания интимного характера: «Вспомнилось, как поцелуй отстранила уловкою», «Вспомнились эти глаза с невероятным зрачком» — упоминание, может быть, свидания 22-го октября, когда у Цветаевой составилось впечатление, что «все дьявольски наоборот!» К этому времени и относится девичье удовольствие Марины ее «обновкою», когда «в дом мой вступила ты, счастлива мной, как обновкою: / Поясом, пригоршней бус или цветным башмачком, — ». И наконец, самое последнее воспоминание Парнок, уже повторявшееся после этого, о цветаевской неге и недевичьей ковкости «под ударом любви»:

Но под ударом любви ты — что золото ковкое
Я наклонилась к лицу, бледному в страстной тени,
Где словно смерть провела снеговою пуховкою. ..
Благодарю и за то, сладостная, что в те дни
«Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою».

Восторженное настроение этого стихотворения противоречит далеко не гармоничным отношениям подруг, которые отражены в двух других стихотворениях, написанных Парнок зимой 1915 г.: «Узорами заволокло мое окно» и «Этот вечер был тускло-палевый». Пятого февраля Парнок послала оба стихотворения золовке Цветаевой, Лиле Эфрон, которая их попросила. Ни в одном, ни в другом стихотворении нет указания на специфическую адресатку, но в обоих есть детали, касающиеся той части Москвы, где жили Парнок и Цветаева во время своего романа: вывеска Жорж Блока (№ 56) была видна из окна квартиры в доме в Хлебном переулке, где жила Парнок, и кинотеатр «Унион», который упоминается в стихотворении «Этот вечер был тускло-палевый», находился очень близко, у Никитских ворот.
Оба эти стихотворения можно считать своего рода предшественниками зрелой лирической стихии Парнок: трактовка сафической любви в недекадентском, слегка романтическом, разговорном стиле. Стилистически и тематически они представляют собой разительный контраст со стилизованной и анахронической сафической трактовкой подобной же темы в стихотворении «Девочкой маленькой.». Стихотворение «Узорами заволокло мое окно» выражает, как легко можно представить себе, одно из типических болезненных настроений Парнок после ссоры со Цветаевой:

Узорами заволокло
Мое окно.- О, день разлуки! —
Я на шершавое стекло
Кладу тоскующие руки.

Гляжу на первый стужи дар
Опустошенными глазами,
Как тает ледяной муар
И расползается слезами.

Ограду перерос сугроб,
Махровей иней и пушистей,
И садик — как парчовый гроб
Под серебром бахром и кистей..

Никто не едет, не идет,
И телефон молчит жестоко.
Гадаю — нечет или чет? —
По буквам вывески Жорж Блока

В стихотворении «Этот вечер был тускло-палевый» городской пейзаж также, как и в «Узорами заволокло…», выражает эмоциональное состояние подруг, которые поссорились в конце любовного свидания. Чувство отчужденности продолжается и в кинотеатре, куда подруги пошли по желанию адресатки:

Этот вечер был тускло-палевый, —
Для меня был огненный он.
Этим вечером, как пожелали вы,
Мы вошли в театр «Унион».

Помню руки, от счастья слабые,
Жилки — веточки синевы.
Чтоб коснуться руки не могла бы я,
Натянули перчатки вы.

Ах, опять подошли так близко вы,
И опять свернули с пути!
Стало ясно мне: как ни подыскивай,
Слова верного не найти.

Я сказала- «Во мраке карие
И чужие ваши глаза.».
Вальс тянулся и виды Швейцарии —
На горах турист и коза.

Улыбнулась, — вы не ответили…
Человек не во всем ли прав!
И тихонько, чтоб вы не заметили,
Я погладила ваш рукав.

За день до того, как Парнок отослала эти два стихотворения Лиле Эфрон, к ней неожиданно пришла Волошина, забота которой о Цветаевой наконец заставила ее устроить очную ставку с той, кто, ей казалось, должен был отвечать за всю ее и маринину тревогу. Ушла Пра от Парнок, немного иначе понимая, как обстоят дела, чем когда она пришла, как она на другой день написала Оболенской: «.. Я вчера была у Сони и проговорили мы с ней много часов, и было у нее в речах много провалов, которые коробили меня, и были минуты в разговорах, когда мне было стыдно за себя за то, что я говорила о ней с другими людьми, осуждая ее, или изрекала холодно безапелляционные приговоры, достойные палача».

София Парнок

Спустя два дня Парнок написала стихотворение, которое предсказывает лирическому я «неотвратимую гибель» на том пути, который избрало ее сердце:

Снова знак к отплытию нам дан!
Дикой ночью из пристани мы выбыли.
Снова сердце — сумасшедший капитан —
Правит парус к неотвратимой гибели.

Вихри шар луны пустили в пляс
И тяжелые валы окрест взлохматили…
— Помолись о нераскаянных, о нас,
О поэт, о, спутник всех искателей!

Однажды в письме к Гуревич Парнок высказалась о себе как об «искателе», который «много потратил и времени и сил» на поиски «действенного» общения и человека, с которым она может делиться своей жизнью. Кажется, что уже в начале февраля 1915 г. она поняла, что и Цветаева не будет тем человеком.
К концу этого месяца Цветаева тоже начинает выражать амбивалентные чувства о своих с Парнок отношениях. Одиннадцатое стихотворение цикла «Подруга» просто пронизано раздражением и враждебностью избалованного ребенка. Если Парнок страдала из-за ее преданности мужу, фантазии о ребенке, которого не могла ей дать, и ее флирта с мужчинами, то Цветаева ревновала Парнок к другим ее подругам и особенно — к ее репутации человека, известного своими «вдохновенными соблазнами», как упомянула Цветаева в первом стихотворении «Подруги». Цветаева подозревала, что у Парнок были романы с другими, когда она с ней была в связи, хотя этому нет свидетельств после того, как Парнок поссорилась с Ираидой Альбрехт. В одиннадцатом стихотворении «Подруги» Цветаева обнаруживает свое желание превзойти Парнок искусством измены:

Все глаза под солнцем жгучи,
День не равен дню.
Говорю тебе на случай,
Если изменю. ..

В том же стихотворении, однако, она говорит, что «чьи б не целовала губы» «в любовный час», она остается полностью предана Парнок, столь же предана, как была немецкая писательница Беттина Арним верна своей подруге-поэтессе, Каролине фон Гендероде. В последней строфе стихотворения Цветаева цитирует беттинину клятву вечной верности Каролине в фразе: «… — только свистни под моим окном».
Бурные отношения продолжались весной в то же время, когда разгоралась лирическая дуэль между поэтами-подругами. Как и раньше, Цветаева переходила в наступление, а Парнок парировала лирические и душевные «втычки» своей «маленькой девочки» большей частью молчанием, а однажды сонетом («Следила ты за играми мальчишек»). Цветаеву угнетала Парнок своей «треклятой страстью…», требующей «расплаты за случайный вздох» («Подруга»), но больше всего ее злило то, что она была в плену у собственной жажды, возбужденной Парнок, «опаленных и палящих роковых ртов», как она (Цветаева) писала в стихотворении 14-го марта.
Судя по тринадцатому стихотворению в «Подруге», написанному в конце апреля, Цветаева иногда чувствовала себя несчастной, что она Парнок «встретила на своем пути». Она и уважала и ненавидела подругу за то, что ее

Глаза — кого, кого-то
Взглядом не дарят:
Требующая отчета
За случайный взгляд.

Все-таки в том же самом стихотворении Цветаева настаивает на том, что даже «в канун разлуки» — она тоже предсказывала конец романа с Парнок почти с самого его начала — она повторит, «что любила эти руки / Властные твои».
Этой весной Цветаева считает себя «спартанским ребенком», который полностью находится во власти старшей роковой женщины, имя которой — «как душный цветок», у которой «волосы, как шлем» («Подруга»). Устав от вечно «требующей отчета и расплаты» подруги, Цветаева начинает бросать камни в Парнок, выражая страх и злое предчувствие, что ее «героиня шекспировской трагедии» неизменно уйдет от нее к своей судьбе. И Цветаева хотела «выпытать., у зеркала», «куда Вам [Парнок] путь и где пристанище» («Подруга»).
После одной из частых с Парнок ссор, Цветаева задала взбучку подруге и всем близким, слишком — как ей казалось — нагружающим ее эмоциональными требованиями, в стихотворении, написанном 6-го мая, которое было исключено из окончательного состава цикла «Подруга»:

Вспомяните: всех голов мне дороже
Волосок один своей головы.
И идите себе… Вы тоже,
И Вы тоже, и Вы.

Разлюбите меня, все разлюбите!
Стерегите не меня поутру,
Чтоб могла я спокойно выйти
Постоять на ветру.

Лирический поток цветаевских враждебных чувств наконец вызвал ответную реакцию Парнок, хотя и весьма умеренную, в «Сонете», написанном 9-го мая:

Следила ты за играми мальчишек,
Улыбчивую куклу отклоня.
Из колыбели прямо на коня
Неистовства тебя стремил излишек.

Года прошли, властолюбивых вспышек
Своею тенью злой не затемня
В душе твоей — как мало ей меня,
Беттина Арним и Марина Мнишек!

Гляжу на пепел и огонь кудрей,
На руки, королевских рук щедрей, —
И красок нету на моей палитре!

Ты, проходящая к своей судьбе!
Где всходит солнце, равное тебе?
Где Гете твой и где твой Лже-Димитрий?

По материалам книги Д. Л. Бургин «София Парнок. Жизнь и творчество русской Сафо»

София Парнок — «Любила», «люблю», «буду любить» – аналитический портал ПОЛИТ.РУ

«Сильные тексты» — это «виртуальный филфак», цикл открытых семинаров, в которых происходит свободное обсуждение канонических стихотворений русской литературы. Во втором сезоне — женские стихотворения о любви. Шесть текстов, посвященных разным стадиям чувства: зарождение, эмоциональный подъем, подозрение в измене, ревность, угасание и рефлексия над прошедшей любовью. 

Этот семинар посвящен стихотворению Софии Парнок «Любила», «люблю», «буду любить».

Введущие семинара: Роман Лейбов, Олег Лекманов.

Участники: Полина Барскова — филолог, Геннадий Обатнин — филолог, Линор Горалик — поэтесса, Ольга Тимофеева — журналист, Эльза Баренцева и Лев Иванов — пытливая молодежь.

Внимание! Этот текст — анализ художественного произведения. Мы не призываем наших читателей совершать какие-либо действия, кроме как читать стихотворения русских авторов.

А глаза-то у гостьи волчьи. 
Так дятел дерево глухо долбит 
День и ночь, день и ночь неумолчно,

Так падает капля, пока не проест 
Гранита, так червь точит душу… 
У каждого грешника в мире свой крест, 
А мне — эти речи слушать.

— Не кощунствуй, пожалуйста! 
Лучше пей, сквернословь! 
Не по страсти — по жалости 
Узнается любовь.

«Люблю!» — повторяет зубастым ртом, 
Повторяет и смотрит в оба. 
Так глухо падает первый ком, 
Ударяясь о крышку гроба.

Как перед грозою, воздух затих 
Такой тишиной нестерпимой… 
«Той казнью, которой казнила других, 
Сама же ты будешь казнима».

Лекманов: Сегодня мы говорим о стихотворении Софии Парнок «Любила», «люблю», «буду любить». София Яковлевна Парнох (Парнок — это псевдоним) родилась в Таганроге в 1885 году в семье провизора. Учась в Таганрогской гимназии, полюбила Надежду Полякову. Этот роман длился пять лет и во многом определил не только личную судьбу Парнок, но и лесбийскую тематику ее лирики. Кончился этот роман, как и многие другие, печально. Спустя много лет Парнок сетовала в письме к драматургу Владимиру Волькенштейну: «Вчера, когда я возвращалась из магазина домой, я видела Надежду Павловну [Полякову] на извозчике. Мы посмотрели друг на друга, и Надя внимательнейшим образом стала читать вывески. Мы не раскланялись. Подумайте, это то, на что я пять лет жизни отдала!» Впоследствии Парнок пережила недолгое замужество с Волькенштейном. Но это был всего лишь короткий и почти случайный эпизод ее биографии. «Я никогда, к сожалению, не была влюблена в мужчину», — признавалась Парнок в одном из писем. Мне хотелось бы на одну секунду остановиться и обратить внимание на это «к сожалению». Эпоха еще не позволяла быть свободным, и приходилось оговариваться: «Я никогда, к сожалению, не была…»

В юности Парнок много путешествовала по Европе, училась в женевской консерватории. Вернувшись в Россию, училась на юридических курсах. Стихи она печатала с 1906 года. Сначала Парнок прошла через обычные для молодых поэтов-модернистов увлечения стихами Брюсова. Постепенно она (по словам Михаила Леоновича Гаспарова) «выработала индивидуальный стиль — патетический, яркий и резкий, оказавший несомненное влияние на молодую Цветаеву», с которой у Парнок был роман, длившийся с осени 1914 по осень 1915 годов. Мне кажется, что эти гаспаровские характеристики вполне подходят к нашему сегодняшнему стихотворению.

Как критик Парнок, вслед за Зинаидой Гиппиус, выступала под мужским псевдонимом Андрей Полянин (Гиппиус тоже так делала, но она и стихи писала от лица мужчины). Парнок последовательно отстаивала ненужность и вредоносность каких бы то ни было литературных направлений, в чем сказалась ее самостоятельность и желание быть подальше от всех направлений. Между прочим, именно Парнок под личиной Полянина первая назвала состав так называемой большой четверки русской постсимволистской поэзии. В одной из статей она первая сказала, что главные сегодняшние поэты после Блока и Брюсова — это Ахматова, Мандельштам, Пастернак и Цветаева.

Хотя после революции 1917 года Парнок выпустила три поэтических книги, из литературной жизни того времени она практически выпала — уж очень своевременными были ее стихи. «Тем хуже для публики, — припечатал Владислав Ходасевич в некрологе Парнок. — Ее стихи — всегда умные, всегда точные, с некоторой склонностью к неожиданным рифмам, имели как бы особый свой почерк и отличались мужественной четкостью, которых так часто недостает именно поэтессам». Сейчас, желая похвалить поэтессу, так бы не написали. В ту эпоху, когда хотели похвалить женщину-поэта, писали о ее мужественности, что она дотягивает в своих стихах до поэта-мужчины.

Сразу же отметим, что стихотворение Парнок, о котором у нас сегодня идет речь (31 марта 1926 года), при жизни опубликовано не было. Текст, который мы читаем, — это воспроизведенная первая публикация в издании, которое подготовила плодотворно занимавшаяся творчеством Парнок София Полякова. Зарабатывала на жизнь Парнок в поздние годы переводами прозы и оперными либретто. Умерла в бедности в 1933 году, обретя за несколько лет до этого последнюю счастливую любовь. На Московское Введенское кладбище ее провожали Борис Пастернак и Густав Шпет. Если раньше не возникало вопроса, сильный ли текст, потому что были люди с устойчивой репутацией великих поэтов, то сегодня этот вопрос актуален. Я бы предложил нам всем ответить для себя — сильный ли это текст. Я считаю это стихотворение сильным текстом. 

Баренцева: Когда я увидела этот текст в первый раз, то сразу же зацепилась за его форму, потому что меняется размер в третьем четверостишии и в конце. Последние строчки «Той казнью, которой казнила других, / Сама же ты будешь казнима» внезапно приобретают некоторое ощущение погребального звона, которое не остается от всего остального стихотворения. Третье четверостишие, в котором Парнок как будто сорвалась, и резкое «пожалуйста», которое ни во что не вписывается, эти строчки «не по страсти, по жалости узнается любовь» звучат отчаянно, особенно на фоне заключительного погребального звона. Я бы хотела поговорить о том, почему так, с людьми, которые разбираются в построении текста чуть больше, чем я.

Лейбов: Мы очень мало говорим непосредственно о материальном строении стиха, о том, что делает русские классические стихи стихами для большинства читателей. Давайте еще раз посмотрим на это стихотворение. Оно производит довольно занятное впечатление. С одной стороны, стихотворение не очень отчетливое в отношении персонажной структуры и соотношения реплик. У нас есть реплики, заключенные в кавычки: один раз такая реплика отнесена к «она»: «люблю, повторяет зубастым ртом» — это совершенно определенно не «я», а «она» относительно других реплик. Мы не можем определенно сказать, кто говорит «Той казнью, которой казнила других, сама же ты будешь казнима». Она говорит мне? Я говорю ей? Или я говорю себе? Или она говорит себе? Все возможные варианты.

С одной стороны, есть неотчетливость коммуникативной структуры, а с другой стороны — исключительная отчетливость композиции. Стихотворение симметрично построено, и это действительно прекрасное сочетание предельной совместимости и жесткой выстроенности. У Цветаевой мы тоже находим похожие вещи. Это стихотворение можно найти в Национальном корпусе русского языка. Эта строфа написана не так, как окружающие ее четыре строфы. Она написана отчетным размером, очень редким в то время, он только входит в употребление. Можете его спеть на мотив «Я не знаю, где встретиться нам придется с тобой…». Не сам размер редкий, а сочетание окончаний в этом размере, то есть количество слогов после последнего ударения. Когда после последнего ударения в строчке стоят два слога — это называется дактилическая рифма. Дактилические и мужские рифмы не так много использовались в то время, хотя уже были написаны довольно сильные тексты. Блок и Бальмонт использовали этот размер. Когда мы смотрим на всё остальное, то видим, что здесь тоже имеем дело с жесткой выстроенностью.

Тема опасного, хищного животного, отнесенная к тому, кто произносит реплики, и тема взгляда, глаза волчьи повторяются. Эти строчки корреспондируют с этими, это развертывание сравнений; и здесь переводящая разговор в метафорическую плоскость тема воздаяния, казни, распятия. Этот размер получается от расшатывания известного вам размера. Это размер балладный, мы его знаем в первую очередь в виде чистого амфибрахия — татАта / татАта / татАта / татА / татАта /татАта / татАта, например. Узнали? «Их села и нивы за буйный набег / Обрек он мечам и пожарам». Это переходная ступень от расшатанного нормального стиха к еще более расшатанному стиху. «Любила», «люблю», «буду любить», два ударения подряд. Расшатывание тоже присутствует в балладных размерах, и эта балладность достаточно важна. Это о роковой любви. 

Как филин поймал летучую мышь, 
Когтями сжал ее кости, 

Как рыцарь Амвросий с толпой удальцов
К соседу сбирается в гости. 

Это Алексей Константинович Толстой, ранняя баллада из готической повести «Упырь», которая отлично развертывает сюжет в повести — это предсказания судеб героев. Здесь есть контраст между мрачной балладностью повествования рокового, страшного, неизбежного и внезапным центральным песенным выкриком. Я не случайно вспомнил именно песенную форму. Здесь она особенно заставляет задуматься о том, кто где и что говорит. Меня здесь поражает очень жесткая математически продуманная композиция.

Тимофеева: Первое, что приходит в голову, — это какой-то эпизод отношений Цветаевой и Парнок. Известно, что их отношения драматически прервались в шестнадцатом году — друг о друге они и слышать не хотели. Цветаева при жизни не печатала цикла «Подруги» и отзывала письма, судя по стихотворению Парнок «Краснеть за посвященный стих и требовать возврата писем». И вдруг в 1926-м году в стихотворении Парнок появляются строки, которые отсылают к Цветаевой. Допустим, зубастый рот — это портретная деталь, но волчьи глаза — это явно строчки из стихотворения Цветаевой 1915-го года, «где впервые глазами волчьими ты нацелился мне в лицо». Что непосредственно послужило толчком к написанию этого стихотворения в 1926-м году? Может быть, вы знаете лучше, но правомерен ли такой вопрос?

Лекманов: Сильный текст или не сильный?

Баренцева: Сильный.

Лейбов: Я вкладываю довольно узкое значение в выражение «сильный текст». Сильный в том смысле, что нет песен на эти стихи, красивые девушки не читают его на YouTube, нам не ездят по ушам этими строчками. А вообще, конечно, этот текст сильный. София Парнок — хорошая поэтесса.

Лекманов: Что касается Цветаевой… В примечаниях Поляковой и в монографиях про это стихотворение не говорится как о стихотворении, посвященном Марине Ивановне Цветаевой. После того как Цветаева отказалась от такого типа отношений, она всегда к Парнок относилась жестко. Когда ей передавали привет от Парнок, она сказала: «Ох, это было так давно, не хочу про это говорить». Что касается Парнок, то она не относилась к Цветаевой плохо. Портрет Цветаевой до конца жизни стоял у нее на прикроватном столике. Эти отношения были как минимум сложными. Может быть, в данном случае мы имеем дело с аберрацией, которая связана с известностью имени Марины Ивановны Цветаевой. Поскольку мы знаем, что один из романов Парнок был с Цветаевой, нам очень хочется, чтобы это стихотворение было посвящено именно ей. На самом деле, Парнок жила довольно активной жизнью в разных смыслах этого слова. И после Цветаевой у нее было довольно большое количество возлюбленных. Одних волчьих глаз недостаточно для того, чтобы сказать, что это Цветаева. Я бы так ответил.

Тимофеева: Сравнения встречаются и в других стихах…

Лекманов: Ольга <Тимофеева>, может, вы еще хотите что-то сказать?

Тимофеева: Это стихотворение мне кажется сильным, и, думаю, после этой передачи оно вполне войдет в обиход девушек, которые будут читать его наравне с лучшей любовной лирикой.

Лейбов: А нам то и любо. Я тоже считаю, что отчасти Парнок пала жертвой гениального поэта, с которым у нее были отношения. Волчья тема, конечно, была важна для Цветаевой. Между прочим, Цветаева была ценительницей Каролины Павловой. Как раз в XIX веке Каролине ставили в вину, что она пишет так, будто бы она русский поэт-мужчина. У нее есть замечательное стихотворение, одно из прекрасных поздних любовных стихотворений, где два героя встречаются, и каждый видит в другом спартанского мальчика. Этот лисий и волчий мотив, мотив хищника, любви как хищного зверя у Цветаевой давно был и сложным образом трансформировался у Парнок. Конечно, там было взаимное влияние. 

Тимофеева: Еще «Словно смерть провела снеговою пуховкой» Цветаевой, «Словно снег пуховочкой прошелся вдоль щек». Может быть, это какой-то набор общих образов, которые были приняты в том кругу, но когда читаешь, всё время всплывают образы и той, и другой. Может быть, это и неправильно.

Лекманов: Я думаю, фамилия Цветаева точно еще не раз прозвучит в нашем разговоре. 

Обатнин: Напомню, что Парнок всегда прозревала Цветаеву в своих позднейших любовницах. Обычно цитируется стихотворение, обращенное к Марине Баранцевич, про соименницу: как она прозревает сквозь эту Марину — ту Марину. Стоит приглядеться, как она описывает Цветаеву. Там нет никакого волчьего взгляда. Она передает ее как золотистую. Парнок могла, конечно, использовать для определения агрессивно навязываемой любви волчий взгляд. Это стихотворение с точки зрения нарративной, повествовательной техники построено как умолчание, но все-таки оно не создает впечатления загадочности. Я бы сказал, что загадки нет и не было, говоря словами Тютчева. Эту технику соблазнительно было бы назвать ахматовской, если бы мы не знали, что Парнок много раз клевала Анну Андреевну. Парнок это название бы не понравилось. Но стихотворение абсолютно ясное и показывает в целом, что любовные будни сексуальных меньшинств в общем-то такие же, как у всех. Бывает, приходится и отказывать.

Действительно заставляет задуматься то, о чем мы все сразу стали говорить — ассоциация влюбленной гостьи с волком. Но это может быть просто развитием языковой метафоры «волчий взгляд» и дальше, соответственно, появляются зубы, и так далее. С другой стороны, волчья зубастость непрошенной возлюбленной еще может быть сопоставлена с невозможностью поцелуя. Можно вспомнить более эротически откровенный цикл Парнок «Ненужное добро», посвященный последней ее большой любви — Нине Веденеевой, где выражается опасение натолкнуться на «частокол зубов» неуступчивой возлюбленной. Значит, она казнима тем же самым — теперь уже она предлагает свою любовь, а ей отказывают. И это, в общем, натяжка. Филологу остается оценить предпосылки появления этого стиля, погадать, почему стихотворение не вошло в сборник, и прикинуть, что делать, когда нечего разгадывать.

Впервые этот текст опубликовала София Викторовна Полякова в 1979 году, и очевидно, что он современен последнему сборнику поэтессы под названиям «Вполголоса», который вышел в 1928 году. Невольно приходит на ум, что поэма Маяковского «Во весь голос», начатая в январе 1929 года, своим названием могла и полемизировать с Парнок, тем более что Парнок тоже его регулярно заушала в критических статьях — сравнивала с пьяным купцом, который разбивает зеркала в ресторане. Тем не менее Маяковский помог Парнок с обустройством после возвращения из Крыма в 1921 году. Но даже если это и не так, то всё же поразительная параллель судеб — кричащий во весь голос кончает с собой, а шепчущая вполголоса тихо умирает, избежав всех репрессий. Этот контекст выживания в изменившемся мире сталинской революции, когда выжить можно, только спрятавшись или убежав. Циклы «Ненужное добро» и «Большая медведица» не опубликовали. 

Поделюсь педагогическим опытом: не так давно я дал студентке сборник «Вполголоса» для отчетной работы по спецкурсу, и она с некоторым удивлением, наслушавшись моих лекций, написала: «Пикантного, в общем, там ничего и нет». Действительно, пикантного ничего в сборнике «Вполголоса» нет. Это стихотворение пикантности добавило бы, но она его не включила. Тот период, когда откровенности подобного сорта не были редкостью в женской поэзии двадцатых годов.

Парнок провела в Крыму время с 1917 по 1921 гг. Ни Наталья Поплавская, ни Елизавета Стырская, ни Мария Шкапская, ни Анна Баркова, насколько я помню, не писали об однополых отношениях. Рискну предположить, что Парнок наверняка от них дистанцировалась бы, хотя бы потому, что не слишком высоко ставила женскую поэзию. Вспомним, как она сама оценила потуги участниц первого вечера женской поэзии, который состоятся 22 января 1916 года в зале Политехнического музея. Парнок их назвала «соньками-недоучками». Сборник Марии Моравской 1915 года «Золушка думает» она полностью разгромила написав, что та пишет о том, что стыдно, и так, что за нее стыдно. Поэтому стихотворение Надежды Львовой, чья смерть вкупе со смертями Мирэ и Гуро стала своего рода строительной жертвой женской поэзии, вряд ли хоть в какой-то степени можно счесть пре-текстом. Но все-таки я его начало и конец процитирую:

Будем безжалостны! Ведь мы — только женщины.
По правде сказать — больше делать нам нечего.

<…>

Знаешь, так забавно ударить стеком
Чью-нибудь орхидейно раскрывшуюся душу!

Тем не менее именно Парнок вручила Майе Кювилье стихи французской поэтессы XVI века Луизы Лабэ (так называемая «прекрасная канатчица»), и она, несомненно, участвовала в процессе коллективного преклонения перед творчеством, личностью, и даже поведением Ирины фон Арминг. Это преклонение практиковали в крымско-московском кружке сестры Гертог, сестры Цветаевы, Майя Кювилье и Парнок. На пути к созданию своего стиля, такого чрезмерно простого, броско простого и откровенного, Парнок прошла и через иносказания. В эротическом цикле с кузминским названием «Мудрая Венера» и сборника с философическим заглавием «Розы Пиерии» эта поэтика обозначена четко. Я процитирую одно стихотворение:

 — Вспомни: дождем золотым Громовержец сошел на Данаю…
Всё я сказала тебе. Если понятлив, поймешь.

Здесь у Парнок, конечно, имелся солидный коллектив предшественников: от песен Билитис до сборника Вячеслава Иванова «Эрос». Цикл «Ненужное добро», который был также опубликован Поляковой, был обращен к Нине Веденеевой. Парнок поставила эпиграф: «В год, когда новой весной жизнь омрачилась моя». Это последняя строка из посвящения к сборнику Вячеслава Иванова «Эрос», который был обращен к Сергею Городецкому. Это в основной своей массе гомоэротический сборник. То есть Парнок была в курсе всей истории.

Ценители этой техники — умолчания и догадки — могут многократно ею насладиться у Парнок. Например, наименования Лесбоса «последней пристанью Орфея» предполагает осведомленность в той части мифологического нарратива, где повествуется о том, что голова и лира Орфея, растерзанного вакханками, приплыла именно к этому острову. По одному из мифов Орфея растерзали за то, что он отказал в любви — тоже некоторая параллель к разбираемому нами тексту. В конце концов, она от эротической поэтики иносказания отказывается.

Нельзя сказать, что Парнок не пыталась встроиться в литературную ситуацию и в литературную жизнь 1920-х годов. Об этом свидетельствуют ее статьи и рецензии, которые она хотела собрать в сборник «Сверстники», в конце XX века изданный усилиями филологов. И обращу внимание на ее статью «Сегодняшний день русской поэзии», потому что она посвящена Пастернаку (антиподу той поэтики, с которой мы имеем дело). Статья полна весьма нелицеприятных определений Пастернака. Она восхищается им, остроумно называет его «разбойник самых строгих правил», но подражание Цветаевой и Мандельштаму она строго осуждает. Пастернаковский путь хоть и интересный, и увлекательный, но не ее. Поэтому ее попытки как-то встроиться в литературную жизнь постепенно сходят на нет.

Я бы поспорил с тем, сильный ли это текст и большой ли она поэт, но я обеими руками за то, что она замечательный литературный критик, просто фантастически остроумный, очень веселый, запоминаются ее определения мгновенно и навсегда. Она вообще мало кого хвалила, и порой ее оценки не были свободны от того, сложились у нее с адресатом ее критики личные отношения или нет. «Вечер» Ахматовой она раскритиковала за миниатюрность поэтического мира, но вышедший почти в том же году сборник Натальи Крандиевской назвала духовной поэзией, где ум и душа находятся в гармонии. Напомню, что брошенный ею в 1909 году муж Волькенштейн был двоюродным братом другого Волькенштейна, который был брошенным мужем Крандиевской — она ушла к Алексею Толстому. Важно даже не это, а то, что это случилось практически на глазах Парнок. Тем более существенна ее оценка Ходасевича в одноименной статье 1922 года, с которым у нее сложились теплые отношения уже в Коктебеле (они их восстановили накануне отъезда Ходасевича в эмиграцию). В его прочувствованном некрологе Парнок Ходасевич назвал это «несколько лет безоблачной дружбы». Из друзей Парнок мало кто мог таким похвастаться. Кстати, их многое сближает: поздняя слава в узких в кругах, литературная злость, если воспользоваться выражением Мандельштама. Но главное — направление работы по очищению поэтического языка от лишних тропов, а подчас вообще от всякой фигуральной речи. Это «рембрандтова правда наших дней», если воспользоваться названием статьи Белого о Ходасевиче, которую упоминает Парнок в своей работе. Но в сочетании с пафосом она не чуралась славянофильских стихотворений, душой болела за Русь и отчасти поэтому не эмигрировала — можно разглядеть что-то женское, вспомнив как, например, Вера Инберг в раздражении писала в дневнике о «Египетской марке» Мандельштама, что это «оргия образов». Вот «оргия образов» Парнок не нужна. Можно поразмыслить над судьбой русской классической традиции, тем более что для этого есть основания — в статье о Ходасевиче Парнок говорит о нем и о себе как о последних продолжателях пушкинской лиры. 

Лекманов: Известность Ходасевича, сейчас по крайней мере, ни в какое сравнение не идет с Парнок. Все-таки Ходасевич, кажется, вошел в абсолютный канон. Известность Парнок, пожалуй, довольно узкая и связана прежде всего с Цветаевой.

Обатнин: Если пофантазировать, то одна из причин этого очевидна — он уехал, а она нет. То, что популярность Ходасевича стала нарастать уже в России, это понятное дело, но по-настоящему он развернулся там, где нет никакого Союза советских писателей, руководства со стороны всяких чиновников, и так далее. Это в корне отличается от той ситуации, в которой Парнок приходилось жить. Хотя и не очень долго — умерла она всё же до настоящего соцреализма.

Лекманов: Парнок пыталась после революции вписаться в разные литературные круги, но ее не пускали (Лирический круг). Никитина ей очень покровительствовала в какой-то момент.

Обатнин: Никитинские субботники. Парнок еще издавалась в «Узле», выступала в обществе «Кифара».

Лекманов: Вам не кажется, что на самом деле эти стихи не были включены, потому что она их не могла напечатать? То есть могла, но с некоторым риском для себя. Все-таки лесбийские стихи (здесь они действительно отличаются от того, что она печатала) в эту эпоху уже не очень приветствовались советской критикой. Понятно, что стихотворение, которое мы сегодня обсуждаем, не откровенно, но оно откровенно в своей адресованности. Стихотворение женщины адресовано к женщине. Можно вспомнить случаи с мужчинами — кузьминскую книгу «Форель разбивает лед», но женских стихов таких я не припомню после 1926-го года. 

Тимофеева: Может быть, я ошибаюсь, в 1926-м году вышел сборник «Музыка», и оно туда тоже не было включено. А 1926-й год — это не 1930-й год. 

Лекманов: Не 1930-й, но и не 1916-й.

Обатнин: «Музыка» составлена из текстов более ранних. У Парнок был план издать сборник в Госиздате, который не осуществился. Тогда стихотворения попали в сборник «Музыка». Самоцензура, конечно, но и в начале 1920-х, когда выходит «Форель разбивает лед», это позволительно. И всё же она издает «Розу Пиерии», где есть иносказания, но «кто понятлив — поймет».

Лекманов: Может, она просто не хотела задевать адресатку стихотворения? Мне кажется, адресатка стихотворения не была бы рада, прочтя его в книге Парнок. 

Иванов: Олег Андершанович, как вам кажется: Цветаева могла после всех событий взять в руки сборник Парнок?

Лекманов: Интерес к стихам друг друга у них сохранялся. Не думаю, что она не стала бы специально читать Парнок только потому, что она ее как-то обидела. Поэты друг друга читают.

Обатнин: Книжный обмен между Советским Союзом и заграницей был очень интенсивный. Но «Вполголоса» вряд ли бы попался — 200 экземпляров, очень малотиражный сборник. «Вполголоса» Цветаева физически не могла раскрыть.

Лекманов: Но что стихи Цветаевой Парнок доставлялись и она их читала, мы знаем.

Обатнин: Она статью о ней написала.

Лекманов: Мы предоставляем слово Полине Барсковой. Пожалуйста.

Барскова: Мне, конечно, очень симпатична позиция Романа Лейбова о поющих девушках, но я попытаюсь зайти с другой стороны. Это будет позиция размышляющего практиканта. Моя позиция — это удивление стихотворением и ощущение, что и здесь есть чем поживиться, как сказал бы Карлсон. Ощущение, что здесь есть вещи, столь необычные, неожиданные, и появляется сильное желание работать с этим, заимствовать, развивать. С этой точки зрения этот текст можно считать сильным. Существует хронология и чувства, и текста. О чувстве: начало, расцвет, угасание и так далее. С первой строки мы не понимаем, происходит ли что-то большее или иное, но любопытное. Речь идет о том, что было, о том, что есть, и о том, что будет.

Слова собеседницы об ужасной любви сравниваются со звуком дятла. Трудно представить себе другой звук, который бы более ассоциировался с проблематикой ударения в стихе. Лейбов нам напомнил, что некоторые ударения слишком частотны. Дятел стучит и стучит, и уже голова болит, и сердце болит, и стихотворение почти не может этого выносить. Некоторые участники понимают этот текст как текст о роковой любви. Предыдущий докладчик предположил, что речь идет о чувстве, которое один из участников не может разделить, — в этом я не так уверена. Это одна из любопытных особенностей поэтической эротики Парнок — она нарушает то, что мы обычно предполагаем как эмоциональные рисунки, паттерны. Я нашла еще одно стихотворение, которое может быть любопытно для нашей беседы:

«Будем счастливы во что бы то ни стало…»
Да, мой друг, мне счастье стало в жизнь!

«Будем счастливы» — это цитата, это беседа. Счастье, которое становится в жизнь. Счастье, которое является частью этого рокового обстоятельства отношений. Счастье, которое наказывает, следуя образности первого стихотворения. Мне кажется, таков поэтический мир Парнок. Это жесткий мир, агрессивный мир, резкий мир, звериный мир. Да и совсем уже en passant, я даже не уверена, что для нас, а всё же любопытно: опасность совпадения, которая нас уводит, а всё же дразнит — это то, как Вера Слоним вызвала на первое свидание своего будущего мужа и пришла в знаменитой волчьей маске. И какими бы эти отношения ни были, но совсем неудачной любовью мы их не назовем. Этот агрессивный, опасный вызов, который приводит к 50–60 годам совместной жизни. Это не то, что происходит у Парнок, но и абсолютной определенности, что это катастрофа, я здесь не вижу.

И вот еще что мне кажется очень важным, о чем говорил Лейбов: до какой степени в ткань этого стихотворения вплетаются имплицированные слова другого, до какой степени другой становится частью этого стихотворения. До такой, что он уже неотличим от себя. И это одна из самых интересных особенностей этого текста. Мы не совсем уверены, где говорит другая, где говорит производитель лирического текста, и происходит очень интересная продуктивная путаница, и мне это, скорее, указывает на счастливую валентность текста. Что до такой степени Парнок способна и согласна слышать свою «другую». Если диалог возможен, если голос другого настолько входит в текст и становится частью твоего мира, то речь все-таки идет о взаимности. И в этом, мне кажется, кроется одна из интересных особенностей этого текста, которая делает его сильным.

Лейбов: Дмитрий Кузьмин, недавно читая у нас в Тарту курс о современной поэзии, настаивал на том, что это специфика именно новой русской поэзии и вообще постмодерной поэзии — размывание лирического «я» и растворение в разных голосах. Может быть, незамутненное сознание Геннадия Владимировича как раз правильно всё видит, а у нас аберрации, обусловленные пребыванием в нашем инвентаре. Хотя я думаю, что все-таки на формальном уровне эта неопределенность заложена в тексте. Там нет поясняющих реплик «ты говоришь», «я скажу тебе».

Лекманов: В финале непонятно, кто это произносит, и создаются неопределенности. После строк «любила», «люблю», «буду любить» мы ожидаем совсем другое стихотворение сначала. Взаимосвязь счастливой любви. Ничего себе счастливая любовь! Я тоже согласен, что, говоря упрощенным или детским языком, нельзя сказать «всё плохо». Всё плохо кончается комьями земли, но даже это оказывается затравкой балладного текста и становится не так страшно. Вот такая счастливая любовь, и какой страшной в своей счастливости она может быть. Или наоборот, как даже самое ужасное может оказаться все-таки счастливым.

Барскова: Может быть, не сказали еще совсем очевидного — стихотворение об оборотне. Можно задать мой любимый вопрос поэта Бродского, когда он преподавал в нашем лесу: «О чем это стихотворение?» Это стихотворение о страшно счастливой любви с участием оборотня. Очень страшной, но не исключено, что вполне счастливой, увлекательной.

Лейбов: Гена <Обатнин> хочет возразить. 

Обатнин: Я с интересом всё это слушаю. Хотя, конечно, это меня не убеждает. Тексты Парнок все очень ясные, драматургия более чем очевидная. Всё, что в кавычках, — это говорит партнерша, и она говорит, как будто бросают комья в могилу; она стучит, занудно, как дятел. Там, по-моему, нет ничьего несчастья. Я смотрю, как говорит молодежь, тупо, но я бы только подумал о том, что и у Парнок всегда был какой-то взгляд налево. Женщина, к которой она ушла от Цветаевой, актриса Людмила Эрарская, стала на много лет ее партнером. Казалось бы, назло ушла к другой от Цветаевой, а оказалось — ушла к судьбе. Неопределенность здесь каким-то побочным образом может быть заложена. Подразумеваются мимолетные отношения, от которых она отбивается.

Баренцева: Я всё еще не могу отделаться от абсолютно кладбищенского ощущения этих последних строчек. Про то, что они внезапно выстраиваются в очень четкий, правильный и сильный классический размер. А еще были реплики про оборотня, комья земли — и кладбищенское впечатление почему-то стало еще более сильным.

Лекманов: Где кладбище, там и оборотень. Или наоборот — где оборотень, там и кладбище.

Баренцева: Мне наоборот стало казаться намного больше, что счастья в этом стихотворении нет. Есть эти отчаянные реплики женщины с волчьим взглядом, а потом внезапно комья земли, казнь. Я бы поспорила с высказыванием про счастье.

Тимофеева: При всем драматизме этого стихотворения оно счастливое. Здесь речь идет все-таки про любовь, а уже в 1932 году Парнок пишет, что «время испарило эту сладость, / Довольно мне. Я не хочу хотеть». Вот это уже действительно драматическое стихотворение! «Счастливы те, кто успевают смладу / Доискриться, допениться, допеть…». 

Лекманов: Как мы помним, отношения Цветаевой и Парнок были, разрыв связан так или иначе с появлением Мандельштама в жизни Цветаевой. Для Мандельштама в какой-то степени (не говорю сейчас про поэтику) это просто про отношения, достаточно характерные, как и для Цветаевой. Любовь — это не что-то абсолютно благополучное, милое, симпатичное, и это не просто как у Ахматовой, когда хочется всегда разрыва, это обязательно что-то трагическое, страшное. Прочитаю стихотворение, которое обращено уже не к Цветаевой, а к Арбениной:

Я больше не ревную,
Но я тебя хочу,

И сам себя несу я,
Как жертву палачу.

Тебя не назову я
Ни радость, ни любовь.
На дикую, чужую
Мне подменили кровь. 

Через несколько лет волк появится в другой совершенно функции, другой роли, — но у Мандельштама. Кстати, раньше в «Смене вех» волк тоже был. Спасибо большое Гене <Обатнину>, что он нас ввел в какой-то контекст этого стихотворения. Мне кажется, контекст еще более узкий: Мандельштам, Парнок, Цветаева — люди более или менее одного поколения, хотя Мандельштам старше, это тоже важно.

Иванов: Мне в этом стихотворении многое непонятно. Непонятен, для начала, образ дятла. У нас есть традиция изображать в стихотворении лебедя, голубя, но я не могу припомнить ни одного стихотворения, где был дятел. Стук дятла — хорошая метафора ритмики текста. У меня еще есть один вопрос: зачем и для чего здесь обилие христианских штампов, связанных с казнью и с киданием кома земли? Какую функцию они здесь выполняют? В стихотворении скорее присутствует инфернальный, фольклорный, языческий мир с оборотнями. Почему тут по-разному выделена прямая речь? Если мы верим Геннадию Владимировичу, то это разные субъекты разговора. У меня сейчас вопрос ко всем: не кажется ли вам, что стихотворение синтаксически очень рваное? Потому что идет «Любила», «люблю» и «буду любить» — о’кей, «а глаза-то у гостьи волчьи» — к чему это может быть? Может, сейчас нам что-то объяснят? Нет — «как дятел дерево глухо долбит / День и ночь, день и ночь неумолчно». То есть вторая строчка, она откуда-то вырывается. Но при этом стихотворение очень единое в плане звуков (как один звук цепляется за другой). Меня поразило: «глаза-то у гостьи волчьи» и «день и ночь, день и ночь неумолчно».

Я бы хотел от себя добавить о связи с Ходасевичем. Мне это стихотворение кажется темным, а Ходасевич для меня всегда был поэтом убийственной ясности, амперной холодности (это говорил Набоков, «потомок Пушкина по тютчевской линии»). Это стихотворение мне кажется, наоборот, каким-то темным, рваным и непонятным. Я буду сегодня бунтующим подростком и скажу, что этот текст всё же слабый. 

Лейбов: Дятлы в русской поэзии имеются.

Иванов: У Сосноры есть. У меня много вопросов вызвали две строчки. Строчка «люблю, повторяет зубастым ртом». Если бы рот был не зубастый, то это было бы не «люблю», а «лублу». Зачем это?

Баренцева: Я отвечу на реплику про «зубастый рот». Там раньше были волчьи глаза, и из этого всего складывается образ человека, который откусит тебе руку, если ей откажешь. Просто мягко назовем это недоброжелательностью. За этими признаниями присутствует ярость, которая проявляется в недобром взгляде и в оскаленных зубах.

Лекманов: Мне не кажется, что стихотворение несвязное, просто это немного другой тип связности, чем мы привыкли. Если появляется волк, а рядом с ним дятел, а дальше комья земли и лес, то возникает довольно цельная зловещая картинка. Не думаю, что это не связано, вполне связано. 

Слушательница: Зубастый рот не значит, что кто-то беззубый. Это про хищника. Далеко не всех, у кого есть зубы, можно назвать зубастыми. Даже в русском языке мы говорим образно «да этот человек беззубый» или «этот человек зубастый». Мы же не имеем в виду, что у того есть зубы, а у этого нет. Если бы рот был беззубый, то она бы шепелявила. Дело не в том, что он беззубый, а в том, что это клыки. У меня тоже ассоциация с Цветаевой и с их отношениями. И когда Цветаева писала «Счастлив тот, кто не встретил тебя на пути» — это отместка: «а ты тоже хороша!»

Иванов: Забыл добавить: Гиппиус говорила, что у каждого большого поэта есть своя обезьяна. И мне кажется, что Парнок, до определенной степени, всё же обезьяна Цветаевой. Потому что Цветаева — очевидно поэт гениальный, а вот насчет Парнок у меня есть сомнение. Есть в этом стихотворении строчка про то, как ком падает на крышку гроба. Мне почему-то вспомнилось цветаевское «Имя твое — птица в руке, / Имя твое — льдинка на языке». «Камень, брошенный в тихий пруд» — мне почему-то связь видится.

Лекманов: С точки зрения историко-литературной всё наоборот. Известно, что Парнок была старше Цветаевой. Цветаева тогда любила до определенного предела ходить в учениках. И она ходила некоторое время в ученицах у Парнок, но потом всё поменялось. Здесь я бы высказал не на правах ведущего, а просто на правах участника решительное несогласие. Пожалуй, важно это сказать, потому что Цветаеву и так все прочтут, Цветаеву и так все знают, стихи Цветаевой и так все любят. Давайте почитаем Парнок, она интересный поэт, и я надеюсь, что мы сегодня это хотя бы немножко показали.

Обатнин: Нет никакого сомнения в том, что нужно читать поэта второго ряда. Это не требует доказательства. Что касается Цветаевой: я подумал, что же там цветаевское так похоже по стилистике? Само построение фразы «не по страсти, по жалости узнается любовь». Отдельно это могло бы быть похоже на Цветаеву, но все-таки совместное коктебельское и московское пребывание настолько сплавило всех участников, что не отделить, кто что придумал. Я когда-то пытался вычленить влияние на Кудашеву (то есть на Майю Кювилье) — это очень тяжело сделать. Это всё вместе придумывалось, может быть, даже и отделять не надо. Но что касается недоумения Льва, то не стоит искать сложных ответов. Есть такое выражение «долбит, как дятел». Оно полностью исчерпывает все смыслы дятла в этом тексте. Есть там, по-моему, динамика диалога. Я пытался это описать через поэтику эллипсиса, то есть умолчания — мы должны домысливать кто говорит и что. Но если на секунду собраться, сконцентрироваться, то тоже очевидно: всё, что говорит собеседница, — в кавычках. А вот средняя часть, которую Роман связал с песней, — это внутренняя речь, она сама себе говорит «не кощунствуй, понятно». Там настолько всё внутри мотивировано, что действительно опускаются руки. Перед такой простотой опускаются руки.

Это был тоже невысказанный пафос моего выступления, не до конца проясненный. Что же делать? Либо усложнять текст, либо другой путь — через метрику, через то, что поэтом не слишком контролируется, не до конца осознанно. 

Тимофеева: Строчка из этого стихотворения «Лучше пей, сквернословь» напоминает цитату «Что хочешь пей, / Как хочешь сквернословь» из «Самоубийцы» Эрдмана. Эта перекличка настолько неожиданна, что действительно проявляет Парнок с неожиданной стороны.

Лекманов: Мне всегда казалось, что «Пей, сквернословь» — это стилизация кухонного романса, чего довольно много и у Эрдмана тоже. 

Тимофеева: Какая-то жизнь самоубийц как раз. 

Лекманов: Конечно, собеседница не приблатненная с этим волчьим взглядом, но она говорит на другом языке, поэтому: «Не надо про любовь, давай лучше привычно пей, привычно сквернословь».  

Большое спасибо всем участникам. Приходите еще, читайте Парнок!

Софья Парнок, российская Сапфо — Делая квир-историю

«От предельного одиночества
С мольбой прощальной, — не пророчеством
Я взываю к вам, молодые люди и друзья:
Есть только одна заповедь для поэта
В на востоке и на западе,
На севере и внизу на юге –
Не

поклон
своему времени,
Но будь
челом
своего времени, –
Будь человеком».

– Софья Парнок (перевод Дианы Бургин)

В нашей последней статье, посвященной празднованию месяца женской истории в этом году, мы сосредоточимся на женщине, известной на всю Россию как одна из первых открыто лесбийских поэтов. София Парнок была еврейской поэтессой, родившейся в России в 1885 году, и заработала небольшую репутацию как одна из первых поэтесс-лесбиянок в своей стране. Хотя ее работа не получила широкого распространения, она производит впечатление. И хотя правительство пыталось обуздать это влияние с помощью цензуры, сегодня мы продолжим распространять этот эффект, делясь ее историей.
 
Софию Парнок многие называют «российской Сапфо». Титул, который она бы обожала, так как она публично заявляла о своем восхищении коллегой-квир-поэтессой, и сравнение не лишено оснований. Как и в случае с Сапфо, многое из того, что мы знаем о Парнок, получено из ее работ, но, в отличие от Сапфо, у нас есть надежные детали, не относящиеся к работам Парнок, которые рассказывают нам о ее жизни.
 
Мы знаем, что Парнок родилась в Таганроге и начала писать в шесть лет, в том же году, когда умерла ее мать. Мы знаем, что после смерти ее матери дела в семье Парнок накалились, и вскоре после этого ее отец снова женился. И хотя Парнок начинает открыто обсуждать свою сексуальность в своей работе только в шестнадцать лет, есть свидетельства того, что ее семья знала, что она лесбиянка, раньше. Этот факт только усилил конфликт в ее доме.
 
Позже она писала: «В глазах отца я — дикая девчонка и не более того. Мой образ мыслей и мои вкусы оскорбляют его патриархальные ценности, и он снисходит ко мне». (русское слово «вкусы» часто используется для описания желания, которое не является гетеросексуальным, и используется в этой цитате именно в этом значении). Из-за этого конфликта между дочерью и отцом между Софией и Сапфо появляется еще одно сходство, брак, который не такой, каким кажется.
 
Брак с Сапфо, который, по мнению людей, у нее был, основан на Суде, энциклопедии, написанной через сотни лет после ее смерти; Брак Софии существовал, но явно был браком по расчету. И муж ее прекрасно знал об этом, так как он был ее другом, к тому же поэтом; она с самого начала была ему ясна, что они женятся, чтобы вывести ее из сферы отца и в Петербург.
 
Парнок несколько раз пыталась уйти от отца, и каждый раз ей приходилось возвращаться после того, как финансовое бремя становилось слишком тяжелым, поэтому для нее этот брак был способом объединить доходы и, наконец, стать свободной. Ее муж, казалось, был доволен таким расположением, и он работал, чтобы помочь ей сбежать от семьи и приехать в Санкт-Петербург, где она могла полностью погрузиться в тамошнюю художественную жизнь. Хотя квир не был принят большей частью общества, настоящие квир-люди тогда были столь же распространены, как и сегодня. Парнок, наконец, найдя себе подобных в Санкт-Петербурге, начал строить дружеские и романтические отношения. Как и брак Сапфо, к сожалению, он должен был закончиться, хотя если брак Сапфо был расторгнут элементарной проверкой фактов, София пошла по более традиционному пути развода.
 
Она нашла свой брак с удушающим и хотела снова попробовать жить самостоятельно в Москве, где ей удавалось зарабатывать на скромное существование. В начале Первой мировой войны у Парнок были самые известные романтические отношения с поэтессой по имени Марина Цветаева. У этих двоих были страстные отношения, которые в дальнейшем сильно повлияли на каждую их работу. Незадолго до окончательного разрыва была выпущена первая книга стихов Парнок, в которой содержалось то, что Диана Бургин, женщина, изучавшая русскую поэзию, описала как «первую революционно недекадентскую лесбиянку, желающую быть услышанной в книге русской поэзии». Парнок активно работает.
 
После этого Софья снова переехала с новым возлюбленным в Крым, где написала не только стихи, но и музыку к опере. Именно в Крыму ее здоровье резко ухудшилось. С рождения она страдала болезнью Грейвса, но после пребывания в Крыму хроническая болезнь нанесла женщине еще больший урон.
 
Даже когда она уехала из Крыма, эти два ее аспекта продолжали контрастировать по мере того, как ее здоровье ухудшалось, а работа процветала. Она обнаружила, что вдохновлена ​​десятой великой музой Сапфо, написала еще две книги стихов и опубликовала их по возвращении в Москву. Именно тогда Парнок познакомится с женщиной, с которой проведет остаток своей жизни, Ольгой Цубербиллер, математиком из Московского университета.
 
Ее карьерный рост был прерван в 1928 году, когда советская цензура лишила Парнок возможности публиковать свои работы. Хотя она продолжала писать, единственными выпущенными работами были ее переводы. Ее личная работа хранилась в «секретном ящике» только для того, чтобы быть снова опубликованной в 1930 году. Несмотря на одобрение извне, Парнок продолжала жить и писать как открытая лесбиянка до конца своей жизни, даже найдя другого любовника в более поздние годы. и писать то, что некоторые считают ее величайшей работой.
 
В 1933 году все это закончилось, когда Парнок умер от сердечного приступа в подмосковном городе. Это не было неожиданностью, и ей повезло, что ее окружали три женщины, с которыми она была в отношениях на смертном одре. Некоторые из них проделали долгий путь, чтобы иметь возможность попрощаться с ней. После ее смерти ее тело было доставлено в Москву процессией людей, приехавших из разных уголков России, включая ее друзей, любовников и поклонников ее творчества.
 
Софья многое пережила в жизни, цензура, хронические болезни, нищета, горе и даже период беспризорности, но нельзя сказать, что ее не любили. Романтичная и платоническая, Парнок прожила жизнь в окружении людей, которых она любила и любила ее, и, в конце концов, ее смерть прекрасно отразила это.
 
В детстве ей пришлось жить с неодобрением отца; остальная часть ее жизни была наполнена поддержкой избранной семьи. Даже сейчас, спустя много времени после того, как все ее друзья и семья тоже умерли, все еще есть так много тех, кто любит ее и ее работу. Некоторые из них демонстрируют эту любовь, создавая произведения искусства, вдохновленные ее стихами. Группа Kitka является еще одним ярким примером этого, но другие, прямо или косвенно, нашли утешение и были мотивированы ее работой. И именно там, в ее смерти, мы видим самую сильную связь между Софией и Сапфо.
 
София Парнок провела большую часть своей жизни, восхищаясь греческой поэтессой, которая была до нее, даже написала ей книгу стихов, и это замкнуло круг. Хотя у этих двоих была разная жизнь, большая часть их наследия осталась прежней. Их имена вдохновляют на творчество, и благодаря своей работе они смогли стоять на одной земле. Хотя эти два человека никогда не встречались, но они были и навсегда будут связаны своим искусством, и там, где у Софии была целая книга, у Сапфо был лишь небольшой стих:

«Вы можете забыть, но
позвольте мне сказать вам
вот что: кто-то в
когда-нибудь в будущем
подумает о нас»,

И хотя мы можем видеть это таким, каким оно было — пророчество, которое София исполнила. Мы также можем рассматривать это как нечто, сказанное Софии, обещание, что кто-то будет помнить ее так же, как София помнила Сапфо.

Эрик Дж. (11 июня 2014 г.) Китка поет скрытые стихи Софьи Парнок, «Российская Сапфо», дата обращения 30 марта 2017 г.

http://kalw.org/post/kitka-sings-hidden-poems-sophia-parnok-russias-sappho

CBC (7 февраля 2014 г.) Российские писатели-геи и лесбиянки, которых вы должны знать: София Парнок Дата обращения 30 марта 2017 г.

http://www.cbc.ca/books/2014/02/gay-and-lesbian-russian-writers-you-should-know-sophia-parnok.html

Диана Б. (30 марта 2017 г.) София Парнок и сочинение жизни
поэтессы-лесбиянки, получено 30 марта 2017 г.

http://www.jstor.org.ezproxy.macewan.ca/stable/pdf/2499528.pdf

Диана Б. (1995) Парнок, София (1885-1933) Дата обращения 30 марта 2017 г.

http://content.ebscohost.com.ezproxy.macewan. ca/ContentServer.asp?EbscoContent=dGJyMNLe80Seqa44y9fwOLCmr0%2Bep7ZSsK24SbOWxWXS&ContentCustomer=dGJyMPGqt0uyrLVRuePfgeyx43zx1%2B6B&T=P&P=AN&S=R&D=qth&K=70639890

Laura M. (4 марта 2016 г.) Сапфо, поэтесса Проверено 3 апреля 2017 г. https://www.makingqueerhistory.com/articles/sappho

Queercult (6 декабря 2010 г.) София Парнок Дата обращения 30 марта 2017 г. /sophia-parnok/

Тайна отношений Марины Цветаевой и Софии Парнок. Софья Парнок и любовь всей ее жизни

Софья Яковлевна Парнок (30 июля [11 августа], Таганрог — 26 августа, Каринское, Московская область) — русская поэтесса и переводчица.

Биография

Софья Парнок (настоящая фамилия Парнох) родилась 30 июля (11 августа) в Таганроге, в обрусевшей еврейской зажиточной семье. Сестра известного музыкального деятеля, поэта и переводчика Валентина Парнаха и поэтессы Елизаветы Тараховской.

Ранняя смерть матери (она умерла вскоре после рождения близнецов, Валентина и Елизаветы) и второй брак отца, женившегося на их гувернантке, сделали жизнь в таганрогском доме навсегда невыносимой, а отношения с отцом отчужденный.

После окончания с золотой медалью Таганрогской Мариинской гимназии (-) — год жила в Швейцарии, где училась в Женевской консерватории, по возвращении в Россию училась на Бестужевских курсах.

Первый сборник «Стихотворения» вышел в Петрограде в 1916 году и встретил в целом положительные отзывы критиков.

В некрологе В. Ходасевич писала: «Она издала много книг, неизвестных широкой публике — тем хуже для публики».

Возвращение Парнок в литературу произошло благодаря Софье Поляковой, которая собрала ее позднее неопубликованные произведения и опубликовала в 1979 году в США все 261 стихотворение с подробным предисловием.

Семья

  • Парнох Яков Соломонович (-) — отец, фармацевт, владелец аптеки, депутат городской думы г. Таганрога, почетный гражданин г. Таганрога.
  • Парнах Валентин Яковлевич — брат, русский поэт, переводчик, музыкант, танцор, хореограф, основоположник русского джаза.
  • Тараховская, Елизавета Яковлевна — сестра, русская поэтесса, переводчица.
  • Парнах Александр Валентинович — племянник, писатель.
  • Максим Александрович Парнах — внучатый племянник, художник, педагог.

Книги С.Я. Парнок

  • Стихи. — Стр. : Тип. Р. Голике и А. Вильборг, 1916. — 80 с.
  • Розы Пиерии. — М.-Пг. : Творчество, 1922. — 32 с., 3000 экз.
  • Вайн: Стихи 1922 г. / Обл. В. Фаворский. — М.: Шиповник, 1923. — 45 с.
  • Музыка. — М.: Узел, 1926. — 32 с., 700 экз.
  • «Вполголоса», стихи 1926—1927, — М.: Узел, 1928. — 63 с., 200 экз.
  • Сборник стихов / Подготовил. тексты, вступление. Искусство. и комментарий. С. В. Полякова. — Анн-Арбор: Ардис, 1979.
  • .
  • Мальчик София. Собрание сочинений. / Междунар. статья, подготовка текста и примечание С. Поляковой. — Санкт-Петербург. : ИНАПРЕСС, 1998. — 544 с. — ISBN 5-87135-045-3.
  • София Парнок . Стихи // Стансы века. Антология русской поэзии. / Под. изд. Е. Евтушенко . — М.: Полифакт, 1999. — ISBN 5-89356-006-Х.
  • София Парнок . Стихи // От символистов до обэриутов. Поэзия русского модернизма. Антология. В 2 кн. Книга 1. — М.: Эллис Лак, 2001. — 704 с. — ISBN 5-88889-047-2.
  • София Парнок . Подтекст: стихи. — М.: О. Г. И., 2010. — 312 с. — ISBN 978-5-94282-534-8.

Музыкальные интерпретации

  • В 2002 году в рамках проекта АЗиЯ+ певица, поэт и композитор Елена Фролова выпустила песню «Ветер с Виоголосы» на стихи Софьи Парнок.

Написать отзыв о статье «Парнок, Софья Яковлевна»

Литература

  • Краткая литературная энциклопедия. — М.: Советская энциклопедия, 1962-1978. — Т. 1-9.
  • Бургин Д.Л. Софья Парнок. Жизнь и творчество российской Сапфо. — Нью-Йорк: издательство NY University Press, 19.94. — ISBN 0-8147-1190-1.
  • Станцы века. Антология русской поэзии / Сост. Е. Евтушенко, изд. Е. Витковский. — Мн. ; М.: Полифак, 1995.
  • Полякова С. В. [Вступительная статья к сборнику] // Парнок, София . Сборник стихов. — Санкт-Петербург. : ИНАПРЕСС, 1998. — С. 440-466.
  • Бургин Д.Л. Софья Парнок. Жизнь и творчество русской Сапфо. — Санкт-Петербург. : ИНАПРЕСС, 1999. — 512 с. — ISBN 5-87135-065-8.
  • Энциклопедия Таганрога. — Ростов н/Д : Ростиздат, 2003. — 512 с. — ISBN 5-7509-0662-0.
  • Романова Е. А. Опыт творческой биографии Софьи Парнок. — Санкт-Петербург. : Нестор-История, 2005. — 402 с. — ISBN 5-98187-088-5.
  • Нерлер П. [ Вступительная статья ] // Парнах В.Я. Пансион Мобер: Воспоминания. ДИАСПОРА: НОВЫЕ МАТЕРИАЛЫ. — Санкт-Петербург. : Phoenix-ATHENAEUM, 2005. — Т. VII.
  • Хангулян С. А. Серебряный век русской поэзии. Книга первая. Модернизм: символизм, акмеизм. — М.: Новая газета, 2009. — С. 528. — ISBN 978-5-

    -006-7.
  • Щербак Н. Любовь поэтов Серебряного века. Идолы. Отличная история любви. М.: Астрель — СПб, 2012. — С. 71-82

Примечания

Ссылки

  • .
  • .
  • в.
  • .
  • Мурашова Лера.

см. также

Отрывок, характеризующий Парнок, Софью Яковлевну

Думал ли Кутузов совсем о другом, когда говорил эти слова, или нарочно, зная их бессмысленность, говорил их, но граф Ростопчин не отвечал и поспешно двигался от Кутузова. И странное дело! Главнокомандующий Москвы, гордый граф Ростопчин, взял в руки нагайку, подошел к мосту и стал кричать, чтобы разогнать битком набитые подводы.

В четыре часа дня войска Мюрата вошли в Москву. Впереди ехал отряд виртембергских гусар, сзади на лошадях, с большой свитой, ехал сам неаполитанский король.
Около середины Арбата, у Николы Явленного, Мюрат остановился, ожидая известий от передового отряда о положении в городской крепости «Кремль».
Вокруг Мурата собралась небольшая группа людей из оставшихся в Москве жителей. Все с робким недоумением смотрели на странного длинноволосого вождя, украшенного перьями и золотом.
— Ну это он сам, что ли, их король? Ничего такого! послышались тихие голоса.
К переводчику подъехала кучка людей.
— Сними шапку… сними шапку, — заговорили в толпе, обращаясь друг к другу. Переводчик обратился к старому дворнику и спросил, далеко ли до Кремля? Дворник, с недоумением прислушиваясь к чуждому ему польскому акценту и не узнавая в звуках переводчика русских, не понял сказанного ему и спрятался за спину остальных. 900:05 Мюрат подошел к переводчику и приказал ему спросить, где русские войска. Один из русских людей понял, о чем его спрашивают, и несколько голосов вдруг стали отвечать переводчику. К Мюрату подъехал французский офицер из передового отряда и доложил, что ворота в крепость заперты и что там, вероятно, засада.
— Хорошо, — сказал Мюрат и, обратившись к одному из кавалеров своей свиты, приказал выдвинуть четыре легких орудия и палить по воротам. 900:05 Артиллерия выскочила из-за колонны вслед за Мюратом и поехала вдоль Арбата. Спустившись до конца Вздвиженки, артиллерия остановилась и выстроилась на площади. Несколько французских офицеров избавились от пушек, расставив их, и посмотрели на Кремль в подзорную трубу.
В Кремле раздался звон к вечерне, и этот звон смутил французов. Они решили, что это призыв к оружию. Несколько пехотинцев побежали к Кутафьевским воротам. В воротах лежали бревна и дощатые щиты. Два ружейных выстрела раздались из-под ворот, как только к ним стал подбегать офицер с командой. Генерал, стоявший у орудий, крикнул офицеру командные слова, и офицер с солдатами побежал назад.
Из ворот раздалось еще три выстрела.
Один выстрел попал французскому солдату в ногу, а из-за щитов послышался странный крик нескольких голосов. На лицах французского генерала, офицеров и солдат одновременно, как по команде, прежнее выражение жизнерадостности и спокойствия сменилось упорным, сосредоточенным выражением готовности к борьбе и страданию. Для всех их, от предводителя до последнего солдата, это место было не Вздвиженкой, Моховой, Кутафьей и Троицкими воротами, а новым районом нового поля, вероятно, кровопролитной битвы. И все готовы к этой битве. Крики из-за ворот прекратились. Пушки были передовыми. Артиллеристы сдули обгоревшие шинели. Офицер скомандовал «феу!» [падение!], и один за другим послышались два свистящих звука консервных банок. Карточные пули трещали по камню ворот, бревнам и щитам; и два облака дыма колебались на площади.
Через несколько мгновений после того, как стихла перекатка выстрелов по каменному Кремлю, над головами французов раздался странный звук. Огромная стая галок поднялась над стенами и, каркая и шурша тысячами крыльев, закружилась в воздухе. Вместе с этим звуком послышался у ворот одинокий человеческий крик, а из-за дыма показалась фигура человека без шапки, в кафтане. Держа пистолет, он целился во французов. Феу! — повторил артиллерийский офицер, и одновременно раздались один ружейный и два орудийных выстрела. Дым снова закрыл ворота. 900:05 За щитами больше ничего не шевелилось, и французские пехотинцы с офицерами направились к воротам. В воротах было трое раненых и четверо убитых. Двое мужчин в кафтанах побежали вниз, вдоль стен, к Знаменке.
— Enlevez moi ca, [Уберите,] — сказал офицер, указывая на бревна и трупы; а французы, добив раненых, сбросили трупы за забор. Кто были эти люди, никто не знал. Про них только говорят «Enlevez moi ca», а их выбрасывают и убирают потом, чтобы не воняли. Один Тьер посвятил их памяти несколько красноречивых строк: «Ces miserables avaient envahi la citadelle sacree, s’etaient empares des fusils de l»arsenal, et tiraient (ces miserables) sur les Francais. On en sabra quelques»uns et on purgea le cream de leur присутствие. [Эти несчастные наполнили священную крепость, овладели орудиями арсенала и открыли огонь по французам. Некоторые из них были изрублены саблями, а Кремль был очищены от их присутствия.]
Мурату сообщили, что путь расчищен. Французы вошли в ворота и стали располагаться лагерем на Сенатской площади. Солдаты выбрасывали стулья из окон сената на площадь и разводили костры.
Другие отряды прошли через Кремль и стояли на Маросейке, Лубянке, Покровке. Третьи располагались по Вздвиженке, Знаменке, Никольской, Тверской. Везде, не находя хозяев, французов размещали не как в городе на квартирах, а как в лагере, расположенном в городе.
Оборванные, голодные, измученные и уменьшившиеся до 1/3 своей прежней силы, французские солдаты в упорядоченном порядке вошли в Москву. Это была измученная, истощенная, но еще боевая и грозная армия. Но это была армия лишь до того момента, пока воины этой армии не разошлись по своим квартирам. Как только люди полков стали расходиться по пустым и богатым домам, войско навсегда было уничтожено и образовались не жители и не солдаты, а что-то среднее, именуемое мародерами. Когда через пять недель те же люди ушли из Москвы, они уже не составляли армии. Это была толпа мародеров, каждый из которых нес или вез с собой кучу вещей, которые он считал ценными и нужными. Целью каждого из этих людей при отъезде из Москвы было не, как прежде, победить, а лишь сохранить нажитое. Как та обезьяна, которая, просунув руку в узкое горло кувшина и схватив горсть орехов, не разжимает кулака, чтобы не потерять схваченное, и этим губит себя, француза, при выезде из Москвы, очевидно должен был умереть из-за того, что тащили с добычей, но отдать эту добычу ему было так же невозможно, как невозможно обезьяне разжать горсть орехов. Через десять минут после вступления каждого французского полка в какой-нибудь квартал Москвы не оставалось ни одного солдата и офицера. В окнах домов можно было видеть людей в шинелях и сапогах, со смехом расхаживавших по комнатам; в подвалах, в подвалах одни и те же люди заведовали провизией; во дворах те же люди отпирали или отбивали ворота сараев и конюшен; на кухнях разводили костры, сложенными руками пекли, месили и варили, пугали, смешили и ласкали женщин и детей. И таких людей было много повсюду, и в лавках, и в домах; но войска ушли.
В тот же день французские командиры отдавали приказ за приказом запрещать войскам рассредоточиваться по городу, строго запрещать насилие жителей и грабежи, устраивать в тот же вечер общую перекличку; но неважно какие меры. люди, ранее составлявшие войско, рассредоточились по богатому, изобилующему удобствами и припасами, пустому городу. Как голодное стадо идет кучей по голому полю, но тотчас же неудержимо расходится, как только нападает на богатые пастбища, так и войско неудержимо рассредоточено по богатому городу.
В Москве не было жителей, а солдаты, как вода в песок, впитывались в него и расходились неудержимой звездой во все стороны от Кремля, в который они вошли прежде всего. Кавалерийские солдаты, войдя в оставленный со всем добром купеческий дом и найдя стойла не только для своих лошадей, но и лишние, тем не менее пошли рядышком, чтобы занять другой дом, который им показался лучше. Многие занимали несколько домов, записывая мелом, что он делает, и споря, и даже дрались с другими командами. Не успев еще приспособиться, солдаты выбежали на улицу для осмотра города и, по слухам, что все заброшено, бросились туда, где можно было бесплатно подобрать ценные вещи. Командиры шли останавливать бойцов и сами невольно вовлекались в те же действия. На Каретном Ряду были лавки с каретами, и там толпились генералы, выбирая себе кареты и кареты. Оставшиеся жители пригласили вождей к себе, надеясь, что они будут защищены от грабежа. Там была бездна богатства, и не было видно конца; повсюду, вокруг того места, которое заняли французы, оставались еще неизведанные, незанятые места, в которых, как казалось французам, было еще больше богатств. И Москва засасывала их все дальше и дальше в себя. Точно так же, как из-за того, что вода выливается на сушу, вода и суша исчезают; точно так же, как голодное войско вошло в многолюдный и пустой город, войско было уничтожено, и многолюдный город был разрушен; и была грязь, пожары и грабежи.

Французы приписали пожар Москвы au Patriotisme feroce de Rastopchine [дикому патриотизму Растопчина]; русские — к фанатизму французов. По существу, таких причин не было и быть не могло. Москва сгорела из-за того, что была поставлена ​​в такие условия, при которых любой деревянный город должен сгореть, независимо от того, есть в городе сто тридцать плохих пожарных труб или нет. Москва должна была сгореть из-за того, что ее покинули жители, и так же неизбежно, как должна была загореться куча стружки, на которую несколько дней падали огненные искры. Деревянный город, в котором чуть ли не каждый день летом пожары с жителями, хозяевами домов и с полицией, не может не гореть, когда в нем нет жителей, но живут войска, курят трубки, разводят костры на Сенатской площади. с сенатских стульев и готовят себе еду два раза в день. В мирное время войскам необходимо расположиться в квартирах в селах определенного района, и количество пожаров в этом районе сразу увеличивается. Насколько должна возрастать вероятность пожаров в пустом деревянном городе, в котором стоит чужая армия? Le Patriotisme feroce de Rastopchine и дикость французов здесь ни в чем не виноваты. Москва загорелась от труб, от кухонь, от костров, от разгильдяйства вражеских солдат, жителей — не хозяев домов. Если бы был поджог (что весьма сомнительно, ибо повода для поджога ни у кого не было, и, во всяком случае, хлопотного и опасного), то поджог нельзя брать за повод, так как без поджога было бы то же самое.

Одной из ближайших московских подруг Парнок была Аделаида Герцык, мемуаристка, переводчица, литературовед и поэт, чья единственная книга стихов «Стихи» вышла в 1910 году. Аделаида Герцык в детстве была замкнутой, не склонной к проявлению чувств; она была далека от окружающей ее жизни и находилась в каком-то фантастическом мире, исключающем взрослых, «больших». У Аделаиды в юности была страстная история любви с молодым человеком, который трагически погиб, скончавшись буквально на ее глазах в больнице. В результате этого шока она частично оглохла.
В тридцать четыре года она вышла замуж за Дмитрия Жуковского, выходца из знатной военной семьи, и следующей весной родила первого из двух сыновей. Жуковские поселились в Москве в Кречетниковском переулке и начали строить дом в Судаке. Аделаида очень любила этот крымский город на берегу Черного моря, недалеко от Феодосии.
В довоенный период московский дом Аделаиды Герцык стал местом, где собирались молодые поэтессы. Сестра вспоминала о двух своих «домашних» ипостасях — с одной стороны, она следила за образованием и воспитанием сыновей, с другой, «с рассеянно-ласковой улыбкой слушала излияния прильнувшей к ней девушки-поэта». . В те годы их было несколько вокруг Аделаиды. С 19 лет11, продолжающееся знакомство и близость с Мариной Цветаевой: теперь у нас появилась вторая сестра Ася, философ и сказочница. […] Возможно, Парнок тоже был частым гостем у Герцык-Жуковских.
Аделаида Герцик сыграла важную роль в личной жизни Парнок в эти годы. В середине октября, находясь в гостях у Герцика, Парнок познакомился с Мариной Цветаевой, молодой романтической подругой и названной «дочерью» Аделаиды Герцык.

Аделаида Герцик

О подробностях этой встречи, имевшей столь важные последствия, мы узнаем из поэтических воспоминаний Цветаевой: в январе следующего года она написала десятое стихотворение цикла «Подружка», адресованное Парнок.
В этом стихотворении Цветаева пишет о Парнок с того момента, как она вошла в гостиную «в вязаном черном жакете с крылатым воротником». За решеткой потрескивал огонь, и в воздухе пахло чаем и духами «Белая роза». Практически сразу кто-то подошел к Парнок и сказал, что здесь находится молодая поэтесса, с которой ей необходимо познакомиться. Она встала, слегка запрокинув голову, в характерной позе, «прикусив палец». Поднявшись, она заметила, возможно, впервые, молодую женщину с короткими вьющимися светлыми волосами, которая поднялась «непричинным движением», чтобы поприветствовать ее.
Их окружили гости, «и кто-то [сказал] шутливым тоном: «Познакомьтесь, господа!» Парнок вложила свою руку в Цветаеву «длинным движением» и «нежно» в ладонь Цветаевой «вклеила льдинку». Цветаева «откинулась в кресле, вертя кольцо на руке», а когда Парнок «достал папиросу», инстинктивно входя в роль рыцаря, «поднес [ей] спичку».
Позднее, вечером, вспоминала Цветаева, «над синей вазой — как [их] стаканы звякнули». Пока они пили, и их взгляды на мгновение пересеклись, она подумала: «О, будь моим Орестом!» Судя по дальнейшим строкам того же стихотворения, она схватила цветок и отдала его собеседнику.
Весь вечер она остро ощущала присутствие своего Ореста. В какой-то момент, услышав рядом мягкий, глубокий, хриплый смех Парнок, она задается вопросом, не смеется ли женщина, которую она уже любит, над ее шуткой. Она оглянулась и увидела, как Парнок достал «из серого замшевого мешка» «протяжным жестом и уронил платок».
Когда Цветаева встретила и полюбила Парнока, ей было двадцать три года, она была замужем за студентом Сергеем Эфроном, а Ариадне, ее дочери, было два года.

Марина Цветаева и Сергей Эфрон

Парнок была ее первой любовницей.
Сочетание женственности, мальчишеской ребячливости и неприступности, которые она чувствовала в 29-летней Парнок, непреодолимо влекло ее, не говоря уже о таинственном и романтическом ореоле греховности, окружавшем репутацию этой женщины:

И твой лоб — сила -голодный
Под тяжестью красного шлема,
Не женщина и не мальчик
Но что-то сильнее меня!

Несмотря на то, что к моменту знакомства с Парнок Цветаева уже сама была мамой, она воспитывала в себе детское самосознание. Очевидно, она никогда не испытывала ни настоящей страсти, ни возможности добиться удовлетворения в интимной жизни. И их отношения с Парнок печально отразились в том, что Цветаева была предельно замкнута в свой кокон, как бы оберегая свою инфантильную чистоту, и просто не могла откликнуться на зрелый эротизм Парнок, который ее возбуждал и удовлетворял.
Многие исследователи творчества Цветаевой интерпретируют историю ее отношений с Парнок, следуя стереотипной точке зрения, подспудно враждебной такому роду любви. Они представляют Парнок как «настоящую лесбиянку», активную, мужественную, зловещую соблазнительницу, а Цветаеву как «нормальную» женщину, пассивную, сексуально незаинтересованную жертву искушения. Эта точка зрения во многом соответствует взгляду самой Цветаевой на такого рода любовные отношения. В нескольких стихотворениях цикла «Подружка» она рисует Парнок как «юную трагическую даму», с «темным камнем», над которым «как туча — грех!» Действительно, декадентская аура бодлеровской роковой женщины волновала Цветаеву и привносила в ее любовь к Парноку восхитительное ощущение рискованности, как будто она находилась в опасном приключении, срывая свой личный fleur du mal. .). В сборник Бодлера «Цветы зла» входит стихотворение «Проклятые [проклятые] женщины». Придавая декадентский литературный вид своей подруге, которая просто не разделяла декадентских вкусов, Цветаева утверждает свою чистоту, по крайней мере, в поэзии. Но в том, что в том самом стихотворении, где она называет Парнок «трагической дамой», она обнаруживает свидетельство собственной утонченности, в соответствии со своими стереотипами, восхищаясь «ироническим обаянием того, что ты не он» («Подружка», № 1 ).
Еще интереснее, что свидетельствуют стихи цикла «Подружка»: Цветаева воспринимала себя как олицетворение активного, мужского (мальчишеского) начала в отношениях с Парнок. Цветаева настойчиво изображает из себя мальчика, пажа, учтивую и льстивую любовницу могущественного существа, которое «не женщина и не мальчик»; она видит себя рыцарем, который стремится совершать героические, романтические и безрассудные подвиги, чтобы завоевать благосклонность своей таинственной дамы. Лирический автопортрет Цветаевой имел оправдания в реальной жизни. Она ухаживала за Парнок и преуспела в том, чтобы ухаживать за ней, оставив далеко позади Ираиду Альбрехт, с которой у ее возлюбленного ранее был роман.
Кроме того, стихи Цветаевой, посвященные Парнок, позволяют проследить рост ее амбивалентных чувств по мере того, как она поддавалась своей страсти, угрожавшей ей и ее образу чистого «спартанского ребенка», который она тщательно оберегала. Она чувствовала, что теряет контроль над их отношениями, и ее переполняли ненависть и гнев. С этого момента враждебные (и страстные) чувства движут ею больше, чем любовь.
Чувства Парнок к Цветаевой формировались и проявлялись медленнее, их труднее интерпретировать. Она сразу распознала талант Цветаева, безоговорочно полюбила ее дар, бережно растила и лелеяла его, не переставая ценить. Возможно, к этому великодушному и благородному отношению было примешано чувство невольной зависти к поэтическому дару юной подруги, но Парнок умело контролировала свои эмоции и мудро воздерживалась от прямого литературного соперничества с Цветаевой.
Для Цветаевой Парнок сыграла роль музы, и сделала это превосходно: вдохновила свою Беттину Арним (так она назвала Цветаеву в одном стихотворении) на новые творческие свершения, на одни из лучших стихотворений раннего периода. В то же время сама она постепенно стала больше писать, особенно в 1915 году. провокацию, и вышел из этой дуэли гордым и властным победителем.

София Парнок

Итак, женщины вызвали друг друга на бой, заставив — каждую свою подругу — преодолеть привычное представление о себе; они заставляли друг друга рисковать. Конечно, это не создавало условий для спокойных, уравновешенных отношений, а может быть, даже усиливало подсознательную неприязнь и трудноразрешимые взаимные претензии. И это было похоже на стихийное бедствие, когда постшоковое состояние длится гораздо дольше, чем само землетрясение. Цветаева почувствовала эти последствия и с огромным трудом освободилась от них, превзойдя свою прежнюю любовь, а Парнок осознал, какие творческие семена зародила в ней любовь Цветаева, только в последний год жизни и лишь отчасти.
Через день или два после первой встречи у Герцык-Жуковских Цветаева делает свое первое поэтическое признание в любви к Парнок в несколько капризном и задорном духе, как будто сначала не желая осознать, что влюблена:

Ты счастлив? — Не скажет! Едва!
А лучше — пусть!
Ты слишком много, кажется, целовал,
Отсюда и грусть.

Она смело и открыто признается в любви в начале четвертой строфы, а в остальной части стихотворения перечисляет, за что любит, заканчивая самым шокирующим и, пожалуй, самым важным признанием:

За этот трепет, за то, что на самом деле
Сплю ли я?
За этот ироничный шарм,
Что ты не он.

Через неделю Цветаева ответила стихотворением на первое любовное свидание с женщиной, которое она «назвала» в своей памяти на следующий день «вчерашним сном» и которое было у нее дома, в присутствии ее сибирской кошки . Ее беспокоит необычность и новизна ощущений, она не знает, как их назвать, сомневается, можно ли назвать любовью то, чем она занимается. Она не понимала распределения ролей, все, как она пишет, было «дьявольски наоборот». В ее сознании происходила «дуэль своеволий», но она не знала, кто победил:

И все же, что это было?
Чего ты хочешь и жалеешь?
Я не знаю, выиграла ли она?
Он побежден?

На следующий день ее чувства стали спокойнее. «Взгляд трезв, грудь свободнее, снова умиротворена». И заключает она в конце третьего стихотворения из цикла «Подружка»:

забвение милое искусство
Душа уже освоила.
Какое-то прекрасное чувство
Сегодня растаяло в душе.

В самом начале их отношений поведение Парнок казалось Цветаевой холодным и отчужденным. Когда Цветаева однажды пригласила ее к себе поздно вечером, Парнок отказалась, сославшись на свою лень и на то, что уезжать холодно. Цветаева шутливо отомстила за этот отказ в четвертом стихотворении «Подружек»:

Ты сделал это без зла
Невинный и непоправимый. —
Я был твоей молодостью
что проходит мимо.

На следующий вечер, «в восемь часов», Цветаева (вернее, ее лирическая сущность) видит Парнок, который вместе с «другим» едет на санях, сидя «глаза в глаза и пальто в пальто». » Она сознавала, что эта другая женщина – «желанная и дорогая – сильнее меня желанной», но воспринимала все происходящее словно в сказочном сне, внутри которого жила, словно «маленький Кай», застывший в заточении. ее «Снежная королева».
Учитывая бурное начало этой истории любви, кажется странным, что весь ноябрь она не оставила следов ни в биографии, ни в поэзии обеих женщин. Возможно, что Цветаева, которая тем не менее остается единственным источником сведений о начальном периоде этого романа, просто преувеличила накал своих и Парнок чувств. Не исключено, что обе женщины были отвлечены семейными заботами: Цветаева была занята мужем, больным туберкулезом (в конце года он завершил лечение в санатории), Парнок с братом, вернувшимся из Палестины в Петербург. в ноябре.
Стихотворение Цветаевой, написанное 5 декабря, после шестинедельного молчания, и адресованное Парнок, свидетельствует о накале страстей. Стихотворение пронизано мальчишеской развязностью Цветаевой, особенно в последней строфе, где она решается от имени подруги состязаться с «блестящими воспитанницами», то есть стремится отбиться от «ревнивых товарищей» (других подруг). , понятно, не столь породистый:

Как из-под тяжелой гривы
Сияют яркие зрачки!
Ваши товарищи завидуют?
Кровавые лошади легкие.

Как выразилась Цветаева в более позднем стихотворении, она поняла свою подругу, поняла, что у нее «сердце взято — приступом!», и это внесло изменения в развитие их отношений. В середине декабря Парнок поссорилась с Альбрехтом, ушла из квартиры на Мясницкой, забрав с собой любимую обезьянку, и сняла комнату у Арбата. Вскоре Цветаева уехала с Парнок на несколько дней, не сказав никому из близких друзей, куда она направляется. Обеспокоились, особенно Елена Волошина (Пра), мать поэта Волошина.

Елена Волошина

Волошина знала Цветаеву несколько лет и относилась к ней с материнской заботой и ревнивой заботой. Как и большинство друзей Цветаевой, Пра относился к Парнок в штыки и, возможно, видел в ней соперницу.
Она считала или хотела верить, что Цветаева была беспомощной жертвой злых чар. В конце декабря она написала своей подруге, скульптору Юлии Оболенской:
«Страшно за Марину: там дела пошли очень серьезно. Она уехала куда-то с Соней на несколько дней, держала это в большом секрете. […] Это все очень смущает и беспокоит меня и Лилю [Эфрон], но мы не можем разрушить это заклинание».
Цветаева и Парнок уезжают в старинный русский город Ростов Великий. По возвращении в Москву Цветаева восторженно описала один фантастический день, проведенный ими там. Они начали день с того, что бродили по рождественской ярмарке в пальто, усыпанном сверкающими снежинками, «в поисках самых ярких ленточек». Цветаева «съела слишком много розовых и несладких вафель» и была «умилена всеми красными конями в честь» своей подруги. «Рыжие продавцы в тельняшках, матерясь, продавали [им] тряпье: дивилась глупая баба на чудных московских барышень».
Когда эта великолепная толпа рассеялась, они увидели старую церковь и вошли в нее. Внимание Парнок было просто приковано к иконе Божией Матери в богато украшенном окладе. «Сказав: О, я хочу ее!» — она ​​оставила руку Марины и подошла к иконе. Цветаева наблюдала, как «светская с опалом перстень» рука любимого, рука, в которой было «все [ее] несчастье», бережно вставляла «желтую свечу в подсвечник». Со свойственным ей безрассудным порывом она пообещала Парнок икону «украсть сегодня вечером!»
На закате, «благословенные как именинница», друзья «ворвались» в монастырскую гостиницу, «как полк солдат». Они закончили день в своей комнате играми и чтением карт. А когда Цветаевой трижды выпал король червей, ее подруга «взбесилась».
Уже дома, в Москве, Цветаева вспоминала в своих стихах, как закончился этот сказочный день:

Как ты сжала мою голову,
Лаская каждый локон
Как твоя эмалевая брошь
Цветок холодил мне губы.

Как я на твоих узких пальцах
Водил сонную щеку,
Как ты дразнил меня мальчишкой
Как я тебе нравился. ..

Кульминация романа приходится на первую половину следующего года. Любовь к Цветаевой со временем вдохновила Парнок, муза которой молчала почти год, на написание новых стихов, и впервые с подросткового возраста она начала ставить даты на своих стихах. Это свидетельствует о творческом возрождении, об обращении к исторической достоверности и к автобиографическим фактам, которые всегда были плодотворным источником вдохновения для ее лучших стихов.
В 1915-1916 годах Парнок продолжала находиться как бы на распутье, выбирая между собственными источниками жизни и ощущениями, свойственными только ей, и чуждыми, книжными, но с точки зрения вкуса, безупречными эстетическими стандарты, которые сужали ее возможности, не давая им проявиться. Цветаева чувствовала себя скованной теми же эстетическими нормами и негласной цензурой русской культурной традиции, не допускавшей изображения реальной жизни и, в частности, враждебной лесбийской тематике в серьезной поэзии. Ее стихи об этих отношениях были гораздо откровеннее, чем у Парнок, потому что она писала их не для публикации, а Парнок всегда имела в виду публикацию.
Возможно, именно в качестве компенсации за вынужденное подчинение пуританским литературным нормам Парнок и Цветаева наслаждались выставлением напоказ своей любви в литературной среде. Один современник вспоминал:
«Меня дважды приглашали [к Римским-Корсаковым] на такие очень странные сеансы. Марину Цветаеву тогда считали лесбиянкой, и там, на этих сеансах, я ее дважды видел. Она приехала с поэтессой Софьей Парнок. Оба сидели в обнимку и вместе, по очереди, выкуривали одну сигарету.

Софья Парнок

Гордясь своей подругой-поэтом, Парнок знакомит ее со своими друзьями, в том числе Чацкиной и Балобаном. С января 1915 года стихи Цветаевой печатались в основном в журнале «Северные записки». Так как она не хочет получать деньги за свои стихи, Чайкина и Балобан отплачивают ей подарками и своим гостеприимством.
Зимой 1915 года в Москву к Парнок приезжала сестра Лиза. Они сняли две комнаты в многоквартирном доме в Хлебном переулке, за углом от дома, где жила Цветаева. Цветаева часто бывала у них. Они с Парнок, иногда вместе с другими женщинами-поэтами, читали друг другу свои стихи, недоумевали. По словам сестры Парнок, высказанному в неопубликованных «Воспоминаниях», когда она была уже пожилой женщиной, Цветаева не обращала особого внимания на мужа и дочь.
Иногда она брала с собой двухлетнюю дочь, как вспоминала спустя годы Ариадна Эфрон:
«У мамы есть подруга, Соня Парнок, она тоже пишет стихи, и мы с мамой иногда ездим к ней в гости. Мама читает Соне стихи, Соня читает маме стихи, а я сижу на стуле и жду, когда мне покажут обезьянку. Потому что у Сони есть настоящая живая обезьяна, которая сидит в другой комнате на цепи.
Цветаева в своем творчестве была полностью погружена в свои чувства к Парнок и только в январе посвятила ей три восторженных стихотворения. В восьмом стихотворении из цикла «Подружка» она восхищается всем в ней, акцентируя внимание на своеобразных чертах ее внешности. Это шея «как молодой побег», «извилина тусклых губ капризна и слаба», «ослепительный выступ бетховенского лба» и, особенно, ее рука:

Восхитительно чистый
Блеклый овал,
Рука, в которую пойдет кнут,
И — в серебре — опал.

Рука, достойная лука
Затерянная в шелке
уникальная рука,
тонкая рука

Через четыре дня Цветаева написала девятое стихотворение из цикла «Подружка», в котором наиболее выражена ее страстная любовь и влечение к Парнок:

Мое сердце сразу сказало: «Дорогая!»
Я простил тебе все
Ничего не зная, даже имени!
О, люби меня, о, люби меня!

К этому зимнему периоду восторженной любви относится, пожалуй, невозможное, но психологически понятное желание Цветаевой родить ребенка от Парнока. Такое дикое желание она оправдывала тем, что оно выражало «нормальное» материнское чувство, но нетрудно увидеть в таких самооправданиях подспудное чувство вины, вызванное чистым, ни к чему не обязывающим удовольствием, которое она получала от своего «ненормального». любовь к Парнок.
В этом проявляется некоторая жестокость фантазии Цветаевой по отношению к любимому из-за «отчаяния» Парнок, что она (по медицинским показаниям) не может иметь детей. Цветаева косвенно осознает душевную рану Парнок, когда описывает боязнь «старшей» потерять любовь «младшей» и свою ревность ко всем мужчинам, с которыми может встречаться младшая.
Еще ранней весной 1915 года Парнок, по-видимому, уже начал «обвинять» Цветаеву в скрытом желании уйти от нее, и что она неминуемо сделает это, потому что Парнок не сможет дать ей того, чего она больше всего желала. Как и следовало ожидать, ревность Парнок была направлена ​​к мужу Цветаевой, и само наличие такой ревности выявляло слабое место в «черной скорлупе» ее подруги. Как только Цветаева поняла, что ее «жалящая и жгучая дама» уязвима, ее «воля к власти» разыгралась. Невозможное желание Цветаевой вскоре стало навязчивой идеей.
С одной стороны, женское начало Цветаевой желало ребенка от Парнок, с другой стороны, ее «мужская» роль объяснялась другой причиной: Цветаева, подобно Пигмалиону в мифе, хотела явить миру еще скрытую гениальность в ней Галатея (Парнок). Творческая воля Цветаевой, стремящаяся создать друга как произведение искусства и так напоминающая стремление Вирджинии Вульф к изобретению своей подруги Виты Саквилл-Уэст в романе «Орландо», не могла не столкнуться с столь же сильна воля Парнок, жаждущая самосозидания. Несмотря на все еще скромные успехи в поэзии, Парнок не хотела уступать роль Пигмалиона своему юному возлюбленному. Она никогда никому не позволяла думать, что он «открыл» ее. Последняя строфа девятого стихотворения цикла «Подружка», в котором Цветаева утверждает себя как первооткрывательница «чужого» (Парнок) для русской поэзии, вызвала у самой Парнок, может быть, двойственные чувства:

Парируя все улыбки стихом,
Я открываюсь тебе и миру
Все, что мы приготовили для тебя
Незнакомец с бетховенским лбом.

К концу января друзья и близкие Цветаевой уже потеряли надежду спасти ее от этой страсти. «Марина [роман] развивается интенсивно, — писала Волошина Оболенская, — и с такой неудержимой силой, что ничто не может ее остановить. Ей придется сгореть в нем, и Аллах знает, чем это кончится.
Цветаева, казалось бы, подтверждает это мнение своим поэтическим воспоминанием о первой встрече с Парнок (№ 10, «Подружка»). Однако в остальных пяти стихотворениях цикла чувствуется неприязнь к Парнок из-за ее «проклятой страсти». Эти стихи говорят о том, что весной Цветаева уже начала поправляться от своих «ожогов» и потому почувствовала боль.
Открытие Парнок для себя Сапфо совпало с началом ее романа с Цветаевой, поэтому совсем не удивительно, что ее первые сапфические подражания тематически связаны с определенными моментами их отношений. Стихотворение «Маленькая девочка..». имеет двух адресатов, Сафо и Цветаеву, и трактует три взаимосвязанных романа: во-первых, роман Сафо с Аттидой, «маленькой девочкой», которой, согласно традиционной точке зрения, адресована эта единственная строчка Сапфо; во-вторых, роман Сапфо с лирическим И Парнок «пронзил остроту Сапфо стрелой», и она творчески возжелала и полюбила Сапфо; в-третьих, роман Парнок с Цветаевой, «маленькой девочкой» и любовницей Парнок.
Пронзенный стрелой Сафо, лирический селф медитирует на спящую подругу:

«Девочкой ты казалась мне неловкой» —
Ах, однолинейная стрела Сапфо пронзила меня!
Ночью я думал о кудрявой головке,
Нежность матери сменяет страсть в безумном сердце, —

В стихотворении Парнок архаичная острота Сапфо играет роль лирического припева, вызывающего различные воспоминания интимного характера: » Я вспомнил, как поцелуй сняли трюком», «Я запомнил эти глаза с невероятным зрачком» — упоминание, быть может, даты 22 октября, когда у Цветаевой сложилось впечатление, что «все чертовски наоборот!» К этому времени относится девичье наслаждение Марины своей «обновкой», когда «ты вошла в мой дом, счастливая со мною, как обновка: / С ремнем, с горстью бисера или с цветным башмачком, —». И, наконец, самое последнее воспоминание Парнок, уже повторявшееся после этого, о Цветаевой неге и недевичьей податливости «под ударом любви»:

Но под ударом любви ты словно ковкое золото
Я склонился к лицу, бледному в страстной тени,
Где, словно смерть, провела снежную пуху…
Спасибо за то, милая, что в те дни
«В детстве ты казалась мне неуклюжей.»

Восторженному настрою этого стихотворения противоречат далеко не гармоничные отношения подруг, которые нашли отражение в двух других стихотворениях, написанных Парнок зимой 1915 года: «Мое окно было покрыто узорами» и «Этот вечер был тускло-желтым» . 5 февраля Парнок отправил оба стихотворения невестке Цветаевой Лиле Эфрон, которая попросила их. Ни в том, ни в другом стихотворении нет указания на конкретного адресата, но в обоих есть подробности относительно той части Москвы, где жили Парнок и Цветаева во время их романа: вывеска Жоржа Блока (№ 56) была видна из окна квартиры в доме в Хлебный переулок, где жил Парнок, и кинотеатр «Союз», о котором упоминается в стихотворении «Этот вечер был тускло-желтым», были совсем рядом, у Никитских ворот.
Оба этих стихотворения можно считать своего рода предшественниками зрелого лирического элемента Парнок: интерпретации сапфической любви в недекадентском, слегка романтическом, разговорном стиле. Стилистически и тематически они представляют разительный контраст со стилизованной и анахроничной сапфической трактовкой аналогичной темы в поэме «Маленькая девочка». Стихотворение «Узорами мое окно окутало» выражает, как легко себе представить, одно из типичных болезненных настроений Парнок после ссоры с Цветаевой:

Узоры затуманены
Мое окно. — О, день разлуки! —
Я на шершавом стекле
Я кладу тоскующие руки.

Смотрю на первый холодный подарок
Глаза пустые,
Как тает лед муар
И слезы льет.

Забор зарос сугробом,
Махровый иней и пушистый,
И сад подобен парчовому гробу
Под серебряной бахромой и кистями..

Никто не идет, никто не идет
И телефон зверски молчит.
Наверное, нечетное или четное? —
Вывеска-заклинание Жорж Блок

В стихотворении «Этот вечер был тускло-желтым» городской пейзаж, как и в «Узорами окутанными…», выражает эмоциональное состояние друзей, поссорившихся в конце любовное свидание. Чувство отчужденности продолжается и в кинотеатре, куда друзья отправились по просьбе адресата:

Этот вечер был тускло-желтым, —
Для меня он был огненным.
Сегодня вечером, как пожелаете
Мы вошли в Театр Юнион.

Я помню руки, ослабевшие от счастья,
Вены — веточки синие.
Чтобы я не мог коснуться своей руки,
Ты надел перчатки.

Ах, ты снова так близко подошел,
И снова свернул с пути!
Мне стало ясно: куда ни глянь,
Правильного слова не найти.

Я сказал: «В темноте карие
И чужие глаза».
Вальс растянулся и виды Швейцарии —
В горах турист и козочка.

Улыбнуло — не ответили…
Человек во всем прав!
И тихонько, чтобы ты не заметил
Я погладил твой рукав.

За день до того, как Парнок отправил эти два стихотворения Лиле Эфрон, к ней неожиданно пришла Волошина, чья забота о Цветаевой окончательно вынудила ее устроить очную ставку с тем, кто, как ей казалось, должен быть ответственен за все ее и Маринины беспокойства. . Пра ушла из Парнок, понимая несколько иначе, как обстоят дела, чем когда она приехала, о чем она писала Оболенской на следующий день: «..я была вчера у Сони и мы с ней много часов разговаривали, и у нее было много провалов в речах что меня коробило, и были моменты в разговорах, когда мне было стыдно за то, что я говорил о ней с другими людьми, осуждал ее или произносил холодно безапелляционные фразы, достойные палача.

София Парнок

Через два дня Парнок написала стихотворение, предрекающее лирической личности «неизбежную смерть» на пути, избранном ее сердцем:

Снова нам дан знак отплыть!
Буйной ночью мы ушли с причала.
Сердце снова — сумасшедший капитан —
Правит парусом к неминуемой гибели.

Вихри заплясали шаром луны
И зашумели тяжелые валы…
— Молись о нераскаявшихся, о нас,
О поэт, о спутник всех ищущих!

Когда-то в письме к Гуревичу Парнок говорила о себе как об «искателе», который «потратил много времени и сил» на поиски «эффективного» общения и человека, с которым она могла бы разделить свою жизнь. Кажется, уже в начале февраля 1915 года она поняла, что Цветаева не будет и тем человеком.
К концу этого месяца Цветаева тоже начинает выражать двойственные чувства по поводу своих отношений с Парнок. Одиннадцатое стихотворение цикла «Подружка» просто пронизано раздражением и неприязнью избалованного ребенка. Если Парнок страдала из-за ее преданности мужу, фантазии о ребенке, которую она не могла дать ей, и ее флирта с мужчинами, то Цветаева ревновала Парнок к другим ее друзьям и особенно к репутации известной ей личности» вдохновенные искушения», как упоминала Цветаева в первом стихотворении «Подружки». Цветаева подозревала, что у Парнок были романы с другими, когда она была связана с ней, хотя доказательств этому нет после того, как Парнок поссорился с Ираидой Альбрехт. В одиннадцатом стихотворении «Подружек» Цветаева раскрывает свое стремление превзойти Парнок искусством измены:

Все глаза горят под солнцем
День не равен дню.
Говорю на всякий случай
Если изменюсь. ..

В том же стихотворении, однако, она говорит, что «кто бы ни целовал губы» «в час любви», она остается всецело преданной Парнок, так же преданной, как немецкая писательница Беттина Арним была верна своей подруге-поэтесе Каролине фон Гендероде. В последней строфе стихотворения Цветаева цитирует клятву Беттининой на вечную верность Каролине во фразе: «… — только свистни под моим окном».
Весной бурные отношения продолжились, в то же время разгорелся лирический поединок поэтов-подружек. По-прежнему Цветаева шла в наступление, а Парнок парировала лирико-эмоциональные «палки» своей «малышки» большей частью молчанием, а однажды и сонетом («Вы смотрели, как играют мальчики»). Цветаева угнетала Парнок своей «проклятой страстью…», требуя «возмездия за случайный вздох» («Подружка»), но больше всего ее злило то, что она была пленницей собственной жажды, возбуждаемой Парнок, «опаленные и палящие роковые уста», как писала она (Цветаева) в стихотворении 14 марта.
Судя по тринадцатому стихотворению в «Подружке», написанному в конце апреля, Цветаева иногда чувствовала себя недовольной тем, что «встречала на своем пути Парнока». Она и уважала, и ненавидела свою подругу за то, что ее

Глаза — кто-то, кто-то
Не дают посмотреть:
Требуют отчета
Для случайного взгляда.

Еще в том же стихотворении Цветаева настаивает, что даже «накануне разлуки» — конец романа с Парноком она тоже предсказывала чуть ли не с самого начала — она повторяла, «что любила эти руки / Твои могучие руки .»
Весной этого года Цветаева считает себя «спартанским ребенком», полностью отданным на откуп старшей роковой женщине, имя которой «как душный цветок», у которой «волосы как каска» («Подружка»). Устав от своей подруги, всегда «требующей отчета и возмездия», Цветаева начинает забрасывать Парнок камнями, выражая страх и предчувствие, что ее «героиня шекспировской трагедии» неизменно оставит ее на произвол судьбы. А Цветаева хотела «выпытать., у зеркала», «где путь тебе [Парнок] и где приют» («Подружка»).
После одной из частых ссор с Парнок Цветаева дала трепку подруге и всем близким ей, которые, как ей казалось, слишком нагрузили ее душевными требованиями, в стихотворении, написанном 6 мая, которое было исключено из итогового состава цикла Подружка:

Запомни: все цели мне дороже
Один волос с головы.
И иди к себе… Ты тоже,
И ты тоже, и ты.

Разлюби меня, разлюби всех!
Не охраняй меня с утра,
Чтоб я мог спокойно уйти
Оставайся на ветру.

Лирический поток враждебных чувств Цветаевой вызвал, наконец, отклик у Парнок, хотя и очень умеренный, в «Сонете», написанном 9 мая: .
Из колыбели прямо на коня
Избыток ярости устремил тебя.

Прошли годы, властолюбивые вспышки
Не заслоняй свою злобную тень
В твоей душе — как мало в ней меня,
Беттина Арним и Марина Мнишек!

Гляжу на пепел и огонь локонов,
На руки, щедрые царские руки, —
И нет красок на моей палитре!

Ты, идущий к своей судьбе!
Где восходит солнце, равное тебе?
Где твой Гёте и где твой Лжедмитрий?

По материалам книги Бургина Д.Л. «София Парнок. Жизнь и творчество русской Сапфо»

Полтора года длился роман двух женщин, одна из которых великий поэт.

Любви простых людей остаются фактами их личной биографии, а любовные отношения поэтов оставляют заметный след в их творчестве. Так было и с романом двух представительниц Серебряного века — Марины Цветаевой и Софьи Парнок.


Поэт и Нобелевский лауреат Иосиф Бродский считал Марину Цветаеву первой поэтессой 20 века. Что касается Софьи Парнок, то она была известной поэтессой своего времени, которую больше ценили как блестящего литературоведа. Она стала первым в истории русской литературы автором, заявившим о праве женщины на необыкновенную любовь, за что получила прозвище «русская Сапфо».

Факт: Сапфо — поэтесса и писательница (ок. 640 г. до н. э.) с греческого острова Лесбос, которая преподавала поэзию молодым девушкам в своем литературном салоне. В древности современники называли ее «десятой музой» и музой Эроса за особую тему ее творчества.

Познакомились, когда Цветаевой было 22 года, а Парнок 29. У Марины был трепетно ​​любимый муж Сергей Эфрон и двухлетняя дочь Ариадна , за Парнок — особая репутация и несколько громких романов с женщинами , о котором шепталась Москва.


Их горячая любовь началась с первого взгляда и осталась в истории литературы обжигающе откровенным Цветаевским циклом из 17 стихотворений «Подружка». Стихи Цветаевой, посвященные этим отношениям, были настолько шокирующими, что их впервые разрешили напечатать уже в 1976 году.

Марина и Софья познакомились 16 октября 1914 года, и в тот же вечер Цветаева написала предельно искреннее признание:

Я люблю тебя. — Как грозовая туча
Над тобой — грех —
За то, что ты едкий и обжигающий
И лучше всего

За то, что мы, что наша жизнь разная
Во мраке дорог
За твои вдохновенные соблазны
И темный рок.

Надо сказать, что страстная поэтическая натура Цветаевой проявлялась с детства — она ​​болезненно страстно влюблялась, при этом пол объекта внимания был не важен, как и его реальное существование. По собственному признанию в автобиографической повести «Мой Пушкин», будучи девушкой, она «влюбилась не в Онегина, а в Онегина и в Татьяну (а может быть, еще немного в Татьяну), в обоих вместе, в любовь. И тогда я не написал ни одной своей вещи, не влюбившись одновременно в двоих (в нее — побольше), не в двоих, а в их любовь.

Факт: Аромат однополых отношений в начале 20 века пропитал воздух литературных и театральных салонов — такие отношения не были редкостью и не считались невозможными.

Марина категорически прямо высказалась об ограничениях в праве выбора: «Любить только женщин (женщину) или только мужчин (мужчину), заведомо исключая обычную противоположность — какой ужас! Но только женщины (мужчины) или только мужчины (женщины), явно исключая необычных родных — какая зануда!

Влюбленные вели себя смело — в литературных салонах барышни сидели, обнявшись, и выкуривали одну сигарету. В 1932 году в автобиографической прозе «Письма к амазонке» Цветаева объяснила, чем вызвана эта страсть: «эта улыбчивая молодая девушка встречает другую меня, она: ее не надо бояться, не нужно защищать себя от нее, она вольна любить сердцем, без тела, любить без страха, любить, не причиняя боли. Самым большим своим страхом девушка считала боязнь «промахнуться». Я всегда боялся больше не любить: больше ничего не знать.

Кем были эти две яркие женщины и почему их так тянуло друг к другу?

Русский Сафо

Поэтесса, критик и переводчица Софья Парнок (1885-1933) родилась в Таганроге в семье врачей. У девушки были сложные отношения с отцом, который после смерти матери быстро женился на гувернантке. Окончила гимназию с золотой медалью, после чего училась в консерватории в Женеве и на Бестужевских курсах в Петербурге. После непродолжительного брака с писателем В. Волкенштейн Парнок стала известна своими романами с женщинами и текстами на гей-тематику.

По воспоминаниям одной из современниц, в ней было «какое-то обаяние — она умела выслушать, вовремя задать вопрос, подбодрив или сбив с толку едва заметной иронией, — словом, она была женщиной, которая можно было повиноваться».

Страстный бунтарь

Крупнейшая поэтесса, прозаик и переводчик Марина Цветаева (1892-1941) была дочерью профессора Московского университета Иван Цветаева — учредитель Музея изобразительных искусств (ныне Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина на Волхонке). Детство детей Цветаевых прошло в «царстве белых статуй и старых книг». Марина назвала музей «нашим гигантским младшим братом», потому что ее родители бешено занимались его обустройством.

Отец был очень деловым и добрым, своей мягкостью он сглаживал буйный темперамент молодой и талантливой матери, чьи картины, музыка и настроение наполняли весь дом. Марина, ее сестры и брат достаточно рано остались без родителей – ей было всего 14, когда умерла от чахотки ее мать, и 21, когда умер отец. В будущем поэте всю жизнь кипели гремучей смесью два разных родительских характера — отцовская преданность идее, трудолюбие и материнская страстная нетерпимость.

София Парнок. Марина Цветаева

Одной из ближайших московских подруг Парнок была Аделаида Герцык, мемуаристка, переводчица, литературовед и поэт, чья единственная книга стихов «Стихи» вышла в 1910 году. Аделаида Герцык в детстве была закрытой, не склонной к проявлению чувств ; она была далека от окружающей ее жизни и находилась в каком-то фантастическом мире, исключающем взрослых, «больших». У Аделаиды в юности была страстная история любви с молодым человеком, который трагически погиб, скончавшись буквально на ее глазах в больнице. В результате этого шока она частично оглохла.
В тридцать четыре года она вышла замуж за Дмитрия Жуковского, выходца из знатной военной семьи, и следующей весной родила первого из двух сыновей. Жуковские поселились в Москве в Кречетниковском переулке и начали строить дом в Судаке. Аделаида очень любила этот крымский город на берегу Черного моря, недалеко от Феодосии.
В довоенный период московский дом Аделаиды Герцык стал местом, где собирались молодые поэтессы. Сестра вспоминала о двух своих «домашних» ипостасях — с одной стороны, она следила за образованием и воспитанием сыновей, с другой, «с рассеянно-ласковой улыбкой слушала излияния прильнувшей к ней девушки-поэта». . В те годы их было несколько вокруг Аделаиды. С 19 лет11, продолжающееся знакомство и близость с Мариной Цветаевой: теперь у нас появилась вторая сестра Ася, философ и сказочница. […] Возможно, Парнок тоже был частым гостем у Герцык-Жуковских.
Аделаида Герцик сыграла важную роль в личной жизни Парнок в эти годы. В середине октября, находясь в гостях у Герцика, Парнок познакомился с Мариной Цветаевой, молодой романтической подругой и названной «дочерью» Аделаиды Герцык.

Аделаида Герцык

О подробностях этой встречи, имевшей столь важные последствия, мы узнаем из поэтических воспоминаний Цветаевой: в январе следующего года она написала десятое стихотворение цикла «Подружка», адресованное Парнок.
В этом стихотворении Цветаева пишет о Парнок с того момента, как она вошла в гостиную «в вязаном черном жакете с крылатым воротником». За решеткой потрескивал огонь, и в воздухе пахло чаем и духами «Белая роза». Практически сразу кто-то подошел к Парнок и сказал, что здесь находится молодая поэтесса, с которой ей необходимо познакомиться. Она встала, слегка запрокинув голову, в характерной позе, «прикусив палец». Поднявшись, она заметила, возможно, впервые, молодую женщину с короткими вьющимися светлыми волосами, которая поднялась «непричинным движением», чтобы поприветствовать ее.
Их окружили гости, «и кто-то [сказал] шутливым тоном: «Познакомьтесь, господа!» Парнок вложила свою руку в Цветаеву «длинным движением» и «нежно» в ладонь Цветаевой «вклеила льдинку». Цветаева «откинулась в кресле, вертя кольцо на руке», а когда Парнок «достал папиросу», инстинктивно входя в роль рыцаря, «поднес [ей] спичку».
Позднее, вечером, вспоминала Цветаева, «над синей вазой — как [их] стаканы звякнули». Пока они пили, и их взгляды на мгновение пересеклись, она подумала: «О, будь моим Орестом!» Судя по дальнейшим строкам того же стихотворения, она схватила цветок и отдала его собеседнику.
Весь вечер она остро ощущала присутствие своего Ореста. В какой-то момент, услышав рядом мягкий, глубокий, хриплый смех Парнок, она задается вопросом, не смеется ли женщина, которую она уже любит, над ее шуткой. Она оглянулась и увидела, как Парнок достал «из серого замшевого мешка» «протяжным жестом и уронил платок».
Когда Цветаева встретила и полюбила Парнока, ей было двадцать три года, она была замужем за студентом Сергеем Эфроном, а Ариадне, ее дочери, было два года.

Марина Цветаева и Сергей Эфрон

Парнок была ее первой любовницей.
Сочетание женственности, мальчишеской ребячливости и неприступности, которые она чувствовала в 29-летней Парнок, непреодолимо влекло ее, не говоря уже о таинственном и романтическом ореоле греховности, окружавшем репутацию этой женщины:

И твой лоб властолюбивый
Под тяжестью красной каски,
Не женщина и не мальчик
Но что-то сильнее меня!

Несмотря на то, что к моменту знакомства с Парнок Цветаева уже сама была мамой, она воспитывала в себе детское самосознание. Очевидно, она никогда не испытывала ни настоящей страсти, ни возможности добиться удовлетворения в интимной жизни. И их отношения с Парнок печально отразились в том, что Цветаева была предельно замкнута в свой кокон, как бы оберегая свою инфантильную чистоту, и просто не могла откликнуться на зрелый эротизм Парнок, который ее возбуждал и удовлетворял.
Многие исследователи творчества Цветаевой интерпретируют историю ее отношений с Парнок, следуя стереотипной точке зрения, подспудно враждебной такому роду любви. Они представляют Парнок как «настоящую лесбиянку», активную, мужественную, зловещую соблазнительницу, а Цветаеву как «нормальную» женщину, пассивную, сексуально незаинтересованную жертву искушения. Эта точка зрения во многом соответствует взгляду самой Цветаевой на такого рода любовные отношения. В нескольких стихотворениях цикла «Подружка» она рисует Парнок как «юную трагическую даму», с «темным камнем», над которым «как туча — грех!» Действительно, декадентская аура бодлеровской роковой женщины волновала Цветаеву и привносила в ее любовь к Парноку восхитительное ощущение рискованности, как будто она находилась в опасном приключении, срывая свой личный fleur du mal. .). В сборник Бодлера «Цветы зла» входит стихотворение «Проклятые [проклятые] женщины». Придавая декадентский литературный вид своей подруге, которая просто не разделяла декадентских вкусов, Цветаева утверждает свою чистоту, по крайней мере, в поэзии. Но в том, что в том самом стихотворении, где она называет Парнок «трагической дамой», она обнаруживает свидетельство собственной утонченности, в соответствии со своими стереотипами, восхищаясь «ироническим обаянием того, что ты не он» («Подружка», № 1 ).
Еще интереснее, что свидетельствуют стихи цикла «Подружка»: Цветаева воспринимала себя как олицетворение активного, мужского (мальчишеского) начала в отношениях с Парнок. Цветаева настойчиво изображает из себя мальчика, пажа, учтивую и льстивую любовницу могущественного существа, которое «не женщина и не мальчик»; она видит себя рыцарем, который стремится совершать героические, романтические и безрассудные подвиги, чтобы завоевать благосклонность своей таинственной дамы. Лирический автопортрет Цветаевой имел оправдания в реальной жизни. Она ухаживала за Парнок и преуспела в том, чтобы ухаживать за ней, оставив далеко позади Ираиду Альбрехт, с которой у ее возлюбленного ранее был роман.
Кроме того, стихи Цветаевой, посвященные Парнок, позволяют проследить рост ее амбивалентных чувств по мере того, как она поддавалась своей страсти, угрожавшей ей и ее образу чистого «спартанского ребенка», который она тщательно оберегала. Она чувствовала, что теряет контроль над их отношениями, и ее переполняли ненависть и гнев. С этого момента враждебные (и страстные) чувства движут ею больше, чем любовь.
Чувства Парнок к Цветаевой формировались и проявлялись медленнее, их труднее интерпретировать. Она сразу распознала талант Цветаева, безоговорочно полюбила ее дар, бережно растила и лелеяла его, не переставая ценить. Возможно, к этому великодушному и благородному отношению было примешано чувство невольной зависти к поэтическому дару юной подруги, но Парнок умело контролировала свои эмоции и мудро воздерживалась от прямого литературного соперничества с Цветаевой.
Для Цветаевой Парнок сыграла роль музы, и сделала это превосходно: вдохновила свою Беттину Арним (так она назвала Цветаеву в одном стихотворении) на новые творческие свершения, на одни из лучших стихотворений раннего периода. В то же время сама она постепенно стала больше писать, особенно в 1915 году. провокацию, и вышел из этой дуэли гордым и властным победителем.

София Парнок

Итак, женщины вызвали друг друга на бой, заставив — каждую свою подругу — преодолеть привычное представление о себе; они заставляли друг друга рисковать. Конечно, это не создавало условий для спокойных, уравновешенных отношений, а может быть, даже усиливало подсознательную неприязнь и трудноразрешимые взаимные претензии. И это было похоже на стихийное бедствие, когда постшоковое состояние длится гораздо дольше, чем само землетрясение. Цветаева почувствовала эти последствия и с огромным трудом освободилась от них, превзойдя свою прежнюю любовь, а Парнок осознал, какие творческие семена зародила в ней любовь Цветаева, только в последний год жизни и лишь отчасти.
Через день или два после первой встречи у Герцык-Жуковских Цветаева делает свое первое поэтическое признание в любви к Парнок в несколько капризном и задорном духе, как будто сначала не желая осознать, что влюблена:

Ты счастлив? — Не скажет! Едва!
А лучше — пусть!
Ты слишком много, кажется, целовал,
Отсюда и грусть.

Она смело и открыто признается в любви в начале четвертой строфы, а в остальной части стихотворения перечисляет, за что любит, заканчивая самым шокирующим и, пожалуй, самым важным признанием:

За этот трепет, за то, что на самом деле
Сплю ли я?
За этот ироничный шарм,
Что ты не он.

Через неделю Цветаева ответила стихотворением на свое первое любовное свидание с женщиной, которое она «назвала» в своей памяти на следующий день «вчерашним сном» и которое приснилось ей дома, в присутствии ее сибиряка. кошка. Ее беспокоит необычность и новизна ощущений, она не знает, как их назвать, сомневается, можно ли назвать любовью то, чем она занимается. Она не понимала распределения ролей, все, как она пишет, было «дьявольски наоборот». В ее сознании происходила «дуэль своеволий», но она не знала, кто победил:

И все же, что это было?
Чего ты хочешь и жалеешь?
Я не знаю, выиграла ли она?
Он побежден?

На следующий день ее чувства стали спокойнее. «Взгляд трезв, грудь свободнее, снова умиротворена». И заключает она в конце третьего стихотворения из цикла «Подружка»:

забвение милое искусство
Душа уже освоила.
Какое-то прекрасное чувство
Сегодня растаяло в душе.

В самом начале их отношений поведение Парнок казалось Цветаевой холодным и отстраненным. Когда Цветаева однажды пригласила ее к себе поздно вечером, Парнок отказалась, сославшись на свою лень и на то, что уезжать холодно. Цветаева шутливо отомстила за этот отказ в четвертом стихотворении «Подружек»:

Ты сделал это без зла
Невинный и непоправимый. —
Я был твоей молодостью
что проходит мимо.

На следующий вечер, «в восемь часов», Цветаева (точнее, ее лирическая сущность) видит Парнок, который вместе с «другим» едет на санях, сидя «глаза в глаза и пальто в пальто». .» Она сознавала, что эта другая женщина – «желанная и дорогая – сильнее меня желанной», но воспринимала все происходящее словно в сказочном сне, внутри которого жила, словно «маленький Кай», застывший в заточении. ее «Снежная королева».
Учитывая бурное начало этой истории любви, кажется странным, что весь ноябрь она не оставила следов ни в биографии, ни в поэзии обеих женщин. Возможно, что Цветаева, которая тем не менее остается единственным источником сведений о начальном периоде этого романа, просто преувеличила накал своих и Парнок чувств. Не исключено, что обе женщины были отвлечены семейными заботами: Цветаева была занята мужем, больным туберкулезом (в конце года он завершил лечение в санатории), Парнок с братом, вернувшимся из Палестины в Петербург. в ноябре.
Стихотворение Цветаевой, написанное 5 декабря, после шестинедельного молчания, и адресованное Парнок, свидетельствует о накале страстей. Стихотворение пронизано мальчишеской развязностью Цветаевой, особенно в последней строфе, где она решается от имени подруги состязаться с «блестящими воспитанницами», то есть стремится отбиться от «ревнивых товарищей» (других подруг). , понятно, не столь породистый:

Как из-под тяжелой гривы
Сверкают яркими зрачками!
Ваши товарищи завидуют?
Кровавые лошади легкие.

Как выразилась Цветаева в более позднем стихотворении, она поняла свою подругу, поняла, что у нее «сердце взято — приступом!», и это внесло изменения в развитие их отношений. В середине декабря Парнок поссорилась с Альбрехтом, ушла из квартиры на Мясницкой, забрав с собой любимую обезьянку, и сняла комнату у Арбата. Вскоре Цветаева уехала с Парнок на несколько дней, не сказав никому из близких друзей, куда она направляется. Обеспокоились, особенно Елена Волошина (Пра), мать поэта Волошина.

Елена Волошина

Волошина знала Цветаеву несколько лет и относилась к ней с материнской заботой и ревнивой заботой. Как и большинство друзей Цветаевой, Пра относился к Парнок в штыки и, возможно, видел в ней соперницу.
Она считала или хотела верить, что Цветаева была беспомощной жертвой злых чар. В конце декабря она написала своей подруге, скульптору Юлии Оболенской:
«Страшно за Марину: там дела пошли очень серьезно. Она уехала куда-то с Соней на несколько дней, держала это в большом секрете. […] Это все очень смущает и беспокоит меня и Лилю [Эфрон], но мы не можем разрушить это заклинание».
Цветаева и Парнок уезжают в старинный русский город Ростов Великий. По возвращении в Москву Цветаева восторженно описала один фантастический день, проведенный ими там. Они начали день с того, что бродили по рождественской ярмарке в пальто, усыпанном сверкающими снежинками, «в поисках самых ярких ленточек». Цветаева «съела слишком много розовых и несладких вафель» и была «умилена всеми красными конями в честь» своей подруги. «Рыжие продавцы в тельняшках, матерясь, продавали [им] тряпье: дивилась глупая баба на чудных московских барышень».
Когда эта великолепная толпа рассеялась, они увидели старую церковь и вошли в нее. Внимание Парнок было просто приковано к иконе Божией Матери в богато украшенном окладе. «Сказав: О, я хочу ее!» — она ​​оставила руку Марины и подошла к иконе. Цветаева наблюдала, как «светская с опалом перстень» рука любимого, рука, в которой было «все [ее] несчастье», бережно вставляла «желтую свечу в подсвечник». Со свойственным ей безрассудным порывом она пообещала Парнок икону «украсть сегодня вечером!»
На закате, «благословенные как именинница», друзья «ворвались» в монастырскую гостиницу, «как полк солдат». Они закончили день в своей комнате играми и чтением карт. А когда Цветаевой трижды выпал король червей, ее подруга «взбесилась».
Уже дома, в Москве, Цветаева вспоминала в своих стихах, как закончился этот сказочный день:

Как ты сжала мою голову,
Лаская каждый локон
Как твоя эмалевая брошь
Цветок холодил мне губы.

Как я на твоих узких пальцах
Вел сонную щеку,
Как ты дразнил меня мальчишкой
Как я тебе нравился…

Кульминацией романа стала первая половина следующего года. Любовь к Цветаевой со временем вдохновила Парнок, муза которой молчала почти год, на написание новых стихов, и впервые с подросткового возраста она начала ставить даты на своих стихах. Это свидетельствует о творческом возрождении, об обращении к исторической достоверности и к автобиографическим фактам, которые всегда были плодотворным источником вдохновения для ее лучших стихов.
В 1915-1916 годах Парнок продолжала находиться как бы на распутье, выбирая между собственными источниками жизни и ощущениями, свойственными только ей, и чуждыми, книжными, но с точки зрения вкуса, безупречными эстетическими стандарты, которые сужали ее возможности, не давая им проявиться. Цветаева чувствовала себя скованной теми же эстетическими нормами и негласной цензурой русской культурной традиции, не допускавшей изображения реальной жизни и, в частности, враждебной лесбийской тематике в серьезной поэзии. Ее стихи об этих отношениях были гораздо откровеннее, чем у Парнок, потому что она писала их не для публикации, а Парнок всегда имела в виду публикацию.
Возможно, именно в качестве компенсации за вынужденное подчинение пуританским литературным нормам Парнок и Цветаева наслаждались выставлением напоказ своей любви в литературной среде. Один современник вспоминал:
«Меня дважды приглашали [к Римским-Корсаковым] на такие очень странные сеансы. Марину Цветаеву тогда считали лесбиянкой, и там, на этих сеансах, я ее дважды видел. Она приехала с поэтессой Софьей Парнок. Оба сидели в обнимку и вместе, по очереди, выкуривали одну сигарету.

Софья парнок

Гордясь своим другом-поэтом, Парнок знакомит ее со своими друзьями, в том числе с Чацкиной и Балобаном. С января 1915 года стихи Цветаевой печатались в основном в журнале «Северные записки». Так как она не хочет получать деньги за свои стихи, Чайкина и Балобан отплачивают ей подарками и своим гостеприимством.
Зимой 1915 года в Москву к Парнок приезжала сестра Лиза. Они сняли две комнаты в многоквартирном доме в Хлебном переулке, за углом от дома, где жила Цветаева. Цветаева часто бывала у них. Они с Парнок, иногда вместе с другими женщинами-поэтами, читали друг другу свои стихи, недоумевали. По словам сестры Парнок, высказанному в неопубликованных «Воспоминаниях», когда она была уже пожилой женщиной, Цветаева не обращала особого внимания на мужа и дочь.
Иногда она брала с собой двухлетнюю дочь, как вспоминала спустя годы Ариадна Эфрон:
«У мамы есть подруга, Соня Парнок, она тоже пишет стихи, и мы с мамой иногда ездим к ней в гости. Мама читает Соне стихи, Соня читает маме стихи, а я сижу на стуле и жду, когда мне покажут обезьянку. Потому что у Сони есть настоящая живая обезьяна, которая сидит в другой комнате на цепи.
Цветаева в своем творчестве была полностью погружена в свои чувства к Парнок и только в январе посвятила ей три восторженных стихотворения. В восьмом стихотворении из цикла «Подружка» она восхищается всем в ней, акцентируя внимание на своеобразных чертах ее внешности. Это шея «как молодой побег», «извилина тусклых губ капризна и слаба», «ослепительный выступ бетховенского лба» и, особенно, ее рука:

Восхитительно чистый
Блеклый овал,
Рука, в которую пойдет кнут,
И — в серебре — опал.

Рука, достойная поклона
Затерянная в шелке
уникальная рука,
тонкая рука

Через четыре дня Цветаева написала девятое стихотворение из цикла «Подружка», в котором наиболее выражены ее страстная любовь и влечение к Парнок :

Мое сердце сразу сказало: «Дорогая!»
Я простил тебе все
Ничего не зная, даже имени!
О, люби меня, о, люби меня!

К этому зимнему периоду восторженной любви относится, пожалуй, невозможное, но психологически понятное желание Цветаевой родить ребенка от Парнока. Такое дикое желание она оправдывала тем, что оно выражало «нормальное» материнское чувство, но нетрудно увидеть в таких самооправданиях подспудное чувство вины, вызванное чистым, ни к чему не обязывающим удовольствием, которое она получала от своего «ненормального». любовь к Парнок.
В этом проявляется некоторая жестокость фантазии Цветаевой по отношению к любимому из-за «отчаяния» Парнок, что она (по медицинским показаниям) не может иметь детей. Цветаева косвенно осознает душевную рану Парнок, когда описывает боязнь «старшей» потерять любовь «младшей» и свою ревность ко всем мужчинам, с которыми может встречаться младшая.
Еще ранней весной 1915 года Парнок, по-видимому, уже начал «обвинять» Цветаеву в скрытом желании уйти от нее, и что она неминуемо сделает это, потому что Парнок не сможет дать ей того, чего она больше всего желала. Как и следовало ожидать, ревность Парнок была направлена ​​к мужу Цветаевой, и само наличие такой ревности выявляло слабое место в «черной скорлупе» ее подруги. Как только Цветаева поняла, что ее «жалящая и жгучая дама» уязвима, ее «воля к власти» разыгралась. Невозможное желание Цветаевой вскоре стало навязчивой идеей.
С одной стороны, женское начало Цветаевой желало ребенка от Парнок, с другой стороны, ее «мужская» роль объяснялась другой причиной: Цветаева, подобно Пигмалиону в мифе, хотела явить миру еще скрытую гениальность в ней Галатея (Парнок). Творческая воля Цветаевой, стремящаяся создать друга как произведение искусства и так напоминающая стремление Вирджинии Вульф к изобретению своей подруги Виты Саквилл-Уэст в романе «Орландо», не могла не столкнуться с столь же сильна воля Парнок, жаждущая самосозидания. Несмотря на все еще скромные успехи в поэзии, Парнок не хотела уступать роль Пигмалиона своему юному возлюбленному. Она никогда никому не позволяла думать, что он «открыл» ее. Последняя строфа девятого стихотворения цикла «Подружка», в котором Цветаева утверждает себя как первооткрывательница «чужого» (Парнок) для русской поэзии, вызвала у самой Парнок, может быть, двойственные чувства:

Парируя все улыбки стихом,
Я открываюсь тебе и миру
Все, что мы приготовили для тебя
Незнакомец с бетховенским лбом.

К концу января друзья и близкие Цветаевой уже потеряли надежду спасти ее от этой страсти. «Марина [роман] развивается интенсивно, — писала Волошина Оболенская, — и с такой неудержимой силой, что ничто не может ее остановить. Ей придется сгореть в нем, и Аллах знает, чем это кончится.
Цветаева, казалось бы, подтверждает это мнение своим поэтическим воспоминанием о первой встрече с Парнок (№ 10, «Подружка»). Однако в остальных пяти стихотворениях цикла чувствуется неприязнь к Парнок из-за ее «проклятой страсти». Эти стихи говорят о том, что весной Цветаева уже начала поправляться от своих «ожогов» и потому почувствовала боль.
Открытие Парнок для себя Сапфо совпало с началом ее романа с Цветаевой, поэтому совсем не удивительно, что ее первые сапфические подражания тематически связаны с определенными моментами их отношений. Стихотворение «Маленькая девочка..». имеет двух адресатов, Сафо и Цветаеву, и трактует три взаимосвязанных романа: во-первых, роман Сафо с Аттидой, «маленькой девочкой», которой, согласно традиционной точке зрения, адресована эта единственная строчка Сапфо; во-вторых, роман Сапфо с лирическим И Парнок «пронзил остроту Сапфо стрелой», и она творчески возжелала и полюбила Сапфо; в-третьих, роман Парнок с Цветаевой, «маленькой девочкой» и любовницей Парнок.
Пронзенный стрелой Сапфо, лирический я медитирует на спящую подругу:

«Девочкой ты казалась мне неловкой» —
Ах, однолинейная стрела Сапфо пронзила меня!
Ночью я думал о кудрявой головке,
Нежность матери сменяет страсть в безумном сердце, —

В стихотворении Парнок архаичная острота Сапфо играет роль лирического припева, вызывающего различные воспоминания интимного характера: «Я вспомнила, как поцелуй сняли хитростью», «Я вспомнила эти глаза с невероятным зрачком» — упоминание, быть может, даты 22 октября, когда у Цветаевой сложилось впечатление, что «все чертовски наоборот!» К этому времени относится девичье наслаждение Марины своей «обновкой», когда «ты вошла в мой дом, счастливая со мною, как обновка: / С ремнем, с горстью бисера или с цветным башмачком, —». И, наконец, самое последнее воспоминание Парнок, уже повторявшееся после этого, о Цветаевой неге и недевичьей податливости «под ударом любви»:

Но под ударом любви ты словно ковкое золото
Я склонился к лицу, бледному в страстной тени,
Где, словно смерть, провела снежную пуху. ..
Спасибо за то, милая, что в те дни
«Как маленькая девочка, ты показалась мне неуклюжей.»

Восторженному настрою этого стихотворения противоречат далеко не гармоничные отношения подруг, которые нашли отражение в двух других стихотворениях, написанных Парнок зимой 1915 года: «Мое окно узорами усыпано» и «Этот вечер был тускло-желтым». ». 5 февраля Парнок отправил оба стихотворения невестке Цветаевой Лиле Эфрон, которая попросила их. Ни в том, ни в другом стихотворении нет указания на конкретного адресата, но в обоих есть подробности относительно той части Москвы, где жили Парнок и Цветаева во время их романа: вывеска Жоржа Блока (№ 56) была видна из окна квартиры в доме в Хлебный переулок, где жил Парнок, и кинотеатр «Союз», о котором упоминается в стихотворении «Этот вечер был тускло-желтым», были совсем рядом, у Никитских ворот.
Оба этих стихотворения можно считать своего рода предшественниками зрелого лирического элемента Парнок: интерпретации сапфической любви в недекадентском, слегка романтическом, разговорном стиле. Стилистически и тематически они представляют разительный контраст со стилизованной и анахроничной сапфической трактовкой аналогичной темы в поэме «Маленькая девочка». Стихотворение «Узорами мое окно окутало» выражает, как легко себе представить, одно из типичных болезненных настроений Парнок после ссоры с Цветаевой:

Узоры затуманены
Мое окно. — О, день разлуки! —
Я на шершавом стекле
Я кладу тоскующие руки.

Гляжу на первый холодный подарок
пустые глаза,
Как тает лед муар
И слезы льет.

Забор зарос сугробом,
Махровый иней и пушистый,
И сад подобен парчовому гробу
Под серебряной бахромой и кистями..

Никто не идет, никто не идет
И телефон зверски молчит.
Наверное, нечетное или четное? —
Вывеска-заклинание Жорж Блок

В стихотворении «Этот вечер был тускло-желтым» городской пейзаж, как и в «Узорами окутанными…», выражает эмоциональное состояние друзей, поссорившихся в конце любовное свидание. Чувство отчужденности продолжается и в кинотеатре, куда друзья отправились по просьбе адресата:

Этот вечер был тускло-желтым, —
Для меня он был огненным.
Сегодня вечером, как пожелаете
Мы вошли в Театр Юнион.

Помню руки, слабые от счастья,
Вены — веточки синие.
Чтобы я не мог коснуться своей руки,
Ты надел перчатки.

Ах, ты снова так близко подошел,
И снова свернул с пути!
Мне стало ясно: куда ни глянь,
Правильного слова не найти.

Я сказал: «В темноте карие
И чужие глаза».
Вальс растянулся и виды Швейцарии —
В горах турист и козочка.

Улыбнуло — не ответили…
Человек во всем прав!
И тихонько, чтобы ты не заметил
Я погладил твой рукав.

За день до того, как Парнок отправил эти два стихотворения Лиле Эфрон, к ней неожиданно пришла Волошина, чья забота о Цветаевой окончательно вынудила ее устроить очную ставку с тем, кто, как ей казалось, должен быть ответственен за все ее и Маринины беспокойства. . Пра ушла из Парнок, понимая несколько иначе, как обстоят дела, чем когда она приехала, о чем она писала Оболенской на следующий день: «..я была вчера у Сони и мы с ней много часов разговаривали, и у нее было много провалов в речах что меня коробило, и были моменты в разговорах, когда мне было стыдно за то, что я говорил о ней с другими людьми, осуждал ее или произносил холодно безапелляционные фразы, достойные палача.

Софья Парнок

Через два дня Парнок написала стихотворение, предрекающее лирическому «я» «неизбежную смерть» на пути, избранном ее сердцем: !
Буйной ночью мы ушли с причала.
Сердце снова — сумасшедший капитан —
Правит парусом к неминуемой гибели.

Вихри шар луны заплясали
И зашумели тяжелые валы вокруг…
— Молись о нераскаявшихся, о нас,
О поэт, о спутник всех искателей!

Когда-то в письме к Гуревичу Парнок говорила о себе как об «искателе», который «потратил много времени и сил» на поиски «эффективного» общения и человека, с которым она могла бы разделить свою жизнь. Кажется, уже в начале февраля 1915 года она поняла, что Цветаева не будет и тем человеком.
К концу этого месяца Цветаева тоже начинает выражать двойственные чувства по поводу своих отношений с Парнок. Одиннадцатое стихотворение цикла «Подружка» просто пронизано раздражением и неприязнью избалованного ребенка. Если Парнок страдала из-за ее преданности мужу, фантазии о ребенке, которую она не могла дать ей, и ее флирта с мужчинами, то Цветаева ревновала Парнок к другим ее друзьям и особенно к репутации известной ей личности» вдохновенные искушения», как упоминала Цветаева в первом стихотворении «Подружки». Цветаева подозревала, что у Парнок были романы с другими, когда она была связана с ней, хотя доказательств этому нет после того, как Парнок поссорился с Ираидой Альбрехт. В одиннадцатом стихотворении «Подружек» Цветаева раскрывает свое стремление превзойти Парнок искусством измены:

Все глаза горят под солнцем
День не равен дню.
Говорю на всякий случай
Если изменю. ..

В том же стихотворении, однако, она говорит, что «кто бы ни целовал губы» «в час любви», она остается всецело преданной Парнок, так же преданной как немецкая писательница Беттина Арним была верна своей подруге-поэтесе Каролине фон Гендероде. В последней строфе стихотворения Цветаева цитирует клятву Беттининой на вечную верность Каролине во фразе: «… — только свистни под моим окном».
Весной бурные отношения продолжились, в то же время разгорелся лирический поединок поэтов-подружек. По-прежнему Цветаева шла в наступление, а Парнок парировала лирико-эмоциональные «палки» своей «малышки» большей частью молчанием, а однажды и сонетом («Вы смотрели, как играют мальчики»). Цветаева угнетала Парнок своей «проклятой страстью…», требуя «возмездия за случайный вздох» («Подружка»), но больше всего ее злило то, что она была пленницей собственной жажды, возбуждаемой Парнок, «опаленные и палящие роковые уста», как писала она (Цветаева) в стихотворении 14 марта.
Судя по тринадцатому стихотворению в «Подружке», написанному в конце апреля, Цветаева иногда чувствовала себя недовольной тем, что «встречала на своем пути Парнока». Она и уважала, и ненавидела свою подругу за то, что ее

… глаза — кто-то, кто-то
Не дают посмотреть:
Требуют отчета
Для случайного взгляда.

Еще в том же стихотворении Цветаева настаивает, что даже «накануне разлуки» — конец романа с Парнок она тоже предсказывала чуть ли не с самого начала — она повторяла, «что любила эти руки / Твои могучие Руки.»
Весной этого года Цветаева считает себя «спартанским ребенком», полностью отданным на откуп старшей роковой женщине, имя которой «как душный цветок», у которой «волосы как каска» («Подружка»). Устав от своей подруги, всегда «требующей отчета и возмездия», Цветаева начинает забрасывать Парнок камнями, выражая страх и предчувствие, что ее «героиня шекспировской трагедии» неизменно оставит ее на произвол судьбы. А Цветаева хотела «выпытать., у зеркала», «где путь тебе [Парнок] и где приют» («Подружка»).
После одной из частых ссор с Парнок Цветаева дала трепку подруге и всем близким ей, которые, как ей казалось, слишком нагрузили ее душевными требованиями, в стихотворении, написанном 6 мая, которое было исключены из итогового состава цикла Подружка:

Запомни: все цели мне дороже
Один волос с головы.
И иди к себе… Ты тоже,
И ты тоже, и ты.

Разлюби меня, разлюби всех!
Не охраняй меня с утра,
Чтоб я мог спокойно уйти
Оставайся на ветру.

Лирический поток цветаевских враждебных чувств вызвал, наконец, отклик у Парнок, хотя и очень умеренный, в «Сонете», написанном 9 мая: кукла.
Из колыбели прямо на коня
Избыток ярости устремил тебя.

Прошли годы, энергожадные вспышки
Не заслоняй своей злой тенью
В душе твоей — как мало в ней меня,
Беттина Арним и Марина Мнишек!

Гляжу на пепел и огонь локонов,
На руки, щедрые царские руки, —
И нет красок на моей палитре!

Ты, идущий к своей судьбе!
Где восходит солнце, равное тебе?
Где твой Гёте и где твой Лжедмитрий?

По материалам книги Бургина Д.Л. «София Парнок. Жизнь и творчество русской Сапфо»


У каждого творческого человека есть своя муза, раздражитель во плоти, который разжигает бурю в сердце поэта, помогая воплотить в жизнь художественные и поэтические шедевры. Такой была Софья Парнок для Марины Цветаевой — любовь и катастрофа ее жизни. Она посвятила Парнок много стихов, которые все знают и цитируют, порой даже не догадываясь, кому они адресованы.

Девушка с профилем Бетховена

Сонечка родилась в интеллигентной еврейской семье в 1885 году в Таганроге. Отец был владельцем сети аптек и почетным гражданином города, а мать девочки была очень уважаемым врачом. Мать Сони умерла при вторых родах, родив близнецов. Глава семейства вскоре женился на гувернантке, с которой у Софии не сложились отношения.

Девочка росла своенравной и замкнутой, всю свою боль она изливала в стихах, которые начала писать в раннем возрасте. Соня создала свой мир, в который не имели доступа посторонние, даже ее отец, которого раньше боготворили. Вероятно, с тех пор в ее глазах появилась трагическая безысходность, которая осталась навсегда.

Жизнь в собственном доме стала невыносимой, и золотая медалистка Мариинской гимназии уехала учиться в столицу Швейцарии, где проявила удивительные музыкальные способности, получив образование в консерватории.

По возвращении на родину стала посещать высшие Бестужевские курсы. В это время у Софии вспыхнул кратковременный роман с Надеждой Поляковой. Но поэтесса быстро охладела к любимому. И эта близость едва не закончилась для последнего трагически.

Вскоре Парнок вышла замуж за известного писателя Владимира Волькштейна. Брак был заключен по всем еврейским канонам, но не выдержал даже короткой проверки временем. Именно тогда София поняла, что мужчины ее не интересуют. И она снова стала находить утешение у своих друзей.

Простреленная Сапфо

До войны салон литературоведа Аделаиды Герцык был пристанищем талантливых московских поэтесс. Именно там Цветаева и Парнок познакомились. Тогда Марине исполнилось двадцать три года, а дома ее ждала двухлетняя дочь Ариадна и любящий муж Сергей Эфрон.

Женщина вошла в гостиную в облаке изысканных духов и дорогих сигарет. Ее контрастная одежда, белая и черная, словно подчеркивала противоречивость натуры: резко очерченный подбородок, властные губы и грациозные движения. Она излучала соблазнительную ауру греха, мягко управляя своим хриплым голосом. Все в ней взывало к любви — трепетное движение изящных пальцев, достающих из замшевого мешочка носовой платок, обольстительный взгляд манящих глаз. Цветаева, полулежа в кресле, поддалась этому пагубному обаянию. Она встала, молча поднесла к незнакомцу зажженную спичку, давая прикурить. Глаза в глаза, и мое сердце бешено колотилось.

Марина была представлена ​​как названная дочь Аделаиды. А потом был звон бокалов, короткий разговор и несколько лет всепоглощающего счастья. Чувства Марины к Софии укрепились, когда она увидела, как Парнок едет в извозчике с хорошенькой молодой девушкой. Тогда Цветаеву охватило пламя негодования, и она написала первое стихотворение, посвященное своей новой подруге. Теперь Марина точно знала, что ни с кем не хочет делить сердце Сони.

Зимой 1915 января, не считаясь с общественным мнением, женщины вместе уехали отдыхать сначала в Ростов, затем в Коктебель, а позже в Святогорье. Когда Цветаевой сказали, что никто этим не занимается, она ответила: «Я не все».

Эфрон терпеливо ждал, пока эта пагубная страсть прогорит, но вскоре ушел на фронт. В этот период Цветаева создала цикл стихов «Подружка», откровенно признавшись в любви к Парнок. Но, как ни странно, любовь к мужу не покидала ее.

Соперничество

К моменту знакомства с Софьей Цветаевой, она хоть и была уже матерью, но чувствовала себя ребенком, которому не хватало нежности. Она жила в своем поэтическом коконе, в иллюзорном мире, который создала сама. Вероятно, она еще не чувствовала страсти в интимных отношениях с мужем, поэтому так легко попала в сети опытного и эротичного Парнок. Женщина с лесбийскими наклонностями стала для нее всем: и ласковой матерью, и возбуждающей любовницей.

Но обе женщины уже были признанными поэтессами, много публиковались, и мало-помалу между ними стало возникать литературное соперничество.

Первое время Софья Парнок сдерживала в себе это чувство, ведь на первом месте для нее было удовлетворение плотских желаний. Но вскоре у Цветаевой начинает преобладать двойственное отношение к подруге. В ее творчестве этого периода уже прослеживаются мрачные нотки по отношению к любимой Соне. Тогда Марина еще считала, что любить мужчин скучно. Она продолжала предаваться блаженству в квартире на Арбате, которую специально снимала для встреч ее муза.

Грешные отношения всегда обречены. Так случилось и с двумя талантливыми поэтессами. Зимой 1916 года Осип Мандельштам на несколько дней гостил у Цветаевой. Друзья бродили по городу, читали друг другу свои новые стихи, обсуждали творчество братьев по переписке. А когда Марина пришла к Соне, «под лаской плюшевого одеяла» она нашла другую женщину, как она потом писала, черную и толстую. Нестерпимая боль резала ее сердце, но гордая Цветаева молча ушла.

С тех пор Марина старается забыть все события, связанные с Софией. Даже известие о ее смерти она восприняла равнодушно. Но это была только маска — от памяти не убежать.

Что касается Софьи Парнок, то после расставания с Цветаевой у нее еще было несколько романов с дамами. Последней ее пассией стала Нина Веденеева, которой поэт посвятил замечательный цикл стихов. На руках своей последней музы Софьи, русской Сапфо, умерла от разбитого сердца. Но до последнего дня у нее на тумбочке лежала фотография Марины Цветаевой…

Одно из самых известных стихотворений Марины Цветаевой «Хочу у зеркала, где муть…».

Быть геем в Советском Союзе

Мой друг

 

Ты счастлив? Я знаю, что ты

этого не скажешь.

Это к лучшему — оставь.

Ты прошел

и поцеловал так много:

Печаль.

 

Я вижу

Всех трагических героинь Шекспира

в тебе. Ты, юная и трагическая дама

Никто не сохранился.

 

Тебе надоели все эти разговоры о любви ,

все эти строчки!

Как элегантно,

этот чугунный браслет вокруг твоей бескровной руки.

 

Я люблю тебя. — Как грозовая туча
над тобой —

Я люблю тебя как грех —
потому что ты кусаешься, ты обжигаешь
и ты лучше всех, лучше всех.

 

Из-за нас, потому что наша жизнь — другая —

из-за этих темных дорог,

из-за твоего соблазна, на части,

из-за твоей гибели, темноты.

 

Потому что я говорю тебе, демон мой, твоему крутому челу —

Я говорю тебе, прости меня,

потому что даже если я разорву себя

на части

над твоим гробом, я не могу

спасти тебя.

 

Из-за этой дрожи.

сон?

Из-за этого острого наслаждения

что ты

не

он .

Примечание переводчика:

 

Марина Цветаева — советская поэтесса, жившая с 1892 по 1941 год, когда она повесилась в ссылке. О Цветаевой известно многое: она дружила с Борисом Пастернаком, нобелевским лауреатом, написавшим « Доктор Живаго» ; она долгое время жила в Париже; она безумно любила своего мужа Сережу Эфрона; у нее был ряд страстных романов, в том числе, пожалуй, самый известный с коллегой-поэтессой Софией Парнок. Стихотворение выше представляет собой очень короткий отрывок из ее цикла стихов об их романе под названием 9.0004 Подруга — «подруга».

Мой отрывок, который я перевел здесь, является чрезвычайно вольным переводом. Я закончу титулом, который я передал здесь как «Мой друг», но сначала обращусь к форме. Для меня стало очень важным, чтобы страсть оригинального стихотворения преобладала над всем остальным. Преимущество и красота русского заключаются в том, что он может вместить в себя много чувства и глубины всего в одном слове; в английском это невозможно, и, на мой взгляд, попытка сохранить русскую форму перечеркивает чувство и содержание. В русском языке красивая рифмованная форма; Английский язык имеет красивую свободную форму. Почему бы не использовать его? Для меня это становится говорящим стихотворением: страсть в словах Цветаевой к Парнок так и просится вслух. Для меня это требует более свободной формы, чем ходульный стих, который я, несомненно, придал бы ему.

Однако найти информацию о романе Цветаевой и Парнок на удивление сложно. Известно, что оно было интенсивным; это продолжалось около двух лет; и это бросало вызов и формировало поэтов в их творчестве. Парнок было 29 лет, а Цветаевой 22, когда они начали свои отношения; в обсуждениях их отношений Парнок часто играет традиционно мужскую роль, представляя ее хищником, набрасывающимся на молодую добычу. В поэме Цветаевой, однако, она изображает себя хищницей, пажом, жертвой, скалой в буре; для самой Цветаевой эти отношения раздвинули границы гендерных ролей и метафор, хотя, как она утверждает, в основе стихотворения лежит ироническая прелесть (буквально: «ироническая прелесть», которую я вольно перевел здесь как «едкое наслаждение») того, что Парнок настойчиво женщина. Этот едкий вызов бинарности: это вкусно для Цветаевой. Она ведь говорила: «Любить только женщин или только мужчин, нарочно исключая фамильярную инверсию — какой ужас! Только женщины или только мужчины, намеренно исключающие сверхъестественное фамильярность — какая скука!

Это интересно по сравнению с отношениями Цветаевой с Анной Ахматовой, еще одним революционным советским поэтом. Цветаева написала стихотворение Ахматовой; восхищение в стихе ясно, а последней строкой является «Я любил тебя». Однако их отношения совершенно иные, чем у Цветаевой и Парнок: есть бесконечные форумы, обсуждающие потенциал гнусного романа Ахматовой и Цветаевой — они, пожалуй, самая влюбленная однополая пара в истории русской литературы, по крайней мере, мне так кажется. читая эти форумы, — но один биограф Ахматовой, когда его спросили о сексуальности Ахматовой, закатила глаза и сказала: «Почему это всегда должны быть лесбиянки? Разве они не могли просто восхищаться друг другом?

Алисия Элер уже писала о том, как вести дружбу с квир-женщинами, так что я не буду пытаться превзойти то, что она уже успела сделать. Но здесь важно: будучи очаровательными, нужны , Ахматова и Цветаева имели в своих отношениях сексуальный элемент, или мы довольствуемся тем, что оставляем его в восхищении? В этих онлайн-дискуссиях почти создается ощущение, что женщины должны иметь сексуальный элемент в своих отношениях, чтобы узаконить их: удешевляет ли это их отношения и сводит ли их к гетеронормативному мужскому взгляду? Как квир-леди, я их шипперю, но я также спрашиваю, не важнее ли их платоническая любовь. Можно ли отнести это к другому, несексуальному, уровню квирности?

Обсуждая эту квирность — что означает «педик» даже ? — я заинтересован в обсуждении небинарности и интерсекциональности. Будучи квир-людьми, мы путешествуем по разделённому миру: мужчина/женщина, хищник/жертва, чёрное/белое, шлюха/Мадонна и т. д. Как квир-люди мы склонны игнорировать эти четкие деления и даже пересечения. Слишком часто сам перевод используется как метафора контроля и подчинения, а контроль и подчинение используются как метафора перевода. Я слышу разговоры о проникновении, превышении и уменьшении, даче и взятии в отношении процесса перевода— какой язык портится при переводе? — когда эти вопросы, в конечном счете, бесполезны. Перевод фетишизируется и чрезмерно фетишизируется: если мы собираемся это делать, почему бы не владеть этим? Если перевод должен быть сексуальным, почему бы не бросить вызов бинарным нормам пола — я имею в виду перевод? Нужно ли нам стыдить себя? Нетрадиционные формы сексуальности сбивают с толку и пугают людей, как и перевод. И, как и в случае с переводом, у всех, кажется, есть свое мнение по этому поводу. Кто дает? Кто берет? Как узнать, когда он закончился? Перевода в миссионерском стиле нет.

Тогда, возможно, полезнее покончить с этими метафорами и принять небинарность перевода и квирности. Есть спектр, который тоже нужно не фетишизировать. Вот почему я решил перевести название стихотворения не как «Подруга», а как «Мой друг». В искусстве есть сопричастность, а в творчестве Цветаевой — спектр. Подруга в переводе с русского означает не романтическую девушку, а близкую подругу сестры. У русских это искажено, поскольку становится ясно, что у них романтические отношения, выходящие за рамки дружеских; это не может быть передано на английском языке таким образом. Вместо этого я выбрал «Мой друг»; это не только устраняет гендерную принадлежность, оставляя концовку неожиданной, но и ниспровергает природу их отношений, как в русском языке. Стихотворение ведь иногда называлось Ошибка, «Ошибка»: бывают ошибочные дружеские отношения; есть ошибочный пол; но не может быть ошибочного стиха. Здесь нет двоичного кода; все должно быть отвергнуто.

 

  Рэйчел Даум  — менеджер по связям с общественностью Американской ассоциации литературных переводчиков и редактор по связям с общественностью журнала Drunken Boat. Она получила степень бакалавра писательского мастерства в Университете Рочестера, где также получила сертификат в области художественного перевода. В мае она закончила магистратуру по русскому языку и литературе в Университете Индианы, где также получила сертификат о высшем образовании в области художественного перевода. Она творчески пишет, а также переводит отдельные произведения с немецкого, русского и сербского языков. Она живет в Нью-Йорке. Вы можете найти ее @Oopsadaisical. 

 

 Оригинальная работа Сары Маццетти на sarahmazzetti.com 

 

Марина Цветаева (1892–1941) | История русской женской письменности 1820–1992 гг.

Фильтр поиска панели навигации Oxford AcademicИстория русской женской письменности 1820–1992 гг. Термин поиска мобильного микросайта

Закрыть

Фильтр поиска панели навигации Oxford AcademicИстория русской женской письменности 1820–1992 гг. Термин поиска на микросайте

Расширенный поиск

  • Иконка Цитировать Цитировать

  • Разрешения

  • Делиться
    • Твиттер
    • Подробнее

Cite

Kelly, Catriona,

‘Marina Tsvetaeva (1892–1941)’

,

A History of Russian Women’s Writing 1820–1992

(

Oxford,

1998;

online edn,

Oxford Academic

, 3 октября 2011 г.

), https://doi.org/10.1093/acprof:oso/9780198159643.003.0013,

, по состоянию на 15 сентября 2022 г.

2 Выберите формат Выберите format.ris (Mendeley, Papers, Zotero).enw (EndNote).bibtex (BibTex).txt (Medlars, RefWorks)

Закрыть

Фильтр поиска панели навигации Oxford AcademicИстория русской женской письменности 1820–1992 гг. Термин поиска мобильного микросайта

Закрыть

Фильтр поиска панели навигации Oxford AcademicИстория русской женской письменности 1820–1992 гг. Термин поиска на микросайте

Расширенный поиск

Резюме

Несмотря на то, что в начале своей писательской карьеры Марина Цветаева была практически неизвестна, сейчас она является одной из самых популярных русских писательниц на Западе. В этой главе обсуждается тщательный анализ ее творчества и стихов. Цветаева была категорически против советской позиции в первые годы после революции в России. Она также стала символом артистки, замученной политическими репрессиями, подобно Ахматовой.

Ключевые слова: Марина Цветаева, женщины-писательницы, Революция в России, Ахматова

Предмет

Литературоведение (начиная с 20 века) Литературоведение (19 век) Литературоведение (художники, романисты и прозаики) Литературоведение (европейское) Литературоведение (женское письмо)

В настоящее время у вас нет доступа к этой главе.

Войти

Получить помощь с доступом

Получить помощь с доступом

Институциональный доступ

Доступ к контенту в Oxford Academic часто предоставляется посредством институциональных подписок и покупок. Если вы являетесь членом учреждения с активной учетной записью, вы можете получить доступ к контенту одним из следующих способов:

Доступ на основе IP

Как правило, доступ предоставляется через институциональную сеть к диапазону IP-адресов. Эта аутентификация происходит автоматически, и невозможно выйти из учетной записи с IP-аутентификацией.

Войдите через свое учреждение

Выберите этот вариант, чтобы получить удаленный доступ за пределами вашего учреждения. Технология Shibboleth/Open Athens используется для обеспечения единого входа между веб-сайтом вашего учебного заведения и Oxford Academic.

  1. Нажмите Войти через свое учреждение.
  2. Выберите свое учреждение из предоставленного списка, после чего вы перейдете на веб-сайт вашего учреждения для входа в систему.
  3. Находясь на сайте учреждения, используйте учетные данные, предоставленные вашим учреждением. Не используйте личную учетную запись Oxford Academic.
  4. После успешного входа вы вернетесь в Oxford Academic.

Если вашего учреждения нет в списке или вы не можете войти на веб-сайт своего учреждения, обратитесь к своему библиотекарю или администратору.

Войти с помощью читательского билета

Введите номер своего читательского билета, чтобы войти в систему. Если вы не можете войти в систему, обратитесь к своему библиотекарю.

Члены общества

Доступ члена общества к журналу достигается одним из следующих способов:

Войти через сайт сообщества

Многие общества предлагают единый вход между веб-сайтом общества и Oxford Academic. Если вы видите «Войти через сайт сообщества» на панели входа в журнале:

  1. Щелкните Войти через сайт сообщества.
  2. При посещении сайта общества используйте учетные данные, предоставленные этим обществом. Не используйте личную учетную запись Oxford Academic.
  3. После успешного входа вы вернетесь в Oxford Academic.

Если у вас нет учетной записи сообщества или вы забыли свое имя пользователя или пароль, обратитесь в свое общество.

Вход через личный кабинет

Некоторые общества используют личные аккаунты Oxford Academic для предоставления доступа своим членам. Смотри ниже.

Личный кабинет

Личную учетную запись можно использовать для получения оповещений по электронной почте, сохранения результатов поиска, покупки контента и активации подписок.

Некоторые общества используют личные аккаунты Oxford Academic для предоставления доступа своим членам.

Просмотр ваших зарегистрированных учетных записей

Щелкните значок учетной записи в правом верхнем углу, чтобы:

  • Просмотр вашей личной учетной записи и доступ к функциям управления учетной записью.
  • Просмотр институциональных учетных записей, предоставляющих доступ.

Выполнен вход, но нет доступа к содержимому

Oxford Academic предлагает широкий ассортимент продукции. Подписка учреждения может не распространяться на контент, к которому вы пытаетесь получить доступ. Если вы считаете, что у вас должен быть доступ к этому контенту, обратитесь к своему библиотекарю.

Ведение счетов организаций

Для библиотекарей и администраторов ваша личная учетная запись также предоставляет доступ к управлению институциональной учетной записью. Здесь вы найдете параметры для просмотра и активации подписок, управления институциональными настройками и параметрами доступа, доступа к статистике использования и т. д.

Покупка

Наши книги можно приобрести по подписке или купить в библиотеках и учреждениях.

Информация о покупке

Марина Цветаева — Под лаской плюшевого пледа: Стих.

Подруга (Под лаской плюшевого пледа)

«Под лаской плюшевого пледа» Марина Цветаева

Под лаской плюшевого пледа
Я зову вчерашний сон.
Что это было? — Чья победа? —
Кто побежден?

Я снова все переосмысливаю
Я снова все путаю.
В чем я не знаю слов для
Была ли любовь?

Кто был охотником? — Кто добыча?
Все дьявольски!
Что я понял, долго мурлыкая,
Сибирский кот?

В том поединке своеволия
Кто, в чьей руке был только мяч?
Чье сердце твое или мое
Оно летало?

И все же, что это было?
Чего ты хочешь и жалеешь?
Я не знаю, выиграла ли она?
Он побежден?

Анализ стихотворения Цветаевой «Под лаской плюшевого пледа»

В биографии Марины Цветаевой есть один очень необычный эпизод, связанный с переводчицей Софьей Парнок. Поэтесса настолько полюбила эту женщину, что ради нее бросила мужа Сергея Эфронта и переехала жить к своей новой подруге вместе с их маленькой дочкой. Однако очевидцы тех далеких событий утверждали, что двух женщин связывала не просто нежная дружба, они действительно были влюблены, и этот необычный для тех времен роман длился почти 2 года. О том, что в основе этой женской дружбы была еще любовь, свидетельствует стихотворение Цветаевой «Под лаской плюшевого одеяла…», написанное 19 октября.14. Долгое время исследователи творчества поэтессы были убеждены, что это произведение посвящено тайному любовнику Цветаевой. Ведь к этому моменту она уже рассталась с мужем и поселилась с Парнок на съемной квартире. Однако подробный анализ этого периода жизни поэтессы свидетельствует о том, что именно в октябре 1914 года роман между Цветаевой и Парнок был в самом разгаре.

Близость между двумя женщинами в наши дни довольно распространена, но в дореволюционной России к таким отношениям относились крайне негативно. Тем не менее Марина Цветаева не побоялась посвятить своему роману стихотворение, в котором сама задавалась вопросом, кто в этой паре главный, а кому досталась второстепенная роль? Но несомненно одно — Цветаева была по-настоящему счастлива, хотя и не могла до конца осознать, что с ней происходит. «Я снова весь в шоке. В том, для чего я не знаю слова, была ли любовь? — спрашивает поэтесса и не находит ответа. Отношения с Софьей Парнок поэтесса называет не иначе как «борьбой своеволий». Но при этом она не знает, какие чувства испытывал ее избранник, и были ли они такими же искренними и глубокими. «Чье сердце — твое ли, мое ли, галопом летело?», — недоумевает поэтесса и раз за разом мысленно возвращается к пережитому. И тогда рождается следующий вопрос: «Я не знаю: ты выиграл? Ты побежден?»

Отношения между женщинами складываются немного иначе, чем между партнерами противоположного пола. В романе с мужчиной все просто, ведь ему по умолчанию отведена главенствующая роль. Однако две женщины, равные по социальному статусу и интеллектуальному развитию, даже при очень сильных взаимных чувствах все равно будут конкурировать друг с другом. И именно эта жажда власти в итоге привела к разрыву отношений Цветаевой и Парнок, которые расстались в 1916 году и больше никогда не встретились даже случайно.

Гениальная поэтесса и просто красивая и замечательная женщина Марина Цветаева… Ее знают все, в первую очередь, по стихам из романса, который поет главная героиня всеми любимого фильма «Ирония судьбы, или С удовольствием Баня» — «Мне нравится, что ты от меня не болеешь».

Немного о поэте

Поэт ХХ века, вошла в списки авторов Серебряного века. Стихи Марины Цветаевой написаны не простым языком, их нужно продумать и пропустить через себя. Она родилась в семье, где искусство стояло на первом месте: мать – музыкант, отец – филолог. Родители с детства приучали ребенка к музыке, к литературе, к иностранным языкам, что сказалось на жизни поэтессы. Она стала поэтессой, переводчицей, прекрасным критиком. Она свободно говорила по-немецки и по-французски, и не только говорила, но и писала свои произведения. Марина Цветаева получила достойное образование не только в России, но и за рубежом.

В Москве познакомилась с местными символистами и сама вступила в их кружок. Она была свидетельницей Гражданской войны, с горем пережила эти годы, а потом уехала из России в Чехию, куда после войны бежал ее муж. До 1937 года Цветаева находилась в ссылке, затем вернулась на родину, пережив голод, болезни, многие невзгоды, смерть детей. Мужа приговорили к смертной казни, его обвинили в предательстве Родины, дочь, как дитя врага народа, арестовали. Не выдержав всех этих ударов судьбы, оставшись одна, Марина Цветаева сама остановила свою жизнь. Это случилось в 1942.

Не суди о поэте по жизни

Стих «Под лаской написала она в октябре 1914 года. Многие, открывая некоторые факты из жизни поэтов, перестают ценить их творчество. «Под лаской плюша одеяло» Марины Цветаевой входит в цикл стихов «Подружка». Этот цикл посвящен женщине, которая была не просто подругой поэтессы, известно, что у них был роман. Наша задача — читать их стихи и наслаждаться ими, брать для себя что-то новое, а не осуждать поступки поэтов.

Стих «Под лаской плюшевого пледа» очень нежный, робкий, но в то же время сильный по силе чувств, которые в нем выражены, поэтому читать его нужно не задумываясь о том, кто ему было посвящено.

Пронзительное и нежное стихотворение

Стихотворение Марины Цветаевой «Под лаской плюшевого одеяла» можно прочитать и понять буквально. Однако правильнее было бы его анализировать, отыскивая и выкапывая скрытые смыслы. Лирическая героиня «Под лаской плюшевого одеяла» Марины Цветаевой «вызывает вчерашний сон», она пытается понять, что произошло. Она снова и снова все вспоминает, повторяет каждое слово, анализирует каждое движение, чтобы понять, что это было, была ли это любовь. Она хочет понять, кто кого любил, кто был «охотником», а кто «добычей», между кем была дуэль, и кто стал в ней победителем.

Может быть, лирическая героиня, мысли которой мы читаем в стихотворении Марины Цветаевой «Под лаской плюшевого одеяла», действительно лежит в постели, закутавшись в одеяло, и вспоминает вчерашний сон. Но правильнее было бы сказать, что этот сон и есть ее жизнь, прошедшая незамеченной. В ее жизни была любовь, или, может быть, она думала, что это любовь. И эта любовь прошла как сон, исчезла. Героиня не может понять, почему это произошло, она помнит все до мелочей.

Риторический вопрос в конце стихотворения «Я до сих пор не знаю: она победила? Она была побеждена?» показывает, что она не может дать ответа на этот вопрос, и это ее мучает.

«Жестокий романс»

Стихотворение «Под лаской плюшевого одеяла» Марины Цветаевой известно как романс из фильма Эльдара Рязанова «Жестокий романс». Режиссер не случайно выбрал именно это стихотворение. Главный герой фильма любит, но не встречает ответной, настоящей и искренней любви. Ее жизнь тоже похожа на сон. И она может задать себе вопрос: «Она победила? Она потерпела поражение?»

Ты счастлив? — Не говори мне! Едва!
А лучше — пусть!
Ты слишком много, кажется, целовал,
Отсюда и грусть.

Всех героинь трагедий Шекспира
Я вижу в тебе.
Ты, трагическая барышня,
Никого не спас!

Ты так устал повторять любовь
Речитатив!
Чугунный обод на обескровленной руке —
Красноречивый!

Я люблю тебя. — Как грозовая туча
Над тобой — грех —
Потому что ты едкий и жгучий
И лучше всего

За то, что мы, что наша жизнь разная
Во мраке дорог
За твои вдохновенные соблазны
И темный рок

За то, что ты, мой демон с крутым лбом,
Я’ Простите
За то, что вы — хоть над гробом разорвитесь! —
Не сохранять!

За этот трепет, за что — то — на самом деле
Сплю ли я? —
За этот ироничный шарм,
Что ты не он.

Под лаской плюшевого пледа
Я зову вчерашний сон.
Что это было? — Чья победа? —
Кто побежден?

Я снова все переосмысливаю
Я снова все лажу.
В чем я не знаю слов для
Была ли любовь?

Кто был охотником? — Кто добыча?
Все дьявольски!
Что я понял, долго мурлыкая,
Сибирский кот?

В том поединке своеволий
Кто, в чьей руке был только мяч?
Чье сердце твое или мое
Он летал?

И все же, что это было?
Чего ты хочешь и жалеешь?
Я не знаю, выиграла ли она?
Он побежден?

Растаяла сегодня, сегодня
Я стояла у окна.
Взгляд трезвее, грудь свободнее,
Снова мирный.

Не знаю почему. Должно быть
Устала душа,
И как-то не хотелось трогать
Мятежный карандаш.

Так и стоял я — в тумане —
Вдали от добра и зла
Тихо барабаня пальцем
Немного звенящее стекло.

Душа не лучше и не хуже,
Чем первый встречный — этот, —
Чем перламутровые лужи
Где разлилось небо

Чем летящая птица
И просто бегущая собака
И даже бедный певец
Не довел меня до слез.

забвение милый арт
Душу уже освоил.
Какое-то прекрасное чувство
Сегодня растаяло в душе.

Тебе было лень одеваться
А мне было лень вставать со стула.
— И каждый из твоих грядущих дней
Моя забава была бы забавой.

особенно надоело тебе
Иди так поздно ночью и холодно.
— И каждый твой грядущий час
Моя забава была бы молода.

Ты сделал это без зла
Невинный и непоправимый.
Я был твоей юностью
Проходящей мимо.

Сегодня в восемь часов
Стремглав по Большой Лубянке,
Как пуля, как снежок,
Где-то мчались санки.

Смех уже…
Я застыл так:
Волосы рыжеватые мехом,
И кто-то высокий рядом!

Ты был уже с другой
С ней санный путь открыт,
С желанной и родной, —
Сильнее меня — желанной.

— О, je n’en puis plus, j’etouffe* —
Ты кричала во весь голос
Подметала вокруг
У него есть меховая полость.

Мир веселых и лихих вечеров!
Покупки вылетают из сцепления…
Вот и мчался ты в снежный вихрь,
Глаза в глаза и слой за слоем.

И бунт буйный был
И снег падал белый.
Я около двух секунд —
Не более — посмотрев.

И гладил длинный ворс
По шубе своей — без злости.
Твой маленький Кай замерз
О, Снежная Королева.

Над ночной кофейной гущей
Плачет, глядя на Восток.
Рот невинный и свободный,
Как цветок-монстр.

Скоро месяц — молодой и худой —
Сменит алый рассвет.
Сколько гребешков я тебе дам
И я дам тебе кольцо!

Молодой месяц между ветками
Никого не спас.
Сколько браслетов дам
И цепочки и серьги!

Как из-под тяжелой гривы
Сверкают яркими зрачками!
Ваши товарищи завидуют? —
Кровавых лошадей легко!

Как весело блестели снежинки
Твоя серая, моя соболиная,
Как мы на рождественской ярмарке
Мы искали ленты ярче всех.

Какие розовые и вкусные
Я съел слишком много вафель — шесть!
Как и все красные кони
Я был тронут вашей честью.

Как майки красные — с парусом,
Боже, продали нам тряпье,
Как чудные московские барышни
Глупая баба недоумевала.

Как в час, когда народ расходится,
Мы неохотно вошли в собор,
Как в древнюю Богородицу
Ты остановила свой взор.

Как этот лик с хмурыми глазами
Был блажен и измучен
В киоте с круглыми амурами
Елизаветинские времена.

Как ты оставил мою руку
Сказав: «О, я хочу ее!»
С какой осторожностью вставлен
В подсвечник — желтая свеча. ..

— О, светская, с опалом перстень
Рука! — О, вся моя беда! —
Как я и обещал тебе значок
Укради сегодня вечером!

Словно монастырь гостиница
— Звон колоколов и закат —
Благословили именинниц
Мы гремели, как полк солдат.

Как мне быть с тобой — Похорошеть до старости —
Я клялся — и соль рассыпал,
Как трижды мне — ты взбесилась! —
Красный король вышел.

Как ты сжала мою голову,
Лаская каждый локон
Как твоя эмалевая брошь
Цветок холодил мои губы.

Как я на твоих узких пальцах
Вел сонную щеку,
Как ты дразнил меня мальчишкой
Как я тебе понравился…

Декабрь 1914 года

Небрежно поднятая шея
Как молодой побег.
Кто имя скажет, кто лето,
Кто его край, кто век?

Кривизна мягких губ
Капризная и слабая
Но ослепительный выступ
Лоб Бетховена.

Восхитительно чистый
Блеклый овал.
Рука, в которую пойдет кнут,
И — в серебре — опал.

Рука, достойная лука
Затерянный в шелке
Уникальная рука,
Прекрасная рука.

Ты иди своей дорогой
И я не прикасаюсь к твоим рукам.
Но тоска во мне слишком вечна,
Чтоб ты был первым, кого я встретил.

Мое сердце сразу сказало: «Дорогая!»
Всех вас — наобум — я простил,
Ничего не зная, даже имени! —
О, люби меня, о, люби меня!

Я вижу губы — извилины,
Их надменностью повышенной,
За тяжелыми надбровными выступами:
Это сердце взято — приступом!

Красота, за лето ты не увянешь!
Не цветок — ты стальной стебель,
Хуже зла, острее остроты
Унесло — с какого острова?

Чудишь веером, иль тростью, —
В каждой вене и в каждой кости,
В образе каждого злого пальца, —
Нежность женщины, дерзость мальчика.

Парируя все улыбки стихом,
Я открываюсь тебе и миру
Все, что мы приготовили для тебя
Незнакомец со лбом Бетховена!

Неужели я не помню
Этот запах Белой розы и чая
И севрских статуэток
Над полыхающим огнем. ..

Мы были: Я — в пышном платье
От огонька золотого,
Ты в вязаном черная куртка
С воротником-крылышком.

Я помню, с чем ты пришел
Лицо — без малейшей краски,
Как встали, закусив палец,
Голову слегка наклони.

А твой лоб властолюбив,
Под тяжестью красного шлема,
Не женщина, не мальчик,
Но что-то сильнее меня!

Движение беспричинное
Я встал, нас окружили.
И кто-то шутливым тоном:
«Знакомьтесь, господа.»

И рука долгим движением
Ты вложила мне в руку
И нежно в мою ладонь
Осколок льда заколебался.

С кем-то косо посмотревшим,
Уже предчувствуя перепалку —
Я полулежал в кресле
Крутит кольцо на руке.

Ты достал сигарету
И я принес тебе спичку,
Не зная что делать если
Ты смотришь мне в лицо.

Помню — над синей вазой —
Как чокнулись наши стаканы.
«О, будь моим Орестом!»,
И я подарил тебе цветок.

С сероглазой молнией
Из черной замшевой сумки
Достала ты долгим жестом
И уронила — платок.

Все глаза под солнцем горят,
День не равен дню.
Говорю тебе на всякий случай
Если изменюсь:

Чьи губы ты целуешь
Я в час любви
Черная полночь, кому
Страшно клялась —

Живи, как мать велит ребенку
Как цветок расцветает
Никогда в сторону
Глаз не скажет…

Видишь кипарисовый крест?
— Он тебя знает —
Все проснется — только свистни
Под моим окном.

Голубые холмы Подмосковья
Воздух слегка теплый — пыль и смола.
Я весь день сплю, я весь день смеюсь, я должен
Я восстанавливаюсь после зимы.

Иду домой как можно тише:
Ненаписанные стихи — не жалко!
Звук колес и жареного миндаля
Я люблю все четверостишия.

Моя голова пуста,
Потому что сердце переполнено!
Мои дни, как маленькие волны
На которые я смотрю с моста.

Чьи-то глаза слишком нежны
В нежном едва согретом воздухе…
Я уже болею летом
Едва оправился от зимы.

Повторяю накануне разлуки,
В конце любви
Что любили эти руки
Твои властные

И глаза — чьи-то — чьи-то
Не дают взглянуть! —
Требование отчета
Для повседневного образа.

Все вы со своим проклятым
Страстью — Бог видит! —
Требование возмездия
За случайное дыхание.

А я скажу устал
— Не торопись слушать! —
Чтоб душа твоя ко мне поднялась
По душе.

И еще раз скажу:
— Еще канун! —
Этот рот до поцелуя
Твой был молод.

Смотреть — смотреть — дерзко и ярко,
Сердцу — пять лет…
Счастливый, кто тебя не встретил
В пути.

Есть имена, как душистые цветы,
И взгляды, как танцующее пламя…
Есть темные кривые рты
С глубокими и мокрыми углами.

Есть женщины. — Их волосы, как шлем,
Их веер пахнет роковым и тонким.
Им тридцать лет. — Почему ты, почему
Моя душа спартанского ребенка?

Вознесение, 1915

Хочу у зеркала, где муть
И туманный сон
Спрашиваю — куда ты идешь
И где приют.

Вижу: мачта корабля,
И ты на палубе…
Ты в дыму поезда… Поля
Вечерняя жалоба —

Вечерние поля в росе
Над ними вороны…
— Благословляю тебя на все
Четыре стороны!

Первая любимая
Превосходство красоты
Кудри с оттенком хны,
Жалобный зов зурны,

Звон — под конем — кремень,
Стройный прыжок с коня,
И — в полудрагоценных зернах —
Два узорчатых челнока.

А во втором — другое —
дуга тонкая бровь,
Шелковые ковры
Розовая Бухара,
Кольца на всю руку
Родинка на щеке
Вечный загар сквозь блондинки
И полночный Лондон.

Третий был для тебя
Что-то еще милое…

Что останется от меня
В твоем сердце, незнакомец?

Помни: все цели мне дороже
Один волос с головы.
И иди к себе… — Ты тоже,
И ты тоже, и ты.

Разлюби меня, разлюби всех!
Берегись меня утром!
Чтобы я мог спокойно уйти
Оставайтесь на ветру.

Под лаской плюшевого пледа
Я зову вчерашний сон.
Что это было? — Чья победа? —
Кто побежден?

Я снова все переосмысливаю
Я снова все лажу.
В чем я не знаю слов для
Была ли любовь?

Кто был охотником? — Кто добыча?
Все дьявольски!
Что я понял, долго мурлыкая,
Сибирский кот?

В том поединке своеволия
Кто, в чьей руке был только мяч?
Чье сердце твое или мое
Оно летало?

И все же, что это было?
Чего ты хочешь и жалеешь?
Я не знаю, выиграла ли она?
Он побежден?

Анализ стихотворения Цветаевой «Под лаской плюшевого пледа»

Стихотворение «Под лаской плюшевого пледа» написано Цветаевой в 1914 г. Поскольку оно относится к жанру любовной лирики, исследователи творчество поэтессы долго пытались разгадать, кто был ее тайным возлюбленным. В это время Цветаева жила у подруги. В начале 20 века близость между двумя женщинами считалась недопустимым и резко осуждаемым явлением. В настоящее время практически не вызывает сомнений, что работа посвящена именно С. Парнок.

Анализ стихотворения косвенно подтверждает наличие близости между друзьями. Главный вопрос, над которым мучительно размышляет лирическая героиня, — кто доминировал в этом романе («Чья победа? — Кто побежден?»). Для однополой любви это обычное явление. При этом обе женщины были сильными творческими людьми, и между ними возникло соперничество.

Цветаеву не дает покоя еще один серьезный вопрос – «Была ли любовь?». Обе женщины прекрасно осознавали неестественность их отношений. Говорить об этом открыто было нельзя. В таких условиях роман был обречен с самого начала. Женщины прожили вместе около двух лет, после чего расстались навсегда. Возможно, поэтесса, расставшись в 1914 лет с мужем, просто нашла в своем друге близкого человека, способного понять и разделить ее печаль. О истинная любовь В этом случае нет нужды говорить. Все произошло в внезапном, отчаянном порыве («Кто был охотником? Кто был добычей?»). Сама поэтесса называет эти отношения «поединком своенравия».

Наконец, Цветаева размышляет о том, испытывал ли Парнок те же чувства? («Чье сердце… колотилось?»). Со стороны друга это может быть жалость или просто игра.
Стихотворение насыщено риторическими вопросами, обращенными одновременно к собеседнику и к самой лирической героине. Заключительные строки («…она победила? Она побеждена?») просто «висят» в воздухе. Есть ощущение, что Цветаева никогда не найдет на них ответов.

Можно по-разному относиться к однополой любви, но нельзя не признать, что стихотворение «Под лаской плюшевого одеяла» — прекрасный образец философской любовной лирики. Нельзя с уверенностью сказать, что речь идет об отношениях двух женщин. Но с удивительной яркостью и силой показаны страдания влюбленного (или просто так думающего) человека.

Мэри Джейн Уайт Перевод Марина Цветаева

Подруга, цикл стихов

Из цикла текстов
16 октября 1914 г. по 14 июля 1915 г.

6

Как развлекательно снежны
. мех соболя.
Как, новогодние покупки, мы
Купили ленточки, самые яркие.

Как я наелся розового
Несладкие вафли — шесть!
Как я коснулся всех красных
Лошадей в Вашем почтении.

Как разносчики в ржавых пальто — как паруса,
Ругаясь, продавали нам свои обноски,
Как смотрели глупые старухи
Восхищенно, на нас, милых девушек из Москвы.

Как в час дня, когда толпа рассеялась,
Мы вошли в собор, робко,
Как долго Ты стоял, глядя
На Древнюю Богородицу.

Как блажен был ее лик и нарисован,
С печальными глазами,
В его иконостасе с пухлыми
Купидонами елизаветинскими.

Как Ты уронил мою руку,
Говоря: «О, я хочу ее!»
С какой заботливостью Вы поставили
Желтая свеча —- среди вотивов. . .

 — О благородная, с опаловым кольцом
Рука! О, вся моя погибель! —-
Как я и обещал, что
украду у тебя икону той ночью.

Как из монастырского постоялого двора
— Звон колоколов, и закат, —
Блаженны, как новокрещеные девицы,
Мы прорвались, как солдатский полк.

Как я клялся Тебе хорошеть
С возрастом и солью рассыпанной,
Как дважды я —Ты был в ярости! —-
Появление Короля Червей.

Как Ты сжала мою голову,
Перебирая каждый локон,
Как остыл цветок Твоих губ
Мне, как Твоя эмалированная брошь.

Как над Твоими тонкими пальчиками я
Коснулся моей сонной щеки,
Как Ты волновал меня, словно я был маленьким мальчиком,
Как сильно Ты любил меня . . .

                 Декабрь 1914

8

Разгибает шею легко,
Как молодой росток.
Кто скажет Ее имена, Ее годы,
Ее страну, Ее век?

Изгиб Ее тусклых губ,
Капризная и слабая,
Слепящая терраса
Ее бетховенский лоб.

Оттененный сиянием
Светло-коричневые кольца,
Ее глаза качаются
Над Ее лицом, как две луны.

Пустота эмоций,
Тающий овал.
Рука, под которой прошел, быть может, бичеватель;
Опал — в серебре.

Рука, собирающая шелк,
Достойная скрипичного смычка,
Уникальная рука,
Красивая рука.

                  10 19 января15

10

Как я мог не вспомнить
Ароматы Белой Розы и чая,
Или фигуры Северов
Над пылающим камином . . .

Мы: Я — в моем сверкающем платье
Из чуть-чуть золотого фая,
Вы — в Твоем черном вязаном мужском жакете
С его крылатым воротником.

Помню, какое лицо
Вошла — ни малейшего румянца,
Как ты стояла, закусив палец,
Только склонив голову.

Твоя прожорливая бровь
Под тяжелым красным шлемом.
— Не женщина, не мальчик,
Но мощный мне!

В бесцельном движении
Я поднялся, нас окружили люди.
Кто-то беззаботно заговорил:
«Позвольте вас представить, господа!»

Медленным движением Ты
Вложи свою руку в мою,
Нежно; там в моей ладони
задержался твой осколок льда.

Пойманный краем глаза Твоего,
Уже предвкушая какую-то перебранку,
Я откинулся в кресле
Крутя перстень на пальце.

Вы вытащили сигарету,
Я предложил Вам спичку,
Не зная, как я это сделал,
Вы бы посмотрели мне в лицо.

Помню — над синей вазой —
Как звенели наши фужеры.
«О, будь моим Орестом!»
И я подарил Тебе цветок.

Смеяться — над какой моей фразой? —
Из черного замшевого кошелька,
Медленным жестом Ты вынула
И уронила — Свой носовой платок.

                  28 19 января15

12

Я настаиваю накануне разлуки,
В конце любви,
Я любил эти руки —
Властный. Ваш.

И эти глаза — что не
Дарит взгляд кому попало! —
Что требуют отчёта
За каждый украденный взгляд.

Бог видит — всех Вас и Вашу
Проклятую страсть! —-
Это требует извинений
За любой случайный вздох.

Но, признаюсь, устал,
— Не спеши! —
Потому что Твоя душа стояла
Поперек моей души.

И признаюсь Вам:
 — Все равно! — в тот вечер —
Целую тебя
Мой рот — помолодел.

Взгляд за взглядом — смелый, безоблачный,
Пятилетний — сердцем . . .
Блажен, кто не пересекся с Тобой
В этой жизни!

                  28 апреля 1915 г.0005 Звон — копыт — на кремне,
Стройный соскок,
В двух турецких тапочках
Вышитый самоцветами . . .

Тогда Ты любил — другого —
Острая дугообразная бровь,
Шелковые ковры —
Розовые Бохарнаны,
Кольца на каждом пальце,
Родинка на щеке,
Затяжной загар под белым шелковым кружевом,
Лондон в сумерках.

А потом —
Тот, кто остается родным . . .

 — Что от меня останется
В Твоем сердце, странник?

                14 июля 1915

Примечание переводчика

Стихи в переводе касаются

«события в жизни поэтессы с И. Парнок. Проследить каменистое течение их отношений с их сложной психологической атмосферой и отражением этого в их поэзии стало возможным благодаря тому, что мне посчастливилось изучить цветаевские архивы, когда они еще находились в частных руках. Читатель найдет здесь новые факты, стихи и письма Цветаевой, опубликованные впервые». С. В. Полякова, Закатные Они Дни: Цветаева и Парнок (Ардис Паблишерс, 1983), мой перевод из Те закатные дни: Цветаева и Парнок.

«Мало кто знает, в том числе даже те ученые, которые специализируются на жизни и творчестве Цветаевой, что более полутора лет Софья Парнок и Марина Цветаева были друг для друга целым миром. До самого последнего времени даже имя поэтессы Софьи Ияковленый Парнок (1885-1933) оставалось малоизвестным: хотя ее стихи и занимают для нее почетное место в поэзии ХХ века, они так и не вышли на свет, потому что ей было отказано в праве на публикацию для много лет (негармоничная эпоха!» Идентификатор (сноски опущены).

«Сохранились эти памятники их любви: поэтический цикл «Подружка», посвященный Цветаевой Парнок, вместе с другими стихотворениями, связанными с циклом, и стихи Парнок, посвященные Цветаевой». Идент.

Впервые они были обнаружены в 1983 году в результате раскопок советского ученого С.

admin

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.