Маяковский стих про жену: Маяковский? — philology_pro — LiveJournal

Содержание

Свою жену никогда не ругаю…: man_woman — LiveJournal

Думают ли люди прежде чем что-то цитировать и «рассказывать друзьям»?

По инету гуляют восторженные возгласы женщин, цитирующих стихотворение Маяковского. Сегодня мне в очередной раз посчастливилось наткнуться на него в контакте, и душа моя не выдержала.

Во-первых, стихотворение это с Маяковским ничего общего не имеет, а автор его — Олег Григорьев.

Во-вторых.

«Мужчины, учитесь у Маяковского!» — пишут девушки и женщины всех возрастов, разной географии и социального положения. И наверняка, даже не представляют, к чему агитируют и не имеют понятия, через что проходил «автор» (по их мнению — автор) этих строк.

Лиля Брик, жена Осипа Брика, стала любимой женщиной Маяковского до конца его дней. Дошло до того, что они взяли совместную квартиру, одна комната в которой принадлежала Маяковскому, одна была общей гостиной, а в двух других находились Брики.

Помимо мужа и Маяковского, Лиля Брик не лишала себя удовольствия завести романы на стороне, но яростно предотвращала попытки поэта наладить свою личную жизнь: «Пожалуйста, не женись всерьез, а то меня все уверяют, что ты страшно влюблен и обязательно женишься!» Маяковский оправдывался в письмах: «Никакие мои отношения не выходят из пределов балдежа». А когда Лиля узнала о его чувстве к Татьяне Яковлевой, на которой поэт «всерьез» собирался жениться, то отрезала: «Ты в первый раз меня предал…»

Женитьба Маяковского «всерьез» означала бы для Бриков определенные финансовые неудобства – ведь поэт нес немалые расходы по обеспечению их жизни. Письма Лили Юрьевны пестрели бесконечными просьбами о деньгах. Включался в это и Осип Брик. «Киса просит денег», – телеграфировал он в Самару Маяковскому. Владимир Владимирович оплачивал ее заграничные поездки, выполнял бесконечные заказы – от дамских туалетов до – «Очень хочется автомобильчик! Привези, пожалуйста!» Да еще «непременно Форд, последнего выпуска…».

Уже в старости Лиля Брик потрясла Андрея Вознесенского таким признанием: «Я любила заниматься любовью с Осей. Мы тогда запирали Володю на кухне. Он рвался, хотел к нам, царапался в дверь и плакал…»

Маяковский покончил с собой в момент совместного отъезда Бриков за границу «для осмотра достопримечательностей».

Лиля Брик стала неофициальной «вдовой Маяковского», и когда начались гонения на заговорщиков, даже Сталин упомянул сей факт. Он вычеркнул ее из списка литераторов, подлежащих аресту. Так и сказал: «Не будем трогать жену Маяковского».

Вот такая вот она. Хорошая.

Личность в истории. Цветы от Маяковского

В сентябре 2015-го исполняется ровно сто лет со дня издания знаменитой поэмы Владимира Маяковского "Облако в штанах".

В сентябре 2015-го исполняется ровно сто лет со дня издания знаменитой поэмы Владимира Маяковского «Облако в штанах». Эту поэму, как и многие свои произведения, он посвятил своей музе, Лиле Брик. Но мало кто знает, что в жизни поэта была еще одна муза, Татьяна Яковлева, русская эмигрантка в Париже. Ей он посвятил не только стихотворение, но и создал легенду, которую теперь знает вся Франция…

Каждую неделю в ее дверь стучал курьер из лучшего парижского магазина цветов и, держа в руках великолепный букет, говорил заветную фразу: «От Маяковского». Это были слова, которые она ждала всю жизнь, слова, делавшие ее счастливой на протяжение долгих лет, и слова, ставшие не только ее легендой, но и легендой Парижа, города, в котором все и случилось.

Владимир Маяковский никогда не был поэтом-романтиком. Напротив, после нескольких пребываний в «местах не столь отдаленных», его стихи, как и внешность, приобрели выражения гневные и агрессивные. Современники так писали о внешности Владимира Маяковского: «Он сознательно совершенствовал топорность своих жестов, громоздкость походки, презрительность и сухость складок у губ. К этому выражению недружелюбности он любил прибавлять надменные, колкие вспышки глаз, и это проявлялось особенно сильно, когда он, с самодовольным видом поднимался на эстраду для чтения». Но совершенно иным Маяковский был в любви…

Казалось бы, между ними не могло быть ничего общего: она, утонченная, возвышенная, воспитанная на поэзии романтизма, не могла понять его манеры поведения. Татьяна Яковлева к моменту их знакомства уже второй год жила в Париже, куда она эмигрировала, и была далека от новых веяний российской послереволюционной культуры. Маяковский долго пытался покорить ее своей безудержной страстью и, в конце концов, конечно, покорил. Как он сам тогда признавался, в то время ему нужна была любовь. Роман Якобсон, известный филолог, давний друг Маяковского, помнит слова поэта о том, что «только большая хорошая любовь может спасти его».

И вот эта большая любовь накрыла поэта и Татьяну Яковлеву своей непостижимой волной. Татьяна, двадцатидвухлетняя, известная парижская красавица, высокая, с роскошными светлыми волосами, теннисистка, пловчиха, фотомодель, все-таки поддалась ухаживаниям Маяковского.

Их любовь была яркой. Маяковский предложил возлюбленной ехать с ним в Россию и стать его женой, но Татьяна уклончиво отвергла это предложение. Он уезжает один. После его отъезда, в декабре 1928 года, Татьяна поймет, что виной всему ее страх перед послереволюционными событиями в стране советов, а еще, она испугалась, что вернувшись в Россию, Маяковский снова захочет вернуться к Лиле Брик, с которой он уже давно находился в недвусмысленных отношениях. 24 декабря Татьяна пишет письмо матери: «Он такой колоссальный и физически, и морально, что после него – буквально пустыня. Это первый человек, сумевший оставить в моей душе след».

От этого романа остался еще один след, – стихотворение, написанное Маяковским «Письмо Татьяне Яковлевой». Впоследствии Лиля Брик будет ревновать поэта к этим стихам, ведь за свою жизнь это была вторая женщина, которой Маяковский посвятил стихи. Первой была Лиля. Она приложит все усилия, чтобы стихотворение очень долго не публиковалось. Стихотворение к Татьяне Маяковский заканчивает словами:

Я все равно тебя

когда-нибудь возьму –

одну или вдвоем с Парижем.

«Взять» себя Татьяна так и не дала. Тем не менее, после отъезда Маяковского в дверь к ней постучал курьер, который принес прекрасный букет «От Маяковского». Каково же было ее удивление, когда через несколько дней ей снова принесли цветы, а потом еще снова и снова. И все с теми же словами: «От Маяковского».

Позже Татьяна узнаете, что весь свой парижский гонорар Владимир Маяковский положил в банк на счет известной цветочной фирмы, чтобы несколько раз в неделю Татьяне Яковлевой приносили букеты самых дорогих и изысканных цветов, какие только можно отыскать в Париже. Розы, гортензии, орхидеи, пармские фиалки, черные тюльпаны… Все эти прекрасные букеты предназначались только ей одной: возлюбленной великого русского.

Парижская фирма с большим усердием выполняла заказ, и Татьяна стала привыкать к тому, что не взирая на расстояние, где-то есть любящий ее мужчина, который напоминает о себе таким трогательным и романтическим способом. Как вдруг… Страшная новость. Владимир застрелился. Он покончил с собой 14 апреля 1930 года. Как это случилось, она потом узнавала от знакомых, от матери, которая жила в России. Это известие потрясло Татьяну. Она не знала, как жить дальше и все чаще думала, что если бы была с ним сейчас там, в России, то этого бы не случилось.

А потом этой смерти бред…

Застрелился. Весна московская.

Маяковского больше нет.

А букеты от Маяковского. (А. Рывлин)

Татьяна впала в глубокую депрессию. Но вдруг в дверь постучали. И вновь ей принесли великолепный букет «От Маяковского». Парижской фирме не давалось никаких указаний на случай смерти заказчика. Поэтому цветы продолжали приходить и после его ухода в мир иной.

Говорят, настоящая любовь бессмертна. И это подтвердил Владимир Маяковский. Цветы его возлюбленной приходили и в 1930-х и в 1940-х. И когда наступила Вторая Мировая, они все еще приходили, чтобы … спасти ей жизнь. В оккупированном немцами городе, она не погибла от голода лишь потому, что продавала на улицах букеты, подаренные ей возлюбленным. Именно цветы от Маяковского заставили Татьяну Яковлеву выжить.

Когда советские войска освободили Париж, Татьяна поняла, что Володя спас ее, и что теперь, благодаря его соотечественникам, спасена и вся Франция. Она вместе со всеми плакала от счастья, когда русские взяли Берлин. Она осталась жива. Долгие годы и после войны она получала букеты. «Цветы от Маяковского» стали парижской историей.

В конце 70-х к ней наведался еще один соотечественник. Юный Аркадий Рывлин, будущий инженер, услышал историю любви Татьяны Яковлевой и Владимира Маяковского от матери, и захотел приехать в Париж. Татьяна была еще жива и с удовольствием приняла у себя гостя. Аркадию было не очень удобно спрашивать об этой романтической истории у пожилой женщины, но он все же осмелился. Тогда она спросила, не торопится ли он и предложила выпить с нею чаю. В разговорах они провели какое-то время. И вдруг раздался звонок в дверь. Юный гость никогда в своей жизни не видел столь прекрасного букета, и услышав слова посыльного: «От Маяковского», он понял, что это и есть настоящая любовь.

КСТАТИ

О смерти Маяковского ходило множество слухов. Кто-то говорил, что он «не сошелся во мнениях» с новой властью, кто-то рассказывал о поэтическом кризисе, кто-то винил любовные переживания (в то время он увлекся Вероникой Полонской).

Но в дневниковых записях М.Я. Презента, найденных в архивах Кремля, есть упоминание о том, что Маяковский рано утром 14 апреля 1930 года, за три часа до выстрела, поехал на телеграф и дал в Париж на имя Татьяны Яковлевой телеграмму: «Маяковский застрелился».

Юлия ВЕРЕМЕНКО

[email protected]

Владимир Маяковский — Любовь (Мир опять цветами оброс…)

Мир 
   опять 
      цветами оброс, 
у мира 
   весенний вид. 
И вновь 
   встает 
      нерешенный вопрос – 
о женщинах 
      и о любви. 
Мы любим парад, 
            нарядную песню. 
Говорим красиво, 
            выходя на митинг. 
На часто 
    под этим 
            покрытой плесенью, 
старенький–старенький бытик. 
Поет на собранье: 
            «Вперед, товарищи...» 
А дома, 
    забыв об арии сольной, 
орет на жену, 
        что щи не в наваре 
и что 
    огурцы 
        плоховато просолены. 
Живет с другой – 
    киоск в ширину, 
бельем – 
    шантанная дива. 
Но тонким чулком 
             попрекает жену: 
– Компрометируешь 
            пред коллективом.– 
То лезут к любой, 
           была бы с ногами. 
Пять баб 
    переменит 
         в течении суток. 
У нас, мол, 
    свобода, 
         а не моногамия. 
Долой мещанство 
         и предрассудок! 
С цветка на цветок 
          молодым стрекозлом 
порхает, 
    летает 
          и мечется. 
Одно ему 
      в мире 
          кажется злом – 
это 
   алиментщица. 
Он рад умереть, 
экономя треть, 
три года 
        судиться рад: 
и я, мол, не я, 
и она не моя, 
и я вообще 
          кастрат. 
А любят, 
        так будь 
               монашенкой верной – 
тиранит 
      ревностью 
              всякий пустяк 
и мерит 
      любовь 
           на калибр револьверный, 
неверной 
       в затылок 
              пулю пустя. 
Четвертый – 
        герой десятка сражений, 
а так, 
     что любо–дорого, 
бежит 
     в перепуге 
              от туфли жениной, 
простой туфли Мосторга. 
А другой 
       стрелу любви 
                   иначе метит, 
путает 
      – ребенок этакий – 
уловленье 
         любимой 
                в романтические сети 
с повышеньем 
            подчиненной по тарифной 
     сетке. 
По женской линии 
тоже вам не райские скинии. 
Простенького паренька 
подцепила 
         барынька. 
Он работать, 
            а ее 
                не удержать никак – 
бегает за клёшем 
                каждого бульварника. 
Что ж, 
     сиди 
         и в плаче 
                  Нилом нилься. 
Ишь! – 
      Жених! 
– Для кого ж я, милые, женился? 
Для себя – 
          или для них? – 
У родителей 
          и дети этакого сорта: 
– Что родители? 
             И мы 
                  не хуже, мол! – 
Занимаются 
          любовью в виде спорта, 
не успев 
       вписаться в комсомол. 
И дальше, 
        к деревне, 
                 быт без движеньица – 
живут, как и раньше, 
                   из года в год. 
Вот так же 
          замуж выходят 
                      и женятся, 
как покупают 
           рабочий скот. 
Если будет 
         длиться так 
                    за годом годик, 
то, 
  скажу вам прямо, 
не сумеет 
        разобрать 
                и брачный кодекс, 
где отец и дочь, 
                который сын и мама. 
Я не за семью. 
               В огне 
                     и дыме синем 
выгори 
      и этого старья кусок, 
где шипели 
          матери–гусыни 
и детей 
        стерег 
              отец–гусак! 
Нет. 
  Но мы живем коммуной 
                              плотно, 
в общежитиях грязнеет кожа тел. 
Надо 
     голос 
          подымать за чистоплотность 
отношений наших 
              и любовных дел. 
Не отвиливай – 
              мол, я не венчан. 
Нас 
   не поп скрепляет тарабарящий. 
Надо 
     обвязать 
             и жизнь мужчин и женщин 
словом, 
      нас объединяющим: 
                       «Товарищи». 
  
          1926

Свою жену никогда не ругаю…

Думают ли люди прежде чем что-то цитировать и «рассказывать друзьям»?

По инету гуляют восторженные возгласы женщин, цитирующих стихотворение Маяковского. Сегодня мне в очередной раз посчастливилось наткнуться на него в контакте, и душа моя не выдержала.

Во-первых, стихотворение это с Маяковским ничего общего не имеет, а автор его — Олег Григорьев.

Во-вторых.

«Мужчины, учитесь у Маяковского!» — пишут девушки и женщины всех возрастов, разной географии и социального положения. И наверняка, даже не представляют, к чему агитируют и не имеют понятия, через что проходил «автор» (по их мнению — автор) этих строк.

Лиля Брик, жена Осипа Брика, стала любимой женщиной Маяковского до конца его дней. Дошло до того, что они взяли совместную квартиру, одна комната в которой принадлежала Маяковскому, одна была общей гостиной, а в двух других находились Брики.

Помимо мужа и Маяковского, Лиля Брик не лишала себя удовольствия завести романы на стороне, но яростно предотвращала попытки поэта наладить свою личную жизнь: «Пожалуйста, не женись всерьез, а то меня все уверяют, что ты страшно влюблен и обязательно женишься!» Маяковский оправдывался в письмах: «Никакие мои отношения не выходят из пределов балдежа». А когда Лиля узнала о его чувстве к Татьяне Яковлевой, на которой поэт «всерьез» собирался жениться, то отрезала: «Ты в первый раз меня предал…»

Женитьба Маяковского «всерьез» означала бы для Бриков определенные финансовые неудобства – ведь поэт нес немалые расходы по обеспечению их жизни. Письма Лили Юрьевны пестрели бесконечными просьбами о деньгах. Включался в это и Осип Брик. «Киса просит денег», – телеграфировал он в Самару Маяковскому. Владимир Владимирович оплачивал ее заграничные поездки, выполнял бесконечные заказы – от дамских туалетов до – «Очень хочется автомобильчик! Привези, пожалуйста!» Да еще «непременно Форд, последнего выпуска…».

Уже в старости Лиля Брик потрясла Андрея Вознесенского таким признанием: «Я любила заниматься любовью с Осей. Мы тогда запирали Володю на кухне. Он рвался, хотел к нам, царапался в дверь и плакал…»

Маяковский покончил с собой в момент совместного отъезда Бриков за границу «для осмотра достопримечательностей».

Лиля Брик стала неофициальной «вдовой Маяковского», и когда начались гонения на заговорщиков, даже Сталин упомянул сей факт. Он вычеркнул ее из списка литераторов, подлежащих аресту. Так и сказал: «Не будем трогать жену Маяковского».

Вот такая вот она. Хорошая.

Воспоминания современников о Маяковском — Афиша Daily

В соответствиями с принципами «Устной истории» воспоминания публикуются с минимальными правками.

«Маяковский был упоен революцией, а так как поэты были нетерпеливые всегда, то он думал, что это будет все не только хорошо, но и быстро. Вы представляете себе, что в 1948 году Герцен представлял, то есть, вернее, говорил, что мы не думаем, что существующий строй долголетен. Он говорил про капиталистический строй. Не долговечен, а долголетен. Он давал ему десять лет, пять лет этому строю. Маяковский представлял, что капиталистическому строю в Европе ну два года, три года. <…> Да мы все представляли так, все представляли так. Я в Тбилиси в квартире полковника Антоновского, который был женат на недавно умершей женщине, Анне Арнольдовне, авторе «Моурави», встретился с Диденцем, полковником тоже. Они нас познакомили. Он набирал людей для деникинской армии. Я говорю: «Вы думаете, что вы победите?» Он мне ответил: «Я русский человек. Мои герои — это Буслаев, протопоп Аввакум и Ленин».

Читать на «Устной истории»

Лингвист и литературовед Роман Якобсон

«Первый раз я встретил Маяковского на похоронах Серова. Я был в то время лазаревцем, увлекался живописью, незадолго до смерти Серова видел его «Похищение Европы». На меня и моих друзей, а друзья мои были молодые художники, смерть Серова произвела большое впечатление. Мы пошли на похороны. Шли, шли пешком, по Мясницкой и дальше. Пришли, остановились недалеко от открытой могилы. Выступал молодой человек — очень молодой, красивый. Необычайно зычным голосом, но в то же время без всякого ложного пафоса произнес речь от имени учеников Серова, которые не забудут учителя, не забудут заветов учителя — идти все дальше и дальше. Я не знал, кто это. Мне сказали, что это ученик Серова по Училищу живописи.

А потом, раза два или три, на разных выставках, в частности, на выставке, помнится, «Бубнового валета», я видел Маяковского в очень потрепанной бархатной кофте, очень потрепанной. И вообще весь вид у него был такой очень бедный и такой чуточку непричесанный что ли. Он сразу останавливал на себе внимание — очень необычным выражением лица, всем видом. И помнится, я в первый раз заинтересовался, кто же это. И спросил об этом. Был такой художник в «Бубновом валете», он довольно молодым умер, Мильман. <…> И я спросил Мильмана.

Ну а потом, как-то такое, не знаю почему, так никогда этого и не узнал, на выставке «Бубнового валета» я был свидетелем, как организаторы этой выставки выталкивали Маяковского. Что он сделал — нагрубил ли им, чем-то им не понравился, но была потасовка. И он все больше меня начинал интересовать.

А затем странная история… Я вам сейчас расскажу опять эпизод, который вошел в литературу, и как-то случилось, что я оказался свидетелем… У меня в то время был абонемент на концерт Кусевицкого, и я был с двумя своими школьными товарищами на одном концерте, и играли, вы уже знаете теперь, о чем речь, играли Рахманинова. И вот то, что рассказывает Маяковский в своей автобиографии об «Острове мертвых» и так далее, — я это видел. Маяковский и Бурлюк стояли. У них не было сидячих мест. Они стояли у стены, и Маяковский стоял с необычайно скучающим видом, и затем оба ушли. Это та история, которая рассказана Маяковским. И когда я потом прочел, мне было даже странно: я хорошо это помню.

А потом зашли разговоры о том, что Маяковский пишет стихи. И вот… Я все еще знаком с ним не был. Я его увидал на диспуте, устроенном, если не ошибаюсь, опять-таки «Бубновым валетом» в Политехническом музее, в тогдашнем Лубянском проезде, Серова теперь. И там Маяковского лишали слова. Он хотел выступить в дискуссии. Его ведь бубнововалетцы терпеть не могли. И его хотели лишить слова, а он отказывался, так сказать, от этого запрета и хотел все время говорить.

И когда его лишили слова и опять-таки почти что вывели… да не почти что, а, собственно говоря, вывели, может быть, и с участием представителя полиции, то вдруг на галерке Политехнического музея появился Маяковский и своим тогдашним действительно исключительной силы голосом перекричал все. И начал говорить о бубнововалетцах как о жандармах нового искусства и так далее, и так далее».

Читать на «Устной истории»

Первый директор парка Горького Бетти Глан

«Маяковский любил парк. Он называл его «парком размаха и массы». Он говорил о нем очень часто самые добрые слова, приходил даже не выступать, а просто так. Он принял меня тогда с очень большой теплотой, когда я пришла к нему рассказывать об инсценировке, которую мы задумали, и очень увлеченно говорил о желании принять в ней участие. Я не сомневаюсь, если бы не трагические обстоятельства, то мы бы, наверно, неоднократно имели дело с ним как с драматургом больших и интересных дел».

Читать на «Устной истории»

Офицер царской армии Иван Баженов

«С Маяковским я встретился уже в нашем хозяйстве автомобильном в Петербурге. У нас все хозяйство расположено было около Царскосельского вокзала тогда. <…> И вот в канцелярии ― в первом корпусе была такая канцелярия, где велся учет всего того имущества, которое мы получали из-за границы и направляли на фронт и для формирования рот. На этом учете сидела целая куча солдат у нас, среди них был как раз один ― Владимир Маяковский. Это был солдат высокого роста, с погонами унтер-офицера, у него было две лычки на погонах. Ну, с ним сидели еще другие, но он главным образом на учете того имущества сидел, которое выдавалось ― как более грамотный, конечно, человек ― выдавалось автомобильным ротам при их формировании. <…>

Однажды зашел в канцелярию и говорю: «Кто у вас тут ведет учет?» Он говорит, что «а вот Стейнер, потом Маяковский ведет и еще другие». Мне что-то надо было спросить. Ну, я разговорился. Маяковский встал, как полагалось, я же все-таки начальник был в отношении его большой, с правами начальника дивизии как бы. Ну, я вижу, что этот солдатик очень грамотный, поговоривши так с ним, очень грамотный, толковый и умно отвечает так. Я разговорился… А он говорит: «А вот, ваше высокоблагородие, хотите прочитать мое новое произведение? Я поэт, — говорит, — я занимаюсь… пишу, — говорит, — стихи». Ну, я говорю: «Давай-давай, я прочитаю сейчас». <…>

Он показывает: «Облако в штанах». Я совершенно не понимал эту вещь и говорю, что, «слушай, я как-то к твоей поэзии не привык прямо, я воспитывался на Пушкине… <…> Ну, он говорит мне в это время, оригинально довольно: «Ну, — говорит, ― конечно, ― ваше высоко… Вы, ― говорит, ― еще не доросли». Я, смеясь, ему отвечаю: «Слушай, ты знаешь, что я начальник, и ведь я могу тебя, так сказать, за подрыв моего авторитета посадить на тридцать суток, шутя. Но ничего-ничего, валяй, конечно, пиши».

«А как солдаты?» А солдаты — там, Стейнер говорит: «Да он нам читает вот, мы его считаем вон верзилой, ― говорит, ― с нами он спит, там, в общежитии. И он нам читает свои произведения, но мы, — говорит, — не совсем тоже понимаем его литературу». Вот так у меня небольшое знакомство с Маяковским и началось».

Читать на «Устной истории»

Драматург Леонид Жуховицкий

«Помню, меня удивляли стихи Маяковского, где была, например, такая строчка: «Эх, поставь меня часок на место,/Я б к весне декрет железный выковал». Я думаю: «Что за странность, Маяковский, изощренный мастер стиха, рифмует «место» и «выковал»?» Только потом я сообразил, еще до того, как это стали печатать: «Эх, поставь меня часок на место Рыкова». Рыков был председателем Совета народных комиссаров тогда. Нормально, просто выкинули слово «Рыкова» — и все. Точно так же, как Есенина редактировали, выкидывали из стихов Троцкого, Зиновьева. Ну, что было, то было. Известно, что Есенин очень любил и уважал Троцкого. Сталин для него был никто. И Троцкий любил Есенина. Было так, поэтому литература редактировалась еще и по этим деталям каким-то. Но, тем не менее, библиотека была прекрасная, я много хорошего там брал, в этой библиотеке Литинститута».

Читать на «Устной истории»

Художница Евгения Ланг

Когда мы вышли из ворот (с похорон художника Валентина Серова. — Прим. ред.), мы видели, как в воротах стояли Маяковский и Бурлюк и смотрели нам вслед. Мы взяли извозчика. Я сперва доехала на Кировскую (тогда и теперь — Мясницкая. — Прим. «Устной истории»), а Людмила на этом извозчике поехала дальше на Арбат. Дома я застала семью уже за ужином. Тепло было, хорошо. Я побежала в ванную комнату, вымылась горячей водой, взяла чистый носовой платок и села прямо за стол. Отец мой, который был в курсе всех художественных и литературных дел Москвы, конечно, стал меня расспрашивать, как и что было. Я в общих чертах рассказала и потом говорю: «Знаешь, папа, такой молодой гений выступил. О нем когда-нибудь еще весь мир услышит». <…> В этот момент — телефонный звонок. Телефон был на стене. Подошел папа, что-то спросил, потом подходит к столу и говорит: «Иди к телефону. Это тебя твой гений просит». Я подошла. Это действительно был Маяковский. <…>

Он мне говорит: «Женя Ланг?» Я говорю: «Да». Он говорит: «Вот видите, я узнал ваше имя и фамилию. Я узнал ваш номер телефона». Я потом узнала, от кого. Медведев ему сказал. Потом-то я это узнала. «И то, что я вам сказал на кладбище, было совершенно серьезно, и не принимайте этого в шутку». А я ему сказала: «А я не в шутку приняла, а как хулиганство». Вот как это было дело. И положила трубку. На следующее утро Маяковский оказался у моего подъезда. Причем первым его увидел папа через занавеску, говорит: «По-моему, твой гений уже у подъезда стоит». Папа принимал это очень юмористически. Ну, мне такое наступательное ухаживание не нравилось. Я все-таки двадцати одного года и считала себя серьезной. <…> У меня был жених, но жених у меня был моряк и плавал где-то в морях, и была я невестой уже года три».

Читать на «Устной истории»

Литератор Владимир Сосинский

«Вот я должен вам сказать, что как раз это был любопытный день и в моей жизни, и в жизни моей жены. Мы любили Маяковского только его первоначального периода жизни. Мы любили «Флейту-позвоночник», мы любили стихи его, где он был сверхфутурист и необычайно заостренный. Я как раз вспомнил это время, когда был в гостях у Бурлюка в Нью-Йорке, у Давид Давидовича. Он прочел стихи, совершенно в духе вот тех времен, и я сказал: «Давид Давидович, в вас чувствуется влияние Маяковского, на ваших стихах». «Как! — возмущенно сказал он. — Мое влияние чувствовалось у Маяковского, а не его влияние на мне». Он был оскорблен, что я сказал, что он писал стихи под влиянием Маяковского. Нет, оказывается, Маяковский писал стихи под влиянием Бурлюка!

Так, надо сказать, что мы любили Маяковского — того, а вот стихи, которые приходили к нам в те времена, стихи советского времени, нам казались неинтересными. Или мы были так настроены, или это объяснялось чем-то другим. И что случилось в том вечере, когда мы впервые услышали Маяковского в Париже? Ну, эмиграция была в полном составе, было очень много народу на этом вечере. <…> Был Георгий Иванов, были многие, были крики, и записки ему писались — все делалось, но самое замечательное в том, что мы вдруг почувствовали, какой Маяковский большой поэт, именно новый поэт, совсем не тот, которого мы знали, то есть Маяковский на нас повлиял… в каком смысле? В том смысле, что он нам открыл себя самого, но советского периода, потому что мы его признавали только прежнего, раннего, так же, как и Ходасевич. <…> Ходасевич тоже считал, что Маяковский писал стихи в юности, а потом ерундой занимался. <…>

Но между прочим, по поводу чтения Маяковского: у меня было такое определенное впечатление… Я вспоминаю, как Мандельштам очень хорошо говорил об одном своем знакомом, читавшем стихи Тютчева, альпийские стихи: «Как будто бы он захватил глоток альпийского воздуха! Так лились его стихи!» Так вот, когда Маяковский читал свои стихи, мы сразу чувствовали шум толпы, звук знамен, и мы видели: трибуна на огромной площади с миллионами слушателей — вот что открыл перед нами Маяковский. Это чтение было потрясающей силы!»

Читать на «Устной истории»


Проект «Устная история» при поддержке фонда Михаила Прохорова оцифровывает и публикует архивные и новые беседы с представителями науки и культуры XX века. Сегодня весь объем собранного материала хранится в отделе устной истории Научной библиотеки МГУ имени М.В.Ломоносова, архивные и новые беседы появляются на сайте проекта.

Владимир Маяковский: Стихи нашего детства

Я в Париже живу как денди.
Женщин имею до ста.
Мой хуй, как сюжет в легенде,
Переходит из уст в уста.

Тема секса неразрывно связана у Маяковского с неким подвигом. Причём, не только постельным, но и трудовым. В стихотворении «Лежу на чужой жене…» поэт открыто пропагандирует не только свободные отношения между мужчиной и женщиной, но и выступает за то, чтобы повысить рождаемость в стране. Он с определенной долей иронии отмечает: «Но мы не ропщем – делаем коммунистов назло буржуазной Европе!». В стихотворении «Вы любите розы?», где кроме матерных слов встречается довольно много вульгаризмов, автор в весьма грубой форме поднимает проблемы трудовой дисциплины. «Коль выполнил план, посылай всех в пизду, не выполнил – сам иди на хуй!».

Владимир Маяковский вошёл в мировую литературу как поэт, придерживающийся революционных взглядов не только в жизни, но и в творчестве. Его «рубленая» рифма и нестандартные речевые обороты давно уже стали «фирменным знаком» русских футуристов, а патриотичные произведения переведены на многие языки мира.

«Лежу на чужой жене»Лежу
на чужой
жене,
потолок
прилипает
к жопе,
но мы не ропщем —
делаем коммунистов,
назло
буржуазной
Европе!
Пусть хуй
мой
как мачта
топорщится!
Мне всё равно,
кто подо мной —
жена министра
или уборщица!«Гимн онанистов»Мы,
онанисты,
ребята
плечисты!
Нас
не заманишь
титькой мясистой!
Не
совратишь нас
пиздовою
плевой!
Кончил
правой,
работай левой!!!
«Нам ебля нужна»Нам ебля нужна
как китайцам
рис.
Не надоест хую
радиомачтой топорщиться!
В обе дырки
гляди —
не поймай
сифилис.
А то будешь
перед врачами
корчиться!

Маяковский В. В.

После революции институт семьи в России был практически полностью уничтожен, а на смену романтической тургеневской барышне пришла боевая комсомолка, которая считала предрассудком необходимость блюсти верность одному мужчине. Свобода в интимной жизни была возведена в абсолют, что очень импонировало Маяковскому.

контакт такой контакт — Мои мысли — LiveJournal

  Last.fm | Пинк Флойд | Твиттер | блог сестры | Инстаграм |

Mar. 8th, 2011 10:13 pm контакт такой контакт

Сейчас вконтакте очень популярен в связи с праздников 8го марта статус «Свою жену не ругаю, Ее никогда я не брошу, Это ведь со мной она стала плохая, А брал-то я ее хорошей.» Все бы ничего, но еще подписано (с) Маяковский. Мне как-то стало стыдно сразу за Маяковского и подумалось, что он такого сказать не мог.
10 минут гугления дали следующее: основные фразы с ссылками на Маяковского появились уже накануне этого праздника. Я немного углубился и решил идти от Маяковского. Получилось следующее:
1. полное собрание сочинений Маяковского http://feb-web.ru/feb/mayakovsky/default.asp
2. поиск по блогам с фразой «свою жену» на этом сайте результат
3. понятно — это не Маяковский. Стало интересно, кто же сочинил эту фразу. Я вышел вот на него — http://ru.wikipedia.org/wiki/Григорьев,_Олег_Евгеньевич
4. ну и собственно этот стих, который в оригинале звучит так:
Жену свою я не хаю,
И никогда не брошу её.
Это со мной она стала плохая,
Взял-то ее я хорошую.
http://bookz.ru/authors/grigor_ev-oleg/huligans_538/1-huligans_538.html в хулиганских стихах, сразу за
Если мальчик любит труп,
Тычет в трупик пальчик,
Про такого говорят –
Некрофильчик мальчик!

и

Жена торговала колбасой,
И так разъелась на колбасе она,
Что когда входила в бассейн,
Вода выходила из бассейна.

Согласитесь, как-то эффект не такой, какой дает всего лишь такая вещь, как «(с) Маяковский» — тогда ценность фразы возрастает в разы. Контакт такой контакт.

17 comments — Leave a comment

From:eldarr
Date:March 8th, 2011 07:38 pm (UTC)
(Link)
контакт для тупых хомячков!!! все нормальные люди давно уже лайкают фейсбук. цукерберг следит за тобой.

From:zoufik
Date:March 8th, 2011 08:14 pm (UTC)
(Link)

Я хомячу вконтакте, фейсбук не нравится

From:(Anonymous)
Date:March 8th, 2011 09:08 pm (UTC)
(Link)

я прочитала в контакте и тоже задалась вопросом, Маяковский ли это и что там дальше ) по яндексу сюда вот забрела ))

Аналогично, пришел на яндекс, чтобы разобраться, чей же это стих, а яндекс послал в этот бложик. Спасибо!

From:zoufik
Date:March 8th, 2011 09:32 pm (UTC)
(Link)

ну если искать в гугле до 2010 года, то там почти нет упоминаний, что это Маяковский, видимо кто-то «умный» решил, что это Маяковский, а все повелись

From:(Anonymous)
Date:March 9th, 2011 12:58 pm (UTC)
(Link)

тоже засомневалась очень сильно в авторе. Спасибо большое за информацию)

From:(Anonymous)
Date:March 9th, 2011 02:46 pm (UTC)
(Link)

Да уж))) Меня тоже заинтересовало неизвестное творчество Маяковского ( а он был женат? Оо)

From:(Anonymous)
Date:March 10th, 2011 01:27 pm (UTC)
(Link)

Черт) спасибо за пост! нашла его именно из-за своих сомнений,ибо эта якобы «цитата» слишком проста для Маяковского и совсем выбивается из его стиля.

From:adc_san
Date:March 25th, 2011 06:31 am (UTC)
(Link)

Спасибо) сэкономил время на гугление настоящего автора

Маяковский Лилю Брик называл своей женой. Хотя она была замужем за другим человеком.

Тоже искала весь день инфу об этом.

Даже муж, который в творчестве Маяковского очень силен, сказал, что не знает.

Спасибо за пост!!! Согласна со всеми выше отписавшимися))))

From:uiliu
Date:May 9th, 2011 07:46 pm (UTC)

(=

(Link)

хотела быть оригинальной и поблагодарить за пост, ибо пару минут даже посчитала себя недоучкой >_< и вопрос не давал мне покоя — маяковский????!!!!…..эх….и сколько интересно такой информации гуляет по контакту?..а по инету?….и ведь с каждым днём ложных мыслей с ложными авторами всё больше и больше, я уверена в этом! (=

From:zoufik
Date:May 9th, 2011 07:49 pm (UTC)

Re: (=

(Link)

мне кажется, что и до появления интернета было много мыслей изменено и присвоено другим. Сейчас радует то, что за последние 10 лет, наверное, ложные/не ложные мысли загуглить можно

From:(Anonymous)
Date:November 5th, 2011 05:07 pm (UTC)

Re: (=

(Link)

В любом случае хорошо сказано — «…это со мной она стала плохая, а брал-то я её хорошею»

И тут напишу!

(Link)
User sunny_dp referenced to your post from И тут напишу! saying: […] плохая, А брал-то я ее хорошей.» Это не Маяковский! А Григорьев! Отсюда и тут правильная версия […]

Отличное расследование!
Спасибо!

From:zoufik
Date:May 23rd, 2012 04:44 am (UTC)
(Link)

не за что

 

Маяковский, Несогласие и народная культура в Советском Союзе


Еще при жизни великих революционеров угнетающие классы посещали их беспощадными гонениями и принимали их учение с самой дикой неприязнью, с самой бешеной ненавистью, с самой беспощадной кампанией лжи и клеветы.После их смерти предпринимаются попытки превратить их в безобидные иконы, канонизировать, окружить их имена неким ореолом… одновременно выхолащивая и опошляя подлинную сущность их революционных теорий и притупляя их революционную остроту.

      В.И. Ленина, Государство и революция

Мне уже причитается памятник по званию.
Я бы взорвал эту чертову штуковину динамитом.
Так сильно я ненавижу всякую мертвечину!
Я так обожаю всякую жизнь!

      В.В. Маяковский, «Юбилейное», 1924 г.

 

В номере Times Literary Supplement за 1994 год Виктор Ерофеев начинает статью о поэте, канонизированном Сталиным в 1935 году как «лучший, талантливейший поэт нашей советской эпохи», однозначным историческим вердиктом: «Владимир Маяковский сейчас, пожалуй, самый мертвый русский поэт ХХ века.[1] В своем эссе 1956 года «Люди и положение» Борис Пастернак был первым советским писателем, назвавшим принудительное введение легенды о Маяковском после 1935 года, «как картошка при Екатерине Великой», «второй смертью» поэта. Сегодня Маяковский потерпел третью смерть вместе с крахом режима, для которого его легенда послужила цели. И снова его третья смерть — та, к которой сам Маяковский не приложил руки.

Культ и мифология, сформировавшиеся вокруг Маяковского после его самоубийства в 1930 году, возникли из потребности сталинского режима в культурной иконе, уходящей корнями в революционный период, такой, который можно было бы использовать в качестве модели для подчинения писателей и художников непосредственному служению штат.Однако именно поэтому она всегда была чревата напряженностью и противоречиями. Маяковский и тот образ, который он сознательно стремился создать себе, прочно укоренены в авангардном опыте двадцатых годов, а сталинская культура строилась на пепелище этого опыта. Воскрешение Маяковского в образе социалистического реализма потребовало фундаментальных искажений, чтобы заново изобрести его поэтический проект и биографию, чтобы они соответствовали потребностям нового советского имперского патриотизма, выраженного в литературных терминах в доктринах социалистического реализма.

Легенда о Маяковском, созданная в целях советской культурной и политической политики после 1935 года, имела много общего со сталинизированным культом Ленина. После прихода к власти Сталина и Маяковский, и Ленин стали важны для советского режима не в первую очередь как интеллектуальные модели, а как государственные символы или иконы: они придавали легитимность, вытекающую из формальной связи с прошлым, во многом новому государственному аппарату, созданному в период «культурной революции» и политической перестройки 1928–1931 гг. и укрепился во время централизации и чисток 30-х гг.В карикатурной форме они стали характерной чертой не только интеллектуальной жизни, но и обычной жизни и массовой культуры.

Статья 1998 года в журнале Time «Вожди и революционеры» ХХ века цитирует поэта-диссидента Иосифа Бродского о народном символизме ленинского культа после Сталина, когда образ Ленина уже не отождествлялся с утопизмом раннего советской культуры, но с ее противоположностью: «Иосиф Бродский… начал ненавидеть Ленина примерно в то время, когда он учился в первом классе, не столько из-за его политической философии или практики…. но из-за вездесущих изображений, которыми изобиловали почти все учебники, стены каждого класса, почтовые марки, деньги и многое другое, изображающих человека в разном возрасте и на разных этапах его жизни … игнорировать эти изображения было моим первым уроком. в выключении — моя первая попытка отчуждения»[2]. Юрий Карабчиевский, автор одной из первых крупных попыток отчуждения советского автора от официальной легенды о Маяковском, вторит этому отношению к несоответствию между историческими фигурами и культом. окружающие: «Мы не изучали стихи Маяковского в духе Маяковского [‘не по-Маяковскому’].Мы изучали их со слов воспитателя детского сада, воспитателя начальных классов, вожатой пионерлагеря. Мы изучали их по голосу актера или диктора радио, по заголовку газетной статьи, по лозунгу в цехе нашего завода и по плакату в паспортном отделе милиции».[3] Хотя принудительное изучение Сочинения и Маяковского, и Ленина были особенностью культотворчества, оно было весьма избирательно и тщательно интерпретировано. Легенды основывались на «окружении их имен определенным ореолом» и превращении этих имен и образов в повседневную встречу в советской жизни.

Официальная легенда о Маяковском развивалась в соответствии с меняющимися потребностями советского государства, начиная с 30-х годов, и с тех пор его наследие находится в центре споров о положении всего русского авангарда, или «левых», художников и писатели, как жертвы или виновники преступлений сталинской эпохи. Западная критика часто обвиняла Маяковского в том, что он посеял семена собственной кончины, потому что он «наступил на горло собственной песне», переделав себя в политического поэта.Подобные обвинения уже давно стали обычным явлением в русском эмигрантском циритизме: в «Воспоминаниях » Бунина ( «Воспоминания », Париж, 1950) экстремизм Маяковского повлиял на будущие кадры «Дзержинского», имея в виду главу ЧК/ГПУ, или тайная полиция, в двадцатые годы.

Возрождение интереса к советскому «левому» искусству произошло на Западе в конце 60-х — начале 70-х годов, особенно в Западной Германии, в связи с ростом европейского студенческого движения.Халина Штефан указывает на тот факт, что переоценка немецкой левой эстетики Теодора Адорно, Герберта Маркузе, Бертольда Брехта и Вальтера Беньямина привела к интересу к раннему советскому влиянию на этих критиков и писателей, и что это возрождение интереса к практическому Значение советского авангарда как для культурной теории, так и для политической борьбы следует приписать Новым левым и тем, кто находился под их влиянием, особенно коллективу, связанному с журналом Asthetik und Kommunikation , издаваемым во Франкфурте.[4] В статье об интересе к поэтической личности и биографии Маяковского в современной немецкой драматургии Стефан отмечает, что изменение образа Маяковского в соответствии с западной модернизацией левых авангардистских традиций в шестидесятых и семидесятых годах имело некоторый успех в воссоединении Маяковского с авангардным опытом двадцатых годов.[5] После отступления европейского студенческого движения и «новых левых» в восьмидесятые годы европейские и эмигрантские критики и ученые выступили против повторного открытия советского авангарда, стремясь еще раз идентифицировать его как предшественника социалистического реализма.[6] Поскольку сталинизму удалось присвоить некоторые концепции левого авангардного движения в сильно искаженных формах и для принципиально иных целей, легенда о Маяковском послужила подкреплением утверждения многих просоветских и антисоветских ученых, что социалистический реализм было предвосхищено в творчестве Маяковского и что его канонизация была предопределена.

Тем не менее, в разные периоды советской истории люди использовали подручный язык, несмотря на его искажения, для нахождения языка несогласия.Было также полезно использовать против него собственный язык режима, и так же, как и режимы, и диссиденты на Западе сегодня претендуют на язык «демократии», который имеет как официальное, так и потенциально подрывное значение, как правители, так и оппозиции в советской истории в определенное время апеллировали к одним и тем же символам.

Площадь Маяковского

В Советском Союзе начала шестидесятых годов образ Маяковского был воспринят новым поколением поэтов и студентов-диссидентов, достигших совершеннолетия в эпоху «оттепели» и хрущевского обличения сталинского «культа личности».Тщательная оркестровка официального образа Маяковского, который продолжал преобладать, не могла полностью сгладить все потенциально подрывные аспекты легенды о Маяковском в период политического брожения. Сама площадь, переименованная Сталиным в честь Маяковского, как первое публичное признание его нового канонизированного статуса, по иронии судьбы стала очагом инакомыслия среди недовольной молодежи конца пятидесятых и начала шестидесятых годов. И что еще более иронично, именно с открытия на этой площади хрущевского памятника поэту — бронзовой статуи, воздвигнутой в 1958 году для подтверждения официального статуса поэта, — началась череда событий.Владимир Буковский, советский диссидент и в конечном итоге эмигрант, который в то время был активистом оппозиционного движения московских студентов и молодежи, рассказал историю площади Маяковского в своих мемуарах под названием « Построить замок: моя жизнь как несогласный :

».

Летом 1958 года был открыт памятник Маяковскому. На официальной церемонии открытия несколько официальных советских поэтов прочитали свои стихи, а когда церемония закончилась, добровольцы из толпы тоже начали читать свои стихи, и было условлено, что поэты будут встречаться здесь регулярно.Поначалу власти не видели в этом особой опасности, а одна московская газета даже опубликовала статью о сходках. Молодежь, в основном студенты, почти каждый вечер собиралась для чтения стихов забытых или репрессированных писателей, а также собственного творчества, а иногда устраивались дискуссии об искусстве и литературе. Возник своего рода клуб под открытым небом. Но власти не могли долго терпеть опасность этих спонтанных выступлений и в конце концов прекратили собрания.[7]

Сразу после потрясения 1956 г. уже начало развиваться оппозиционное студенческое движение, которое «уже не могло выражаться в рамках «дозволенной критики»»[8]. Первые политические группы были подавлены, поэтому оппозиция принять культурную форму. После эксперимента 1958 г. посиделки у памятника Маяковскому возобновились в сентябре 1960 г., опять же как чтения стихов, но уже с более откровенно политическим характером. Их возродил Буковский и всего два его товарища по университету, но они быстро набирали обороты и вскоре стали происходить регулярно.

Чтения на площади Маяковского стали инкубатором не только нового поколения поэтов, но и целого поколения диссидентов. Владимир Осипов, один из организаторов посиделок на площади Маяковского, впоследствии диссидент, говорил писателю Михаилу Хейфецу, когда они оба находились в одном лагере: «Кажется, невозможно найти среди молодежи известного диссидента, который громил в конце шестидесятых и первой половине семидесятых, кто бы горячо появился в то время [в начале шестидесятых] на площади Маяковского, кто не провел там свою молодость.[9] Среди участников чтений 1960-61 гг. были «ветераны» двухлетней давности, а также новый слой молодежи; среди них были и те, кто интересовался чистым искусством, и те, кого вдохновляла диссидентская политика разных мастей. Для некоторых, таких как Буковский и его коллеги, «право искусства быть независимым было лишь одним из пунктов оппозиции режиму, и мы оказались здесь именно потому, что искусство оказалось в центре политических страстей»[10]

.

Отчасти символизм места был связан с присвоением официального литературного символа, но показательно, что в это время был выбран именно Маяковский, а не какой-либо другой символ, такой как Пушкинская площадь, также в центре Москвы.Сквер и статуя стали известны некоторым как «Маяк»[11], и частично возродился образ Маяковского как недовольного, антиавторитарного бунтаря. В какой-то мере это было связано просто с переоткрытием иконоборчества поэта, но было и связано с представлением о «более чистых» советских идеалах. Те, кто читал Маяковского, выбирали стихи, расходившиеся с официальным культом оптимизма, и читали их в новом свете. Маяковский ученый Семен Черток[12], который сам был на чтениях ранней весной 1961 года, дает следующее описание серии молодых людей, читающих стихи Маяковского одно за другим:

Тематика стихов была более или менее одинаковой — демонстрировалось не умение читать Маяковского, а общность чувства, оттого каждый последующий как бы продолжал мысль предыдущего.Некоторые из стихотворений содержались не только в Собрании сочинений , но и в школьных чтецах, однако обстановка, в которой они читались, и настроение, которое в них вкладывалось, придавали им особую интонацию – отказ, протест, требование перемен. . Сами названия стихотворений, громко и внятно произносимые, звучали почти вызывающе: «Про подонок», […] «Подхалим», […] «Помпадур», «Сплетник», «Взяткополучатель», «Трусливый », «Фабрика бюрократов», «Общее руководство для начинающих подхалимов.Сквозь мертвую букву канонизированной поэзии вдруг прорвался ее живой дух и смысл[13].

Чтения на площади Маяковского указывают на другую сторону параллели между официальными легендами о Маяковском и Ленине во время оттепели. Мало того, что оба были более полезны для государства, чем когда-либо,[14] но отчасти привлекательность оппозиции Маяковского искажению идеалов была связана с явлением так называемого «неоленинизма» в молодежном движении того времени.Это вытекало из первых откликов на секретную речь Хрущева и венгерскую революцию. Например, в Московском университете в ноябре 1956 года студенты на обязательном занятии по марксизму-ленинизму бросили вызов лектору по поводу подавления венгерского восстания, используя цитаты из Ленина, и о репрессиях комсомола[15]. Соответствие Маяковского более ограниченным целям режима частичной десталинизации также соответствовало антиавторитаризму молодежного движения на этом этапе, который часто выражался со ссылкой на Ленина.Черток свидетельствовал, что на этом первом этапе общественного движения 60-х годов его «стихийные или сознательные участники требовали восстановления «ленинских норм»… и возврата к «революционным идеалам». спросом казался им пьедестал памятника Маяковскому»[16]. Из бесед с Владимиром Осиповым писатель Михаил Хейфец рассказывал: «Памятника Маяковскому в Москве ждали давно. Молодежь по-своему уважала Маяковского: «искренне марксистский», «искренне ленинский» поэт был созвучен эпохе первоначального пробуждения общественного сознания.[17]

14 апреля 1961 года группа «Площадь Маяковского» организовала чтения специально к годовщине самоубийства Маяковского. Для студентов самоубийство Маяковского было основной частью его привлекательности как «нонконформистского» революционера. Их поминовение оказалось самым большим и насыщенным собранием на Площади. Он совпал с праздником, посвященным полету Юрия Гагарина в космос, и площадь была заполнена прохожими, многие из которых из любопытства присоединились к толпе вокруг памятника Маяковскому.Эдуард Кузнецов, ставший впоследствии известным диссидентом, был постоянным участником сходок 1960-61 годов и вспоминал чтения 14 апреля 1981 года:

Мы выработали… лозунг, который должен был стать более или менее очевидным стержнем нашего поведения на площади Маяковского в этот вечер: «Гагарину — ура! Маяковскому — трижды!» Именно за это я был схвачен [охранкой] […] Меня схватили, когда в одном из кружков любопытствующих я подробно говорил о том, что система характеризуется не столько космическими успехами, сколько самоубийствами и убийствами поэтов.[18]

Кузнецов был приговорен в 1962 году к семи годам лагерей за «антисоветскую агитацию и пропаганду». Буковский вспоминает чуть ли не бунт, случившийся вечером 14 апреля 1961 года:

Атмосфера была предельно напряженной, и люди в штатском были готовы наброситься в любой момент. Наконец, когда Щукин начал читать, они взвыли и бросились сквозь толпу в сторону статуи… Завязалась гигантская кулачная схватка.Многие люди понятия не имели, кто с кем борется, и присоединялись к ним просто ради развлечения… В любом случае, полиция в целом была непопулярна, и в этом случае я боялся, что толпа перевернет полицейскую машину и разобьет ее на куски. Но каким-то образом милиции удалось погрузить Щукина и Осипова в машину и вытащить ее из толпы. Щукин получил пятнадцать суток «за чтение антисоветских стихов», а Осипов десять суток «за нарушение общественного порядка и нецензурную брань»… Один только этот эпизод говорит о том, какое это было чрезвычайное время.[19]

Дух Площади Маяковского запечатлен на пленку еще в эпоху, в фильме Мне двадцать лет ( Мне двадцать лет ), выпущенном в 1964 году. беспрецедентной жизнью советской молодежи, и на этот раз он показывает более широкое влияние смены популярного образа Маяковского и Ленина на тех, кто не принимал непосредственного участия в оппозиционной деятельности: первоначальное название фильма «Отряд Ленина» («Застава ll’ ича») имеет большое значение.В выпуске оригинальной версии было отказано, и режиссеру Марлену Хуциеву пришлось ее сильно переработать и переименовать. Действие фильма происходит в 1961 году, и в нем основное внимание уделяется тому, как социальные взгляды молодежи связаны с более старыми революционными идеалами. Герой — юноша, клянущийся «идеалами революции», но недовольный советской действительностью. Черток свидетельствует: «Время… социальных потрясений, ощущение необходимости перемен передано создателями фильма с помощью поэзии Маяковского.Эпизод, в котором герои фильма бродят по ночной Москве и декламируют Маяковского, выражая свои чувства и мысли его словами и ритмами, можно причислить к классическим сценам мирового кино»[20]

.

Среди молодых поэтов, которые читали свои произведения огромным толпам на площади Маяковского, были Евгений Евтушенко и Андрей Вознесенский. Чтобы передать дух эпохи, в фильме 1980 года Москва слезам не верит , действие которого происходит в конце пятидесятых, Вознесенский в эпизодической роли возносит свое стихотворение 1964 года Антимиры на площади Маяковского.Эти поэты, наряду с Робертом Рождественским, получили известность как поэты, которые имели возможность публиковаться в Советском Союзе, но также представляли новый дух юношеского протеста и брали за образец Маяковского. Конечно, они имели в своем распоряжении ограниченный запас достойных влияний, но само по себе это не объясняет притяжения. Официальный Маяковский был мостом к тому, с чем молодые поэты были знакомы, когда начинали писать, а Маяковский-«бунтарь», сочетавший индивидуализм с народничеством, агрессивность с ранимостью, соответствовал своему образу самого себя народных трибунов и гласов их поколение.

Подобно «необольшевикам» студенческого движения и «Площади Маяковского», Евтушенко искал «более чистый» вариант советской идеологии, при котором гражданская роль поэта могла бы быть чем-то иным, чем лакеем советского государства. В длинном стихотворении Братская ГЭС ( Братская ГЭС ) 1964 года Евтушенко размышляет о судьбе Маяковского при Сталине: «…Все это я могу представить — /но Маяковский /в -37/не могу представить. / Что бы с ним стало, / если бы этот револьвер / не выстрелил? Я…] Будучи мертвым, он стал/ «Лучшим/ и талантливейшим» — /живым/ его объявили бы врагом народа». Но образ Маяковского у Евтушенко основан на героико-оптимистическом и избегает ироничной, циничной и нигилистической стороны поэта. В отличие от многих других, чествовавших смерть Маяковского на площади в начале шестидесятых и для которых самоубийство было важным символом критики советского общества, Евтушенко выворачивает револьвер наружу и вторит словам советских чиновников: «Всей жизнью/ Маяковский зовет нас/ к боям/ а не к самоубийству.[21]

Евтушенко, Вознесенский и Рождественский выражали протестные настроения, но держались в определенных рамках. Они шли по тонкой грани между инакомыслием и приемлемостью, и их то дисциплинировали, то терпели. Это связывало их с амбивалентностью самой легенды о Маяковском. Временами режим использовал их — как и Маяковского — для придания десталинизации публичного лица. В таком же затруднительном положении оказались и «неоленинцы» в молодежном движении.Борис Кагарлицкий, советский оппозиционер 80-х годов, отмечал, что следовало ожидать, что в студенческом движении конца 50-х годов будут преобладать версии «необольшевизма» или «неоленинизма». влияние в шестидесятые годы, но также отметил, что это воплощало в себе присущие ограничения:

ХХ съезд вскрыл извращение Сталиным линии Ленина, и именно линия Ленина противопоставлялась сталинизму.Идеи Ленина были хорошо известны, а его труды доступны. Понятно, что именно к нему в первую очередь обратились антисталинские повстанцы. Как это ни парадоксально, и правители, и оппозиция апеллировали к одним и тем же идеям и ценностям… однако необольшевики… в целом придерживались позиций официальной идеологии, хотя и представляли собой ее «более чистый» вариант[. 22]

Буковский соглашается:

Среди гуляющих на площади Маяковского…. было много неомарксистов и неокоммунистов разного толка … [они] появились в 1950-х годах как естественная реакция на сталинскую тиранию: взяв за отправную точку классиков марксизма-ленинизма и сделав их обращение к ним люди стремились заставить власть соблюдать их собственные замечательные принципы. Но власть уже давно перестала обращать внимание на пророков, выставленных на партийном фасаде, и руководствовалась соображениями собственной корысти[23].

Поскольку легенда о Маяковском сама стала одной из «классиков марксизма-ленинизма», разоблачение ее противоречий не означало автоматически полного разрыва с официальной идеологией.Маяковского можно было ассоциировать с тем, что до искажений сталинизма воспринималось как «линия Ленина», но это все же ограничивалось параметрами официальной сталинизированной версии «ленинизма». Тем не менее площадь и сочетание гнева и идеализма, которое она представляла, по-прежнему оказывали решающее влияние на целое поколение инакомыслящих.

К осени 1961 года новости о чтениях на площади Маяковского стали просачиваться в зарубежную прессу, и открытая кампания начала их подавлять.КГБ привезли на площадь снегоочистители и окружили ими памятник Маяковскому, чтобы не допустить проведения чтений. После итогового собрания в день открытия ХХII съезда КПСС в октябре того же года чтения были официально запрещены. В 1962–1963 годах была проведена еще одна открытая кампания десталинизации, позволившая опубликовать ряд ранее не публиковавшихся советских произведений, в том числе скандальный V.Маяковского в «Воспоминаниях современников» , на что отчасти повлиял спрос на новые материалы как среди ученых, так и среди студентов вузов. В 1964 г. появились признаки того, что эта последняя фаза либерализации подходит к концу, особенно в связи с арестом упомянутого выше поэта-диссидента Иосифа Бродского.

В 1965 году собрания на площади Маяковского были вновь ненадолго возрождены новой молодежной группой под названием СМОГ, что означало русские слова «дерзость, мысль, образ и глубина» или «самое юное общество гениев».Эта группа выражала тенденцию 1964-65 годов к большей организации среди литературных диссидентов по сравнению с более неструктурированными и спонтанными чтениями начала шестидесятых годов. СМОГисты сочетали первостепенную заботу о литературной свободе с интересом к местной революционной традиции от декабристов до Ленина и к другим лидерам, выступавшим против Сталина, таким как Троцкий и Бухарин. Во введении к антологии самиздатской литературы, написанной в 1974 году, говорится:

Как и их герой Маяковский, СМОГовцы хотели порвать с условностями и имели революционные порывы: «Сегодня мы должны бороться против всего, от чекистов до буржуазии, от неумелости до невежества», — говорилось в одном из их манифестов.Идея формирования групп СМОГ, очевидно, прижилась среди молодых повстанцев во многих частях Советского Союза. Хотя движение было сосредоточено в Москве и Ленинграде, в 1965 г. также поступали сообщения о группах СМОГ, которые выпускали бюллетени без цензуры на Урале, в Одессе и «южной России».[24]

.

14 апреля 1965 года СМОГисты организовали то, что они назвали «литературно-политическим» митингом, чтобы отметить годовщину смерти Маяковского и использовать символику этого случая, чтобы выдвинуть ряд требований.Среди их требований были официальное признание СМОГ Союзом писателей, право свободно обсуждать идеи и создавать свою прессу, освобождение Буковского, находившегося в психиатрической больнице за организацию акции протеста против ареста в 1965 г. писатели-диссиденты Андрей Синявский и Юлий Даниил и свобода для Бродского. Присутствовало около тысячи молодых людей.[25] Маяковский также фигурировал в знаменитом процессе над Синявским и Даниэлем в феврале 1966 года как единственный официально признанный советский сатирик, на которого писатели могли ссылаться, указывая на несоответствия в собственных аргументах режима.В своем последнем слове Синявский резюмировал неоднозначный статус Маяковского в шестидесятые годы как иконы, к которой обращались и лидеры, и оппозиция: «Если я пишу в статье о своей любви к Маяковскому, то мне цитируют слова Маяковского: Гордость у советских граждан своя, а вы, говорят, свои рукописи отправляли за границу. Но почему я, непоследовательный и немарксист, не могу выразить своего восхищения Маяковским?»[26]

Официальные юбиляры и неофициальные хулиганы

К сожалению, «поколение памятника Маяковскому» не оказало длительного влияния на официальную легенду о Маяковском.На самом деле изменилось отношение тех, кто провел свою юность на площади Маяковского, когда они вступили в брежневскую эпоху. Ленин как символ инакомыслия просуществовал совсем недолго: к середине 60-х годов, как отмечал Буковский, «популярность Ленина и других упала настолько низко, что такого рода критика стала звучать скорее как комплимент, чем обвинение»[27]. Подрывной призыв Маяковского имел несколько большую стойкость: даже в 1971 году фильм Э.Климова, Спорт, Спорт, Спорт! изображал молодежь, которая отождествляла себя с нонконформизмом Маяковского в духе молодежи десятилетней давности. Но отступление Маяковского как символа инакомыслия стало ощущаться после 1968 года, когда советское вторжение в Чехословакию привело к повсеместному и решительному разочарованию во всех затянувшихся надеждах, порожденных десталинизацией. Борис Кагарлицкий пишет:

Утром 21 августа 1968 года вся идеология советского либерализма рухнула в несколько минут, и все надежды, порожденные ХХ съездом, рухнули.А раньше либеральные интеллигенты тешили себя мыслью, что в целом наше общество имеет прочную основу, что оно не утратило своего социалистического характера, что, как писал Евтушенко в своей Автобиографии , революция больна, но не умерла. , события 1968 года развеяли эти иллюзии. Дело было не в «излишествах сталинизма», а в самой системе. Для многих признание этого факта означало духовный и идеологический крах… 1968 год положил конец их надеждам, а вместе с ними и их идеологии в том виде, в каком она тогда носила.Она оказалась беспомощной перед танковыми армиями неосталинистского государства, отстаивавшего свою монополию на «коммунизм». Это было почти как стихи Маяковского: «В коммунизм из книг верить легко./ (В книгах подавать модно)/ А это – оживляет «канцелярию»,/ И показывает коммунизм во плоти и крови».[28]

По мере того, как экономика начинала стагнировать, а материальное неравенство росло — и становилось все более очевидным — гордость уступала место цинизму, но официальные лозунги становились все более напыщенными и ложно-оптимистическими, чтобы компенсировать это.Один советский социолог утверждал, что «культурный уровень масс стал в среднем несколько выше в 1970-е годы, чем культурный уровень правящей элиты»[29]. и интеллектуальный.

В апреле 1970 года было и столетие со дня рождения Ленина, и сорокалетие со дня смерти Майковского, и эти две государственные иконы были вытащены одновременно, чтобы «оживить» население политическим ритуалом и отвлечь его от разочарований повседневной жизни.Но ленинский юбилей, длившийся целый год, обнажил растущее непочтение к символам режима даже за пределами диссидентских кругов[30]. Маяковский по-прежнему был тесно связан с культом Ленина и использовался для его пропаганды, а его образ способствовал перенасыщенности юбилея. Юбилейная речь Брежнева завершилась знакомым лозунгом из длинной поэмы Маяковского «В.И. Ленина: «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!»[31] и это стихотворение легло в основу юбилейной симфонии-кантаты «Ленин с нами.[32]

По иронии судьбы, Андрей Вознесенский был выбран в состав оргкомитета, отчеканенного по особому празднованию в том же году сорокалетия со дня смерти Маяковского. Об этом свидетельствует анекдот 1970 года:

.

Он [Вознесенский] несколько иронично описал, как пытался убедить комиссию не чествовать память Маяковского традиционным способом. Маяковский хотел не памятника, а взрыва.Так что Андрей предлагал именно это — взрыв. «Я предложил армии дать им ракету, совсем маленькую, — сказал он, — которую можно было бы запустить с Ленинских гор. Комитет проголосовал за «торжественный вечер» выступлений в Большом театре». Андрей сухо рассмеялся над собственной шуткой[33].

Маяковского «Оттепели», как легенду бунта, для молодежи семидесятых заменил Владимир Высоцкий. Высоцкий не был поэтом в традиционном понимании, но популярный артист превратился в «гитарного поэта».Гитарная поэзия стала популярной формой советской альтернативной культуры к середине шестидесятых, а на протяжении семидесятых в ней доминировал Высоцкий, который пел песни, высмеивающие большинство аспектов советской жизни, включая революционные традиции, советских героев и русскую литературу. и атаковал привилегии, неравенство и официальное лицемерие. Но он также пел о быте, о выпивке и сексе на языке улицы. Как и Маяковский при жизни, он подвергался нападкам в прессе за то, что изуродовал русский язык, и за то, что пел «во имя и от имени алкоголиков, солдат дисциплинарных частей и уголовников.[34] Ричард Стайтс описывает популярность, вызванную не только его творчеством, но и его персоной: «Культ Высоцкого оживлялся сплетнями о его образе жизни, романах, браке с французской актрисой Мариной Влади, быстрых машинах и попойках. Это напоминало легенды о знаменитостях последних лет царской России и раскрывало русский характер не меньше, чем официально придуманные культы советского периода». [35]

Высоцкий действительно ближе подошел к воссозданию духа неканонизированного Маяковского, чем Евтушенко и Вознесенский, хотя и не отождествлял себя с именем Маяковского так открыто, как они.После краха официального государственного имиджа Маяковского с распадом Советского Союза появилось несколько небольших исследований, связывающих Маяковского и Высоцкого. Конспект докладов, прочитанных в Коломне на праздновании столетия со дня рождения Маяковского в 1993 г., включал доклад «Одна аллегория в лирической поэзии В.В. Маяковский и В.С. Высоцкого». [36] В том же 1993 году в литературном журнале «Знамя » была опубликована статья под названием «Владимир Маяковский и Владимир Высоцкий». карьера.Новиков выделил три элемента, взятые Высоцким у Маяковского и у футуризма в целом: интонационная энергия, или индивидуальная «выделенность» каждого слова, которую Роман Якобсон считал особенностью стиха Маяковского; умение находить образы в самом слове; и расширенное сравнение, или «реализованная» метафора.[38]

Высоцкий также был одним из пяти актеров, сыгравших Маяковского в театральной постановке Слушай! , в Театре Танганка в Москве с 1967 по 1969 год.Это был санкционированный, но пользующийся успехом в народе спектакль, основанный на произведениях Маяковского и воспоминаниях о нем, названный в честь его одноименной дореволюционной поэмы («Послушайте!»). Каждый из пяти разных актеров представлял разные стороны поэта: лирик, сатирик, трибун, рассерженный Маяковский, которого играл Высоцкий, и молчаливый Маяковский, чья роль заключалась в том, чтобы пристально смотреть на публику, не говоря ни слова. представление. В нем также участвовали дети, которые в «соревновании» повторяли одни и те же стихи: «Очень много и разных негодяев бродит по нашей земле и вокруг нее» из стихотворения 1929 года «Разговор с Лениным.Затем один из Маяковских вышел на сцену с теми же стихами и заявил: «Мы их всех, конечно, усмирим, но усмирить всех ужасно тяжело»[39]. его роль символа бунта в массовой культуре 1970-х годов, соответствующая непочтительному «хулиганству», составлявшему неотъемлемую часть биографической легенды, созданной самим Маяковским. Но Высоцкий также идентифицировал себя с уязвимостью поэтической личности Маяковского: это цитирует Новиков, который подчеркивает собственное понимание Высоцким Маяковского за официальной легендой, о чем свидетельствует его комментарий к постановке . Слушай! из неопубликованного тома под названием Высоцкий о Театре , составленного А.Крылов и И. Роговой из записей публичных выступлений Высоцкого:

Этот спектакль, когда мы его репетировали, произвел на меня колоссальное впечатление. Преподавание Маяковского в наших школах очень однобоко: наш Маяковский… все время говорит «посмотрите, завидуйте мне» [из стихотворения «Советский паспорт»] — только это знают дети, только это им читают. Но Маяковский не только это — он был еще и печален и трагичен… [в спектакле] он изображен целиком как человек без [защитной] кожи.[40]

В 1973 году разгорелся спор по поводу фильма популярного режиссера С. И. Юткевича, посвященного 80-летию со дня рождения Маяковского. Речь шла об использовании фрагментов из фильмов Маяковского 1918 года, в которых поэт изображался влюбленным художником и хулиганом: В узах кино и Барыня и хулиган хулиган , 1918). Фильм был частично остановлен по доносу от В.Макаров, директор нового музея Маяковского, который должен был открыться в следующем году напротив штаб-квартиры КГБ, описанный В.В. Катанян такими словами: «На площади Дзержинского был открыт мраморный музей-дворец, с мраморными залами, мраморной летаргией и мраморными коридорами, по которым можно было добраться до мраморного Маяковского».

…ко дню всенародного юбилея апостола революции, политической легенды ленинской партии в стихах С.И. Юткевич готовил «юбилейный» фильм, в котором Маяковский предстал и в роли хулигана, и в роли «тоскующего» художника, мечтающего о прекрасном киномире «Любландия». Образ великого поэта, его монументальность, его страсть к делу служения революции, партии, народу — все это подменял Маяковский-хулиган, «Любовь-страна»[42].

Вместо этого юбилей 1973 года целиком охарактеризовал один из выпущенных к нему плакатов, на котором была изображена фотография памятника на площади Маяковского, стоящего на платформе, сделанной из книг Маяковского на нескольких разных языках, со строками: «А я, яко весна человечества,/ в трудах и в борьбе рожденная,/ воспойте мою родину,/ мою республику!» Судя по популярности Высоцкого в это время, у юбиляра был бы больший успех у Маяковского в роли хулигана.

Пост-Маяковский?

Ко времени гласности изображение Маяковского как какого-либо символа инакомыслия было прерогативой в основном ученых-литературоведов, а не массовой культуры. Степень, в которой Маяковский стал лицом государственной культурной политики с новой силой в начале восьмидесятых годов, означала, что объективные оценки Маяковского, стоящего за легендой, были почти невозможны. Консерваторы провозгласили его священным национальным героем, сторонники либеральных реформ, в том числе поэты поколения «площади Маяковского», критиковали официального Маяковского, защищая поэта от претензий консервативных националистов.Но для тех, кто стремился расширить гласность за пределы официальных параметров, преобладающим импульсом было полное снятие памятника Маяковскому с пьедестала.

Было одно искаженное отражение поэта как диссидентского символа в массовой культуре того времени: между 1989 и 1991 годами в полемике вокруг Маяковского все больше преобладали детективные псевдокриминологические предположения о том, что он был убит государством. В 1989 году советское телевидение даже выпустило специальную программу «До и после полуночи», в которой «ведущие эксперты-криминалисты» предположили возможность убийства Маяковского.Это было частью тенденции противопоставлять официальной легенде «антилегенды» сенсационного характера: «Он застрелился? — Он был убит! Он повесился? — Его повесили! Пятеро любовников? — Вот и шестой! И первым был агент ГПУ! Вот что будоражит людей — и почему-то сегодня особенно»[43]. С одной стороны, это отражало увлечение сенсациями, теориями заговора и популярность детективных романов в советской массовой культуре того времени[44]. Но это также отражало сохранение увлечения противоречивыми отношениями Маяковского с советской властью в эпоху перестройки, несмотря на то, что в то же время его наследие подвергалось нападкам за политический конформизм.

Во время путча 1991 года против Горбачева и советские правители, и оппозиция снова апеллировали к тем же поэтическим символам, но Маяковский был вытеснен: стихи Пушкина и якобы убеждения цитировались в поддержку призыва путчистов к защите старого режима, а те те, кто сопротивлялся путчу, также цитировали Пушкина в речах, произнесенных на танке у Белого дома.[45] Маяковский был выбран вместо Пушкина как символ инакомыслия в то время, когда круг ведения все еще определялся языком большевизма, без его содержания.В годы гласности легенда о Маяковском вновь служила отражением изменений в государственной идеологии, но теперь выражением ее раздробленности и решительного крушения идеологической гегемонии.

В 1990 году критик Михаил Эпштейн написал статью «После будущего: о новом сознании в литературе», в которой утверждал, что общекультурный отход от интеллектуальной поляризации начал происходить еще до распада Советского Союза, что привело к в том, что он описал как: «…невозможность работать в «анти-» жанре: антитоталитарном, антиутопическом, антикоммунистическом, антимилитаристском и т. д. Все эти реалии настолько замкнуты в истории, что связь лучше выражается «пост ‘, чем «анти»…» [46]. Хотя это может быть неточным описанием российского общества в целом, оно действительно описывает изменение отношения к Маяковскому после 1991 года, в отличие от страстной помолвки непосредственно перед падение Советского Союза даже со стороны тех, кто был «антимаяковским».

Одним из самых зрелищных событий 1991 года в Москве стал снос памятника Дзержинскому перед зданием КГБ и напротив музея Маяковского. Это стало спонтанным публичным праздником: в октябре того же года Татьяна Толстая писала, что всех умиляет «пафос иконоборчества и вандализма»[47]. станция, расположенная там. Но бронзовый памятник Маяковскому на Площади остался нетронутым, в отличие от многих других, связанных с советской властью.Монументальное место Маяковского в советской литературе было подорвано в годы перестройки, а теперь поэт не является даже значимым субъектом исторической переоценки. Хотя музей Маяковского был воссоздан в 1989 году, в то время, когда новый интерес к поэту, хотя и в основном негативный, был на пике, сейчас он, к сожалению, привлекает мало внимания, кроме иностранных туристов. За окончанием цензуры Маяковского-футуриста последовал конец жарких споров о его наследии.Хотя его памятники, возможно, и не были физически уничтожены или помещены на «кладбище памятников» за Третьяковской галереей в Москве, их постигла менее драматичная, но столь же убийственная участь «постмаяковского» равнодушия. Ковский еще в 1990 году писал, что «учителя школ, а еще в большей степени преподаватели вузов, остро чувствуют, что температура в восприятии Маяковского падает, что все чаще происходит сознательное, принципиальное дистанцирование от него.[48] ​​Но отступление от Маяковского было тихим: вплоть до распада Советского Союза школьники продолжали заучивать «Советский паспорт».

Столетие со дня рождения Маяковского в 1993 году было отмечено в популярном советском издании «Огонек » с глубокой иронией:

Юбилей Маяковского отмечался необычайно широко. Газета «День » напечатала огромный портрет В. В., в четыре строки призывающий пролетариев бить проклятых буржуа, газета «Московский комсомолец» опубликовала самое подробное досье на всех любимых женщин Маяковского.И так далее. Столица опять публикует размышления критиков Поздняева и Чупринина о том, «наш» он поэт или нет и как к нему вообще относиться, а газета «СПИД-инфо» (это уже мои фантазии) — что-то об интимной жизни поэта. Короче говоря, есть айдолы, которые никогда не стареют. Никакие стихи о советском паспорте… не в состоянии перечеркнуть личную силу и кошмарную привлекательность одного из основоположников искусства ХХ века — искусства авангарда, нонконформистского и психоделического.[49]

В конечном итоге открытие Маяковского за официальной легендой продолжалось на протяжении 90-х годов, ограничиваясь трудностями постсоветской России. Широко известная фраза о «быте», или будничной рутине, из предсмертного письма Маяковского («Лодка любви разбилась о будничную рутину»), использовалась в 1993 г. в рекламе по продаже зарубежного ширпотреба: «Твоя любовная ладья не разобьется о ежедневную рутину, если оснащен бытовой техникой Siene.[50] Хотя этот джингл 1993 года перекликается с начальной сценой спектакля «Клоп », в которой Маяковский высмеивает коммерческие джинглы, которые он сам писал для продвижения продукции казенного производства по сравнению с частным рынком в период НЭПа середины 20-х годов каламбур на «быт» не столько искажает тривиальность потребительства, сколько тривиализирует и саму легенду о Маяковском, и смертоносность «повседневной рутины». Фраза Маяковского потеряла смысл пафоса и превратилась в ироническую отсылку к падению официальной легенды о Маяковском в обществе, перешедшем от государственного манипулирования культурой к товаризации культуры.Можно вспомнить горькие строки Маяковского из «Стабилизации быта», написанной в 1927 году, где слово «быт» приобретает дополнительный мещанский оттенок: «После боёв и голодных мук/ Сплошная пустота росло в животе./ Смазка льется в щелочи быта/ и застывает, тихо и широко. […] Избери гения на любую сюиту, — / Все от Казина до Брюсова. / В магазинах — ноты для широких масс. / Пой, рабочие и крестьяне, / Последний романс, чтобы тронуть струны души: / ‘Мое сердце жаждет вечеринки!’ “  

Наиболее интересной и художественно стоящей публикацией о Маяковском в 1993 году была упомянутая выше короткая статья Владимира Новикова, сравнивающая поэта с Владимиром Высоцким.Новиков точно предсказал, что фронтовая русская пресса отреагирует на столетие Маяковского пародийно, а Правда и Советская Россия вытащит старые стандартные цитаты о «коммунистическом далеком будущем» и «весне человечества». ” Но Новиков расправился с теми, кто винит в сталинском терроре художественную утопичность русского авангарда: он хотел бы наградить всех новых обличителей авангарда медалью имени Трофима Лысенко — печально известного агронома. биолог, канонизированный Сталиным за его детерминистские теории, поскольку их алхимические утверждения эквивалентны превращению ржи в пшеницу.[51] Наконец, Новиков предположил, что название первого крупного произведения Маяковского, его театральной пьесы 1913 года « Владимир Маяковский. Трагедия », может охватывать всю совокупность его литературных текстов от первого стихотворения до предсмертного письма. Но в эту «трагедию» он включил не только собственное произведение Маяковского, но и то, что можно было бы считать сопровождающим его историческим текстом, как при его жизни, так и после: и соавторы этой трагедии: Ленин, Пастернак, Карабчиевский, Высоцкий и многие другие.[52] Новиков утверждал, что если столетие Маяковского выпало на момент его «деканонизации», то тринадцатая годовщина смерти Высоцкого в том же месяце «стала бы еще одним свидетельством непрекращающегося диалога между поэтом и его читателями/слушателями». Высоцкий обретал новую современную актуальность в постсоветской России, когда после политических новостей дня по радио звучали его стихи: «Нет, дети, все не так! Все не так, детишки…»[53]

Наиболее значимая параллель, которую Новиков провел между Маяковским и Высоцким, заключается в поэтическом мотиве «памятника» в их творчестве, который дает представление о расхождении их судеб:

…все помнят концовку «Юбилейного» [пушкинское стихотворение Маяковского 1924 года, цитируемое в начале настоящей статьи], все помнят и сюжет Высоцкого о дерзком «выходе» автора-героя из каменной кожи памятника. Но какая самоубийственная обреченность звучит в пришедшем из глубины желании [Маяковского]: «Взорвал бы эту чертову штуку динамитом!» После этого [его] уверения в «поклонении жизни» достаточно риторичны. А вот у Высоцкого финал, лаконичный: «Я жив!» действительно убедителен.И притом не потому, что [Высоцкий] пошел «иным путем» — более правильным, — а потому, что ему выпала такая судьба, жизнеутверждающая, без иронических кавычек[54].

ПРИМЕЧАНИЯ

1.   Виктор Ерофеев, «Умереть за партию», Times Literary Supplement , 7 января 1994 г.

2.  В «Владимир Ильич Ленин», Дэвид Ремник (автор книги Могила Ленина: Последние дни советской империи ) в Time , 13 апреля 1998 г., с.59

3.   Цитируется из предисловия Лурия Карабчиевского к его Воскресению Маяковского , написанного в 1983 г., впервые опубликованного в Мюнхене в 1985 г.; на стр. 5-6 московского издания

1990 г.

4. Халина Стефан, «Эпилог: ЛЕФ в критической перспективе» в «ЛЕФ» и Левый фронт искусства , Мюнхен, 1981, стр. 196-7

5.   Стефан, «Миф о поэте-революционере: Маяковский в трех современных пьесах», Славянский и восточноевропейский журнал , Vol.30, №2, 1986, с.252. См. также Халина Стефан, «Повторное открытие левого фронта искусства в 1960-х и 1970-х годах», Canadian-American Slavic Studies 13, No.3, 1979, стр. 322-49 

6.   Например, в 1987 году для каталога выставки «’Топор расцвел…’ Европейские конфликты 30-х годов в память о раннем авангарде» в Дюссельдорфе искусствовед Борис Гройс написал статью под названием «Тоталитарное искусство тридцатых годов: антиавангардизм по форме и авангардизм по содержанию» (Борис Гройс, «Die totalitäre Kunst der 30er Jahre: Antiavantgardistisch in der Form und avantgardistisch im Inhalt», в каталоге выставки «Die Axt hat geblüht… «Europäische Konflikte der 30er Jahre in Erinnerung an die frühe Avant-garde», Дюссельдорф, 1987).Затем в своей противоречивой книге « Gesamtkunstwerk Сталин » (Мюнхен, 1988) Гройс утверждал, что сталинская культура тридцатых годов была фактической реализацией авангардного утопизма, особенно его концепции «строительства жизни» посредством искусства. См. также Культура сталинского периода , Ханс Гюнтер, изд., особенно «Предпосылки социалистического реализма» Александра Флакера и «Рождение социалистического реализма из духа русского авангарда» Бориса Гройса.

7.   Владимир Буковский, Построить замок: Моя жизнь диссентера , Лондон, 1978, с.116

8.   Борис Кагарлицкий, Думающий тростник: интеллектуалы и советское государство с 1917 по настоящее время , Лондон и Нью-Йорк, 1988, с.144                                   

9. Михаил Хейфец, «Русский патриот Владимир Осипов», Континент , 1981, № 27, с.159-212 (с.176)

10.Буковский, с. 118

11. Кагарлицкий, 1988, с. 147

12. Семен Черток провел исследование самоубийства Маяковского в 1957 году и позже опубликовал воспоминания последней любовницы Маяковского, Полонской, которая упоминается в его предсмертной записке: Последняя любовь Маяковского , Анн-Арбор, 1983.

13  Черток, 1983, с.50                                                 

14. По мере того, как роль Сталина в развитии соцреализма вычеркивалась из официальной истории в годы оттепели, роль Горького и Маяковского в этой истории расширялась.

15. Джордж Сондерс, «Течения в советском оппозиционном движении», введение в Самиздат: Голоса советской оппозиции , Джордж Сондерс, изд., Нью-Йорк, 1974, стр. 15-48 (стр. 26)

16. Черток, стр.49

17. М. Хейфец, с. 175

18. Эдуард Кузнецов, записка Михаила Хейфеца «Русскому патриоту Владимиру Осипову» в Континент , 1981, №27, с.211-12. Позже Кузнецов руководил знаменитой неудачной попыткой угона ленинградского самолета в 1970 году советскими евреями, которым не удалось легально эмигрировать, и был автором широко известных тюремных дневников , впервые опубликованных на русском языке в Париже в 1973 году.

19. Буковский, стр.121

20. Черток, стр.49

21. Евтушенко, «Маяковский», Братская ГЭС , в Евгений Евтушенко: Стихотворения и стихи , Vol. 1, Москва, 1987, с.517-19

22. Кагарлицкий, 1988, с. 146

23. Буковский, стр.118

24. Сондерс, стр. 35

25.  I ставка .

26. На суде: Советское государство против «Абрама Терца» и «Николая Аржака », Макс Хейворд, изд.и пер., 1966, с.147

27. Буковский, стр.119

28. Кагарлицкий, 1988, с.200-201; Стихи Маяковского из поэмы «Товарищу Нетте», 1926

29. Кагарлицкий, Диалектика перемен , Лондон, 1990, с.292

30. См. Нина Тумаркина, Ленин жив! Культ Ленина в Советской России , Кембридж, Массачусетс, 1983, стр. 262-3

31.  Правда , 22 апреля 1970 г.

32. У Роберта А.Д. Форд, Московские литературные мемуары , Торонто, 1995, с.196

33.  Там же , стр. 232. Этот анекдот рассказывает Роберт А. Д. Форд, канадский дипломат, прикомандированный к Москве, который устроил там обед для Вознесенского в 1970 году.

34. В «Советской России», 9 июня 1968 г.; см. также Ричард Стайтс, Русская популярная культура: развлечения и общество с 1900 года , Нью-Йорк, 1992, с. 158

35. Стайтс, 1992, стр. 158

36.СРЕДНИЙ. Кулагин, «Об одной аллегории в лирике В.В. Маяковского и В.С. Высоцкого», К 100-летию со дня рождения В.В. Маяковского литературного чтения 14-15 мая 1993, Коломна, Тезисы документов , Коломна, 1993, с. 19

37. Владимир Новиков, «Владимир Маяковский и Владимир Высоцкий», Знамя , 1993 № 7, стр. 200-4

38. I ставка , стр.204

39. От Высоцкий о театре , А. Крылов, л.Роговой, изд., цит. по: Новиков, 1993, с.201-2

40. I ставка , стр.202

41. В.В. Катанян, Признание к идолам , серия «Мой 20 век», Москва, 1997, с.135

42. I бид , стр.115-16

43. Наталья Иванова в своем послесловии 1990 года к скандальному роману Карабчиевского «Воскресение Маяковского »: «Бросим Маяковского с парахода современности?» в Воскресение Маяковского , Москва, 1990, с.219-23 ( стр.222)

44. О влиянии криминального чтива на позднесоветскую культуру см. Ричард Стайтс, 1992, глава 7: «Перестройка и вкус народа».

45. См. Катерина Кларк, Петербург, Горнило культурной революции , Кембридж, 1995, стр. 361

46. Михаил Эпштейн, «После будущего: о новом сознании в литературе», 1990 г. в Поздняя советская культура: от перестройки к новостройке , 1993, с.259

47.В Московские новости , 13 октября 1991

48. Вадим Ковский, «Желтая кофта» Юрия Карабчиевского (заметки на полях одной книги)», Вопросы литературы , 1990 №3, с.26-53 (с.31)

49.  Огонек , 17-31 июля, № 30-31, 1993 г., стр.2

50. «Ваша любовная лодка не разобьется о быт, если на ее борту бытовая техника Сиена», в Коммерсантъ , 18, 1993, процитировано по Svetlana Boym, Common Places: Mythologies of Everyday Life , Cambridge, Mass. ., 1994, с.282

51. Новиков, стр.203

52.  Там же, с.204

53.  Там же , стр. 200

54.  I ставка , стр.204


© К. Сундарам

Владимир Маяковский

 

Владимир Владимирович Маяковский был, вероятно, одним из великих поэтов века. Он родился в Багдади, Кутаисской области, Грузия, и жил там до 1906 года, когда семья переехала в Москва.Грузинский был единственным языком, кроме русского, на котором Маяковский заявленная экспертиза. Его семья была русской, а отец был лесником. хоть и знатного происхождения. Причастность Маяковского к революции началась когда он был маленьким мальчиком. В начале 1908 года он вступил во фракцию большевиков. Российской социал-демократической партии и в возрасте четырнадцати лет был избран в ее Московский комитет. Его трижды арестовывали за агитационную работу. Третий арест в июле 1909 г. закончился шестимесячным тюремным заключением, большую часть Одиночное заключение в Бутырской тюрьме.После выхода из тюрьмы Маяковский забросил на время политику и поступил в Московский институт изучения Живопись, скульптура и архитектура, где он планировал сделать карьеру художник. Его встреча там с Давидом Бурлюком, как он указывает в своем автобиография I Myself ( Ya sam ) стала решающей для его карьеры. Бурлюк уже был состоявшимся художником-авангардистом и ему место скромное значение в истории современного европейского искусства.Он был влиятельный организатор художественных выставок, на которых были представлены работы Ларионова, Гончарова, Экстер и др. Он также организовал группу инновационных живописцев и поэтов под названием будерлырылье, русификация термина «футурист». Принимал участие в публикации первого футуристического сборник с провокационным названием Ловушка для судей ( Садок судей, 1910 ), в котором участвовали Крученых и Хлебников. Сила Влияние Бурлюка подтверждает и сам Маяковский, который в своей автобиографии называет Бурлюка «моим настоящим учителем».

Сборник стихов и прозы, изданный в 1912 г. под названием Пощечина общественному вкусу содержал первые два опубликованных стихотворения под названием « Ночь » и « Утро ». ( Ночь и Утро ). Название сборника в целом тоже было это знаменитый манифест футуристов, подписанный Маяковским, Бурлюком, Крученых и Хлебникова, сдавшего все прежнее искусство (за редким исключением) и почти всех современников (кроме футуристов) выкинуть за борт из « пароход современности .В 1913 году группа футуристов Маяковского, Бурлюк, Каменский, Хлебников, Лившиц и (на время) Северянин предприняли, в рекламных целях было совершено турне по провинциям, которое было триумфом пути и имело некоторый успех в привлечении внимания к новым отъездам Европейский авангард в живописи и поэзии.

произведения Маяковского, изданные в период с 1912 по 1914 год. принадлежал к футуристическому движению. Серия оригинальная и местами странная трогательная лирика, большая часть которой посвящена городской тематике, появилась в футуристических сборники стихов и графики тех лет.Его первая книга стихов появился в 1913 году под названием Ме ( Я ). Тонкий, литографированный том, он содержал четыре лирики, посвященные сторонам жизни поэта в своеобразной городского ада, а самого поэта представил как современную пародию на Христа Спаситель. Его стихотворная драма под названием Владимир Маяковский, трагедия ( 1913 ) производился в рамках футуристической антрепризы, чередующейся на сцене с Крученых Победа над Солнцем ( Победа над солнцем ).В обоих спектакли поэтов-футуристов и художников-авангардистов шли в тесном сотрудничестве. Трагедия подводит итог ранним интересам Маяковского как лирика. Спектакль занимается с увечьем и порабощением горожан и представляет поэта (Маяковский, в исполнении Маяковского) как образ Христа, страдающего за всех.

Четыре поэмы Маяковского дореволюционный период являются поразительным достижением, и именно на них что его репутация как поэта во многом зависит. Облако в штанах ( Облако в штанах, 1915 ) затрагивает революцию, религию и искусство в их понимании. отчаявшимся любовником, которого жестоко отвергли; Флейта для позвоночника ( Флейта pozvonochnik, 1915 ) — снова мужская лирика на тему любви. безумие и боль; Война и мир ( Война и мир, 1916 ) занимается фантастические образы и внешний вид язык с Первой мировой войной, а заканчивается утопической надеждой на мирное мир, когда «Иисус Христос будет играть в шашки с Каином»; Мужчина ( Человек, 1917 ), считающийся кульминацией творчества Маяковского. дореволюционной поэзии, действие происходит то на нашей теперешней земле, то на небе, и, наконец, в далеком будущем, где ничего не изменилось и жадный обыватель по-прежнему правит планетой.

Октябрьская революция 1917 года найдена у Маяковского желающий празднующий. Активно работал в журнале, издаваемом Комиссариатом Образование, Искусство Коммуны , а позже он и его футурист и формалист соратники образовали Левый фронт ст ( ЛЕФ ), цель который должен был сделать формальные достижения авангарда доступными для революционное государство. Большая часть его энергии в двадцатые годы была отдана написание и декламация агитационных и рекламных стихов, эфемерных произведение, которое тем не менее раскрывает словесные ресурсы подлинного поэта.Его агитативный стих был якобы адресован «широким массам», но его формальная изощренность и словесная сложность затрудняли для новоявленного грамотен, и сомнительно, чтобы у Маяковского когда-либо была масса последователей. Некоторые из его работы как признанного пропагандиста — мощные поэтические высказывания. 150 000 000 ( 1919 ) рассказывает в стиле, пародирующем Былину (народный эпос), сказку богатырского Ивана в бою с Вильсоном, чемпионом мирового капитализма; Мистери-Буфф ( Мистерия-Буфф, 1918 ) смешивает мотивы мистерии с вульгарной комедией в драматическое зрелище, показывающее завоевание «чистых» — буржуазии — «Нечистый» — пролетариат; Владимир Ильич Ленин ( 1924 ) развивает историю жизни Ленина как архетипический миф о спасителе, посланном «История» как раз тогда, когда он был нужен; Очень хорошо! ( Хорошо! 1927 ), написанная к десятой годовщине Октябрьской революции, представляет собой «фактографический» отчет о тех годах, но фактически развивает политический миф о борьбе с угнетением, перемежаются нежными и трогательными пассажами частного характера.Как пропагандист Маяковский производил не только стихи, но и графику, например Windows Российского телеграфного агентства ( Окна РОСТА ), более 600 мультяшные рисунки, сопровождаемые краткими стихотворными подписями большого мастерства и универсальность. Позже (1923-25) он выпускал иллюстрированные рекламные джинглы для государственных магазинах, что, безусловно, было самой грамотной рекламной копией всех времен. написано.

В течение 1920-х годов политический стих в различных формах и на самые разнообразные темы чередовались с лирикой: стихи « I любовь » ( Люблю, 1922 ), О Том ( Про это, 1923 ), « Письмо Татьяне Яковлевой » ( Письмо Татьяне Яковлевой, 1928 ), « Письмо тов. Кострову о сущности любви » ( Письмо товарищу Кострову о сущности любви, 1928 ), и его заключительное стихотворение, У Top of My Voice ( Voves’ goles , 1930 ), находятся на одном уровне с его лучшая работа.

Помимо поэзии и графики, Маяковский поставил тринадцать киносценариев и две пьесы. Только некоторые из сценарии были действительно созданы и показаны, и только фрагменты из них сохранен. Две его пьесы, Клоп ( Клоп, 1928 ) и Баня ( Баня , 1930 ), обе под руководством Всеволода Мейерхольда. сатирические трактовки советского мещанства и советского бюрократического государства.

Стих Маяковского может показаться читателю свободным от обычные ограничения размера и рифмы, но тщательный анализ его строк раскрывает тщательно структурированное и сложное поэтическое искусство, скрытое, но не разрушается разбиением строки на модели разговорных фраз. Его самый ранний стих фактически соответствует по форме классической силлаботонической системе; его впечатление новизны производится нетрадиционным синтаксисом и дикцией, и ударными рифмами.В цикле стихов под названием Me ( 1912 ) он ввел свой характерный стих, в котором организующим фактором является слог с сильным ударением обычно встречается три или четыре раза в строке, в то время как количество безударных слогов между ударениями может варьироваться от нуля до шести, предлагая богатые возможности для поэтического акцента. Рифма также необходима для структура стиха Маяковского. Границы строк и строф отмечены рифмами, а смысл стихотворения часто определяется его образцом оригинальности и оригинальности. рифмы.Его рифмы могут быть наклонными, разносложными, согласными или парономастическими (каламбур), и всегда предполагают радикальный отказ от канонической практики рифмовки. Экстравагантные метафоры — отличительная черта его стихов, часто «реализуемых». в том смысле, что транспортное средство понимается буквально и рассматривается подробно, как когда его сердце, «горящее» любовью, становится горящим зданием с пожарными ползает по всему этому. Нормальные синтаксические конструкции обычно искаженный ради метрического или рифмованного акцента, и нежная дикция лирика чередуется с грубой уличной лексикой.Его стих как в целом, включая даже так называемую агитационную составляющую, представляет собой весьма оригинальную поэтическое изобретение.

В творчестве Маяковского господствуют две противоречивые темы. Первая из них, отчуждение от удобного буржуазного мира устоявшиеся формы и ценности, является лейтмотивом всех его ранних работ, и это появляется также в некоторых текстах тридцатых годов. Неразделенная любовь поэта средство, которое несет и конкретизирует его отчуждение от мира и из самой жизни.Его израненное и разбитое сердце — «горящее», избитое до лохмотья, окровавленная лапа, сбитая поездом, — повторяющийся образ в длинном ранние стихи, хотя и выступает там как кровавое знамя революционеров. Нравы и нравы буржуазного мира закрывают поэта, выступающего в одна сцена в позе затаившегося отчаяния. Мысли о самоубийстве повторяются в ранних работах, а также встречаются и в некоторых более поздних. Женский объект его маниакальной страсти, всегда принадлежащей чужому мещанскому миру, либо выйти замуж ( Облако ), замужем и с «музыкой на ней пианино» ( Флейта позвоночника ), или в постели с законным мужем ( Мужчина ).Отчаяние поэта достигает космических масштабов в поэме «Человек». как мифические христианские небеса, так и будущее планеты, где господствует «твердые», известные Сартру как «les salauds», мещане (мещане). Его вторая тема, противоположная и отвечающая нота оптимизм в отношении человека и человеческого будущего, появляется в Война и мир , О Это , две пьесы Баня и Клоп , и его последняя стихотворение Во весь голос , хотя и в этих произведениях нестройные нотки затемнить яркие изображения.Его пропагандистская работа 20-х годов была, в одном способ взглянуть на это, своего рода «эрготерапия», задуманная как лекарство от одиночества и отчаяния самого поэта или его лирического представитель. Некоторые лирические стихотворения двадцатых годов красноречиво говорят об этом усилии. преодолевать отчуждение и взаимодействовать с себе подобными: « Бытие Good to Horses » ( Хорошее отношение к лошадьм, 1918 ) и « Солнце » ( Солнце, 1922 ) пожалуй лучшие примеры.Две его пьесы «Клоп » и «Баня » свидетельствуют о том, что он обнаружил, что в революционном государстве все больше доминирует его старый враг, обыватель. И в своей личной жизни, верно отраженной в стихах, он сформировались безнадежные привязанности к недостижимым женщинам, его горе и разочарование любопытно отражая агонию его самого раннего лирического героя. Его самоубийство в 1930 году мог шокировать только тех, кто не изучал его жизнь и творчество.

Как до, так и после Революции Маяковский был центром важных литературных и художественных групп. Ранние футуристы были проявлением в России нового и живого движения. в европейском искусстве. После революции ряд художников-новаторов, критиков, и поэты примкнули к Маяковскому, работая сначала в штате журнал ИСКУ , сство Коммуны и позднее в Левый фронт ст ( ЛЕФ ). Важнейшим из них был Осип Брик, который «открыл» и опубликовал Маяковского в 1915 году и оставался близким другом и сотрудником до смерть поэта.Жене Брика Лили посвящены ранние стихи Маяковского. Осип Брик был теоретиком и критиком литературы, одним из организаторов ЛЕФ. Писал он мало, но его статьи о поэтической форме, в частности « Зв. повторы » ( Звуковые повторы ) и « Ритм и синтаксис » ( Ritm i sintaksis ) представляют собой блестящие формалистические анализы поэтического языка. Он служил Маяковскому, который очень мало читал, источником информации и идей, и он был, вероятно, самым красноречивым представителем в ЛЕФ теорий «социальный запрос» и «литература фактов».»Человек из превосходя умом, он, по-видимому, не был силен ни в работоспособности, ни в в общем. Его связи с ЧК хорошо задокументированы. Николай Асеев был поэтом и видным членом ЛЕФа. Его стихи о революционных и индустриальные темы двадцатых и тридцатых годов были искусно сделанным ответом к «социальному требованию», провозглашенному ЛЕФом. Его длинное стихотворение Incipit Маяковского ( 1940 ), получивший Сталинскую премию в 1941 году, отмечает Маяковский как поэт-революционер, создавший ряд ярких словесных образов поэта в его жизни и в его творчестве.Василий Каменский был поэтом, ранним участник группы кубофутуристов и участник гастролей и сольных концертов 1913. Вероятно, самая важная его работа — это рассказ о приключениях с Маяковский: Жизнь с Маяковским ( Жизнь с Маяковским, 1940 ). Сергей Тренаков был способным писателем и сторонником радикального новаторства во всем. искусство. Он работал над фильмами с Эйзенштейном и с Мейерхольдом в картине последнего. театр. Среди сотрудников Маяковского по ЛЕФу и Новому ЛЕФу также следует упомянуто: А.М. Родченко, блестящий фотограф, художник, мастер техника монтажа, критик-формалист Виктор Шкловский, Борис Арватов, проницательный теоретик литературы, пытавшийся интегрировать формалистический и социологический критические методы и, наконец, В. А. Катанян, одна из многих менее значительных фигур близкий к Маяковскому, и тот, кто внес наиболее полную запись его жизнь: Маяковский: Литературная хроника ( 1961 ).

The Paris Review — Выбор персонала: Владимир Маяковский, Том Джонс, Э.Л. Доктороу

С обложки Wi the hall voice .

 

Нужен ли нам перевод стихов Владимира Маяковского на шотландский язык? Покойный шотландский поэт Эдвин Морган определенно сказал бы, что да. Он считал, что шотландцы больше, чем англичане, подходят для «варварской лиры» революционного духа в стихах Маяковского. И я думаю, что согласен. Wi the haill voice , сборник из двадцати пяти переводов Моргана, первоначально опубликованный сорок пять лет назад, был переиздан в прошлом году в Великобритании, и я только что его обнаружил.Скотс читает звукоподражательно, воспроизводя задор и прыжок стиха Маяковского: «Крик вслух! / Звезды загораются — aa richt: / Доказывает ли это, что какой-то дурачок сделал это?» Я не знаю языка и поэтому использовал глоссарий книги, чтобы выполнить второй перевод (и выучил много замечательных слов в процессе, в том числе grumphie [«свинья»] и collieshangie [«ссора»]). Но на самом деле веселее читать без смысла, вместо того, чтобы чувствовать ритм и энергию языка, что становится заум -янским упражнением: -mou’d халявщики wena lang / in makin itssels thrang.— Николь Рудик

На прошлой неделе подкаст Some Noise завершил серию из трех частей о долине Андерсон, родине Бунвилля, места рождения языка бунтлинг. Этот район является своего рода последней остановкой на пути в никуда в конце Америки — участок Калифорнии иногда называют «затерянным побережьем». Это крутая, труднопроходимая, изолированная страна, в которой есть лесозаготовки, выращивание хмеля, виноградарство и, относительно недавно, выращивание марихуаны. Ведущий Наджиб Эмини узнает обо всем этом, исследуя джентрификацию в сельской Америке, но он также натыкается на многолетнюю вражду между изгнанными хиппи из Сан-Франциско и местными деревенскими жителями и многое другое.«Времена ужасно изменились, — говорит старожил Уэс Смут, также известный под именем Дьякон, что означает «смотрящий» (возможно, «провидец»). Смут — один из последних, кто бегло говорит на бунтлинге, чьи слова, как выяснила Эмини, в основном присутствуют на винных и пивных этикетках, приклеенных к напиткам, произведенным в этом районе. В 2018 году марихуану, наконец, разрешат использовать в рекреационных целях в Калифорнии. По мере приближения даты жители долины Андерсон, расположенной прямо в печально известном Изумрудном треугольнике штата, одновременно устали и с нетерпением ждут следующего бума.Эмини считает уместным, что одно из последних слов Boontling, придуманных Smoot, — «нижний по течению». «Нижние по течению — это лосось, пришедший на нерест, — говорит Смут. «И когда они нерестятся, их жизнь окончена, а затем они отправляются обратно вниз по течению. Ну, когда они идут вниз по течению, они все изнашиваются и, наконец, умирают, понимаете? — Джеффри Гливс

Кто-то оставил сборник рассказов Тома Джонса 1993 года, Боксер на отдыхе , на столе для сброса в нашем холле на прошлой неделе.Почему-то я никогда не читал эту знаменитую заглавную историю, поэтому взял ее и прочитал в метро, ​​а потом пришел домой и прочитал Сэди. К концу один из нас был в слезах: не Сэди. Это было смешно. Я никогда не был в бою, никогда не терял товарища — я не был в бою с тех пор, как был ребенком. Меня захлестнули не сцены резни во Вьетнаме (хотя именно они произвели впечатление на Сэди), а дикие скачки тона, которые делала история, от стоического репортажа до отчаянной, почти суетливой утонченности, когда рассказчик говорили о книгах, которые, в сочетании со старомодным художественным оформлением сюжета, скрепляли историю, моделируя свой собственный вид контроля перед лицом горя и стыда.Это немодная история, история для мальчиков. Это театрально. Но я давно не читал ничего, что звучало бы так идеально для моего уха. — Лорин Штайн

В мае газета Daily взяла интервью у Джоанны Руокко о пяти книгах, которые она публикует в этом году (я дам вам минутку, чтобы, как и мне, потонуть в осознании ваших собственных привычек недостаточной продуктивности). Как бы я ни был взволнован ее новой работой, я решил сначала попробовать Dan , роман Руокко 2014 года.Страницы компактной книги рассказывают о не по годам развитой девочке Мелбе Зуццо, которая живет в деревушке по имени Дэн. Любой, кто жил в пригороде, узнает странный тон маленького городка, обычно гудящий прямо под поверхностью, который Руокко выхватывает и усиливает. Это чувство неустроенности происходит в основном из-за неопределенности времени, которое Мельба считает студенистой субстанцией, окутывающей физический мир: «Я никогда не разберусь с этим», — думает она. «Тем временем люди продолжают умирать, и куда они денутся в желе? Они гниют в желе и делают больше желе? Может ли время быть сделано из людей?» Всегда есть ощущение, что в Дане, который, кажется, существует и нигде, и всюду, никакие изменения, даже смерть, не имеют существенного значения.Искусная подмена языка Руокко вносит свой вклад в общую странность происходящего, но даже после того, как я закрыл книгу, я поймал себя на том, что задаюсь вопросом, ближе ли это место, Дэн, к реальности, чем мне хотелось бы признать. — Лорен Кейн

Я подарила своему парню на день рождения одну из моих любимых книг. Тогда я взял из его рук ее и сам прочитал ее… в третий раз? Четвертый раз? Билли Батгейт , написанный Э. Л. Доктороу, звучит безумно при описании: речь идет о еврейских гангстерах в Бронксе в 1930-х годах.Это смешно, но это не комедия; есть тайна, но это не мякоть. Роман начинается с тошнотворной прогулки на лодке по Ист-Ривер, и Доктороу великолепен видом черных шелковых носков обреченного мужчины, обрывком песни, которую он поет, рвотой на платье женщины, с которой он был. Есть повороты и удары, которые заставляют меня прыгать даже в третий (четвертый?) раз, и секс, который до сих пор заставляет меня краснеть. Билли показывает себя «способным мальчиком» и идет туда, куда идет толпа, как будто он находится на какой-то смертельной, прибыльной стажировке.Сначала он производит впечатление на босса, жонглируя серией предметов разного веса, и продолжает делать это, образно говоря, на протяжении всего романа, договариваясь о лояльности и насилии, интеллекте и богатстве, Нью-Йорке и повсюду. Билли проницателен и задает важные вопросы, но Доктороу продолжает: «Вы знаете, подходит официантка и говорит, что это все, а затем вы просите чек и оплачиваете его». — Юлия Берик

В прошлом году я провел много времени за работами Венделла Берри, писателя и фермера из Кентукки, и заметил, что он производит самые разные впечатления.Некоторые защищают его за его защиту окружающей среды, считая его лидером в защите Земли от безудержного индустриализма и бездумного развития. Другие пренебрежительно относятся к его регионализму и исключительно местной направленности или считают его скрягой и разочаровывающе противоречивым (возможно, указывая на его дерзкое интервью By the Book в New York Times  в прошлом году, в котором он ответил на вопрос о том, какого автора он хотел бы встретиться, живым или мертвым: «Я благодарен за то, что знал нескольких авторов, живых и мертвых, и не жадный.)) Некоторые видят в фермерском сообществе Порт-Уильяма из его произведений своего рода модель собственной жизни; другие видят в этом последнюю попытку изменить образ жизни, за который покончено, пережиток прошлых времен. Лично меня очень тронули работы Берри. Он рисует картину единой жизни, которая мне импонирует, несмотря на аргументы в пользу ее осуществимости сегодня. Во всех дискуссиях о Берри, с которыми я сталкивался, один элемент его письма, который часто упускают из виду, — это его игривость и радость, о которых я вспомнил на прошлой неделе, читая его сборник стихов «Дано ».Он получает удовольствие от своей поэзии и прозы; ясно, что он наслаждается миром, даже сокрушенностью и печалью, о которых он часто пишет. Небольшой стишок «Почему» — хороший образец:

Зачем столько смущения
по поводу счастья?
Иногда я счастлив
как спящая собака,
и по тем же причинам,
и по другим причинам.

Джоэл Пинкни

Джорджио Моранди, Натюрморт , 1953 год.

Митико Какутани уходит с поста благожелательного (в зависимости от того, кого вы спросите) царя книжной вселенной, но ее замена, Парул Сегал, является более чем достойным преемником.Если вы не знакомы с превосходной работой Сегал в Times и других изданиях, я бы порекомендовал начать с ее колонки Roving Eye, выходящей два раза в месяц, в которой освещается выдающаяся международная литература. Последний выпуск посвящен этой надоедливой задаче хроники настоящего момента, но другие основные моменты включают недавнюю феерию Леоноры Кэррингтон, в которой рассматривается своеобразный характер письма не на родном языке, и ее замечательную статью о мистере Кафке и других сказках из прошлого. Время культа , первое предложение которого демонстрирует силу сильных зацепок даже в рецензиях на книги: «Богумил Грабал умер только один раз — в Праге, 12 февраля 1940 года.3, 1997 — но есть как минимум две версии этой истории». — Брайан Рэнсом

 

Ухо Ван Гога III – Маяковский жив! » Журнал 3:AM

Дарран Андерсон.

Когда происходят народные восстания, первыми целями становятся статуи. Вы думаете о великане Саддаме, которого вырывают из ботинок и перед которым танцуют преждевременно ликующие иракцы. Точно так же во время Чешской весны и Венгерской революции великие бронзовые и каменные патриархи партии были обезглавлены, взорваны или рассыпались по городам.Это было символическое «иди на хуй» для сильных мира сего. Когда протестующие были должным образом уничтожены, статуи снова поднялись. Наконец, когда в 89-м Советский Союз рухнул и развалился, они рухнули навсегда, и их либо разобрали на металлолом, либо увезли на специальные кладбища, где они провожают вечность в странной одновременно жуткой и китчевой загробной жизни. Выжить удалось немногим. В Москве динамичный Гагарин в стиле Метрополиса по понятным причинам был оправдан (будучи бесспорным героем для всего человечества).Другого, менее футуристического, в щегольском жилете и гордой бочкообразной груди, пощадили. Его звали Владимир Маяковский.

Маяковский был сыном грузинского лесничего, утверждавшего, что в его жилах течет казачья голубая кровь (в России Владимир — это имя, которое носят бояре и князья, которое несет в себе полудворянство, Маяковский уместно означает « маяк»). Ко времени молодого Владимира все аристократические притязания испарились. После смерти отца от септицемии (он однажды случайно порезал себе палец, но не деревьями, а скрепкой) его почти нищая семья переехала в Москву, где его сестра училась и познакомила его с радикальной закваской, кипящей в столице.Это было после революции 1905 года (по знаменитому слову Троцкого «генеральная репетиция» настоящего 1917 года), во времена подлинного Кровавого воскресенья и загадочного отца Гапона , черносотенцев и страшного Охрана . Москва была одним из центров политических репрессий, повстанческого движения и борьбы с повстанцами. Место, где солдаты застрелили десятки мирных демонстрантов, распевающих гимны перед дворцом, и где они провели недели, соскребая с крыш части тела последнего великого князя.

При всей их опасности и тяжелом труде (Маяковские зарабатывали на жизнь изготовлением деревянных украшений и росписью пасхальных яиц), это могли быть пьянящие времена, и в преклонном возрасте четырнадцати лет Владимир вступил в партию большевиков, наиболее скрытную и избирательную из радикальных группы. Созданные по типу какой-то секты иезуитов, большевики состояли из множества замечательных активистов и мыслителей, работавших под всевозможными вымышленными именами и быстро меняющимися именами, чтобы быть на шаг впереди тайной полиции.Был Богданов философ и ученый, веривший в вечную молодость путем переливания крови, любезный интеллигент Николай Бухарин , искусствовед и будущий «нарком просвещения» Луначарский , грозный дуэт Каменев и Зиновьев , обреченный молодой Свердлов , будущий шпион Малиновский , крестьянский сын Рыков и Железный Феликс польский дворянин из рода Дзержинских .Это всего лишь несколько примеров из жизни десятков старых большевиков, как их называли, одних из лучших умов их или любого поколения. И среди них был также пьяный сын сапожника, грабитель банков и несостоявшийся священник Иосиф Бесарионис дзе Джугашвили, который впоследствии убил почти каждого из них и миллионы других. Но мы придем к этому, всему свое время. Большевиков тогда возглавлял динамовец, которым был Владимир Ильич Ульянов, более известный под военным псевдонимом Ленин .

Весь загоревшись юношеским задором, Маяковский с наслаждением выходил на пикеты, на тайные собрания и верфи, распространял брошюры и проповедовал революцию. В истинно заговорщической манере он назвал себя Товарищ Константин . За свои усилия и компанию, которую он составлял, его сначала выгнали из школы, а затем арестовали как подозреваемого, неуклюжего, высматривающего банду грабителей (сборщиков средств раннего большевистского движения).В тюрьме за его способность к болтовне и подстрекательству заключенных к созданию союзов он был приговорен к одиночному заключению в печально известной жестокой Бутырской тюрьме. Там он написал свои первые стихи, которые были изъяты тюремными надзирателями (ведет к отдаленной возможности, они существуют где-то в каком-то полицейском досье, как пуля Рембо или письма Дерзкого Джека).

После освобождения и, возможно, наказанный мрачным взглядом тайной полиции, он направил свои силы на живопись и попал под крыло художественного гения Давида Бурлюка.Его наставником, которого сейчас странно и несправедливо упускают из виду, был загадочный, но харизматичный персонаж в стиле Зелига, появляющийся в самом сердце некоторых из лучших ранних моментов современного искусства. Он сыграл решающую роль в коллективе Zveno и печально известной выставке Бубновый валет . Он сотрудничал с Blue Rider в Германии, способствовал развитию талантов Малевича и Татлина и вдохновил целое художественное движение в Японии. С такой руководящей фигурой Маяковский нашел голос в форме эгоизма настолько экстравагантным, что он стал веселым и милым.Он стал с дерзостью циркового зазывалы представляться «легендарным поэтом Маяковским», хотя тот был совершенно неизвестен, и продолжал говорить о себе в третьем лице. Своему любимому себе автор посвящает эти строки своего предисловия. Следуя примеру Бурлюка, что кратчайший путь к успеху лежит через тактику шока и трепета (Бурлюк часто вызывал общественное неодобрение тем, что носил серьги и женские туфли), Маяковский надел лимонный плащ и раскрасил лицо.Он начал декламировать стихи на углах улиц, говоря на настоящей речи улиц, а не на высокопарном классическом или «высоком» русском языке академий.

Естественно, возмущение было тем, что он искал, и возмущением, которое он получил. Его первый поэтический сборник под скромным названием «Я» («вонзающий кинжал отчаянных слов / в набухшую мякоть неба») был зарезан или проигнорирован критиками. Его первая пьеса « Владимир Маяковский. Трагедия » была встречена насмешливым смехом, освистыванием и тухлыми овощами.Несколько рецензентов усомнились в его здравомыслии. Они мало обращали внимания на основные моменты, которые даже сейчас выделяют его как исключительный творческий талант, как Лорка, у которого есть глаз на волшебство в обыденном. В то время как видение Лорки было в первую очередь связано с иконографией Андалусии и сельской Испании, его видение было городской Россией, будь то изображение, подобное фигуре, играющей ноктюрны на флейте из водосточной трубы, или такой пылающий пассаж, как: «Это моя душа / пучки измельченного туча / в выжженном небе / над ржавым крестом колокольни!»

Они и не подозревали, что это было смелое донкихотское предприятие, а его высокомерие было тонкой броней.Позже, когда события сокрушительно продемонстрировали, они увидят, насколько хрупким был поэт. Подсказки уже есть в этих интригующих ранних произведениях, посмотрите сквозь бахвальство и восклицательные знаки (а Маяковский поэт-лауреат восклицательного знака) ясно; подзаголовок Трагедия , темы детоубийства и предположение в The Backbone Flute что пулевое отверстие означало бы его конец, тот факт, что ему поклоняются нимфы в его пьесе, но он хочет только положить шею на железнодорожные пути .В нем была печаль, которую не могла скрыть никакая гордость мира, как признавала его позднее потерянная любовь Лиля Брик : «Было бесчисленное количество людей, которые были преданы ему и любили его. Но все это было для него лишь каплей в море. В его душе жил ненасытный вор. Он чувствовал, что необходимо, чтобы его читали люди, которые его не читали, чтобы его услышала публика, которая осталась в стороне, и чтобы его любила женщина, которая его не любила.Делать было нечего».

Будучи единственным сыном вдовы, Маяковский избежал ужасов Великой войны, несмотря на то, что проявил желание скорейшей смерти, пытаясь записаться на военную службу. На втором году конфликта он познакомился с потрясающей актрисой, писательницей и режиссером Лилей, старшей сестрой его тогдашней подруги Эльзы, которая должна была стать неизменной любовью и душевной болью его жизни (а также через Родченко одной из икон века – см. ниже). Ее муж, редактор Осип Брик , пригласил поэта на вечер, на котором ослепил их чтением своего последнего произведения.Хотя между ними быстро закрутился страстный роман (Осип охотно изображал из себя рогоносца и явно был влюблен в поэта: «Как ты мог отказать такому человеку?»), Бирк так и не ответил полностью на свое увлечение, по крайней мере, к его удовлетворению («Я не люблю крикливых людей»). В то время как у него было бы еще много отношений (дочь с эмигранткой Элли Джонс, а также свидания с аристократической красавицей Татьяной Яковлевой и актрисой Вероникой Полонской), Маяковский писал о любви не как о чем-то чудесном, а как об суть этого, став центральной музой его письма, фокусом его любви, гнева и тоски и предметом самой последней строки, которую он напишет.

Примерно в то же время Маяковский начал встречаться и вдохновляться некоторыми ведущими литературными деятелями того времени, а именно писателем Максимом Горьким и будущим лауреатом Нобелевской премии Борисом Пастернаком ( Доктор Живаго славы). Пастернак видел в упрямом молодом поэте следы гениальности, но и нечто более темное: «Передо мной сидел красивый молодой человек с мрачным выражением лица, переполненный смертоносным и непрестанным умом. Голос у него был как у певца псалмов, а кулаки как у борца.Своего рода сочетание мифического героя и испанского тореадора… Это была хорошо вылепленная художником поэзия, надменная, демоническая, и в то же время поэзия, чья судьба была предрешена, безгранично потеряна, почти вопиющая о помощи».

Через своего наставника Бурлюка Маяковский познакомился с любопытными зуамистами поэтами Хлебниковым и Крученых , которые с особой точностью выдумывали свои языки — голоса богов, звезд, птиц и выдумывали видения будущего ( прототип интернета, эскалаторов, небоскребов).Вместе с ними он составил манифест русских футуристов, который должен был представить их всех широкой публике. Черпая вдохновение из блестяще-пламенных прокламаций нулевого года Маринетти и его итальянских соратников («Огонь на полки библиотеки! Направьте каналы, чтобы затопить подвалы музеев! Подрывайте фундамент почтенных городов!» ), русский ответ был одинаково едким в своем гневе по отношению к прошлому и культурному истеблишменту, а также в его противоположной защите скорости, динамизма и действия.Он назывался «Пощечина общественному вкусу» и стал той искрой, которая зажгла художественную пороховую бочку. Как и его итальянский аналог, он заслуживает того, чтобы прочитать его полностью, чтобы оценить, насколько чертовски захватывающим должно было быть время; Падут цари, рушатся империи, по всему миру вспыхнет электричество, люди будут летать, бросать вызов смерти, вечно записывая звуки и образы, голоса и перформансы, транслировать послания и голоса через океаны, по всему миру и в космос за считанные секунды. Все, что угодно казалось бы возможным.

«Читателям грядущего века.

Мы одни дух времени. Через нас судьба проносится в искусство мира.

Прошлое слишком фиксировано. Академия и Пушкин менее понятны, чем иероглифы.

Сбросить Пушкина, Достоевского, Толстого и т.д. и т.п. за борт Корабля Современности.

Тот, кто не выбросит из головы свою первую любовь, никогда не узнает следующую.

Кто станет тратить свою страсть на ароматную низость Бальмонта? Должно ли это быть воплощением мужественной души наших юных дней?

Кто бесхребетно побоялся бы оторвать от столового могучего Брюсова бумажный панцирь? Или из него вырывается новый век славы?

Вытрите руки, испачканные хламом, написанным бесчисленными Леонидами Андреевыми.

Всем этим Максимам Горьким, Крупиным, Блокам, Сологубам, Ремизовам, Аверченко, Чорным, Кузьминым, Буниным и т. д. нужна только сонная усадьба у реки. Такова награда, которую заслуживают торговцы.

С вершин небоскребов мы смотрим на их ничтожность!

Требуем святости прав поэтов:

»¢ Значительно расширить словарный запас поэта с помощью целого языка новых слов
»¢ Удержать жгучую ненависть к языку, закрепленному до их времени.
»¢ С ужасом снять с их гордого чела погребальные лавры дешевой славы, которые вы сплели из банных веников.
»¢ Твердо стоять на скале слова «мы» среди моря ропота и возмущения.

И если на мгновение в наших строках еще обитает ваш «здравый смысл» и «хороший вкус», то эти самые строки уже загружены, впервые в истории, грядущей грозой, когда красота языка будет окончательно освободить».

Писатели часто сочиняют манифесты в углах баров и на чердаках, опьяненные вином, смертью или славой, большинство из них стучатся о включении в элиту, но некоторые искренне борются с уколами, искренне продвигая дела вперед.Это динамическая сила в искусстве. Недовольство Маяковского и со здравым смыслом и общественным вкусом заключалось в том, что это вещи, в которых нет ничего общего и общественного. Вместо этого они были культурным диктатом (выражение, которое станет гораздо более распространенным), навязанным и информируемым старыми курильщиками трубок и снобами в роскошных гостиных и лекционных залах. В отместку Маяковский и его товарищи-выскочки осквернили бы их храмы и мощи. Ставят себя варварами у ворот.Роль каждого радикального артиста, от поэтов-модитов до панков, состоит в том, чтобы нападать на всех, кроме преступников поколения их родителей. Что может быть быстрее к величию, чем убить нескольких гигантов?

Как и большинство лозунгов, манифест имел мало прямых последствий. Что он действительно сделал, так это придал некоторую структуру тому, что уже складывалось, имя некрещеной форме. Это была четкая грань на песке между тем, что было и всегда было (цари, крепостные), и тем, что могло бы быть.А Маяковский и компания сигнализировали бы молодежи своего поколения, что вы либо с нами, либо с ними. По стечению обстоятельств, замыслу, действию бога или дьявола он возвестил об одном из самых богатых периодов, когда-либо виденных в искусстве. Вместо задрапированных золотом икон «Богоматерь Курская» или «Неупиваемая Чаша» неомистик Казимир Малевич создаст свои черные иконы пустоты. Вместо фантазий о аптечке Василия Блаженного и суровых бастионов Кремля Владимир Татлин построил свою Башню из спиральной стали с вращающимися камерами, громкоговорителями, облачными проекциями и вращающимися по орбите биоморфными летательными аппаратами.Вместо хныкающих придворных портретов богатых лордов и дам Марк Шагал нарисовал свой крестьянский мир грез с плавающими любовниками, играющими на скрипке козами и танцующими раввинами.

Но прежде чем мы забегаем вперед, было небольшое дело русской революции и неминуемый крах Священной Российской империи. Именно абсолютизм царя Николая и убил его. В то время как западные государства обладали определенной степенью демократии и представительства, которые действовали как клапаны давления для общественного гнева во время Великой войны, царь последовательно блокировал и обходил любые попытки сделать это в России. (возможно, в частном порядке мстит за убийство своего отца или просто размяк и сгнил от тщеславия).Таким образом, когда Запад решил бросить целое поколение молодых людей в молотилку Великой войны, последствия, хотя и катастрофические, были в значительной степени недостаточны для того, чтобы свергнуть истеблишмент. Другими словами, ублюдки выжили. В России все пошло иначе. Царь, взяв на себя личное командование своими передовыми армиями, нес на себе всю вину, когда они подвергались резне за резней. В конце концов все развалилось, дезертирство достигло масштабов эпидемии, солдаты расстреляли офицеров, приказавших им верную бойню, были созданы рабочие советы, и каждый приказ обсуждался и голосовался.Просвещенные русские войска кричали над нейтральной полосой своим австро-германским противникам, чтобы они не стреляли в своих «братьев-пролетариев». С позором на фронте и придворными развратами дома (его царица, по слухам, устраивала оргии с целителем/придворным советником/антихристом Григорием Распутиным), царский ореол поскользнулся в глазах полуфеодального народа, почти поклонявшегося он и его предки как земные святые. Почувствовав сейсмическую перемену, клика князей жертвенно убила Распутина, преодолев его предполагаемые дьявольские силы, отравив, стреляя, нанося удары ножом, избивая, кастрируя и, наконец, бросая его сквозь лед в замерзшую реку Неву.Было слишком поздно для таких образных уступок (вдобавок к тому факту, что Распутин поклялся наложить проклятие на династию Романовых, если его убьют). Монархия рухнула, буржуазное правительство захватило страну, о которой не было и речи, и к тому времени, когда Ленин-изгнанник прибыл поездом, его грозный союзник Лев Троцкий (глава Петроградского Совета рабочих советов) создал условия для их прихода к власти несколько месяцев спустя.

Как и его товарищи-большевики, Маяковский ликовал.Их день настал. Давно обещанная диктатура пролетариата, которую пророчил Маркс, наконец наступила. Оказаться в центре таких судьбоносных событий на пике юности, должно быть, было опьяняющим опытом, и Маяковский с удовольствием направлял свою энергию. Предыдущие годы он лихорадочно писал и публично занимался политикой на рабочих митингах и в интеллигентских кругах. Именно в это время он написал то, что часто называют его шедевром, Облако в штанах спонтанно на обратной стороне сигаретных пачек и спичечных коробков.Можно привести такие былины, как Пьяная лодка или Мост или Листья травы , нет ничего подобного, это лабиринт как отпечаток пальца, одновременно микрокосм и макрокосм мира Маяковского. В нем есть его фирменное язвительное тщеславие и реплики критикам («Славьте меня! / Великие мне не ровня! / На всем, что сделано, / Я штампую слово «ничто») наряду с более сюрреалистичным хвастовством (« Ты свою любовь играешь на скрипке… Но можешь ли ты вывернуться наизнанку, как я, / И стать двумя губами целиком?).Он утверждает, что сам Иисус ловит каждое его слово. Политически – защита бедняков («Мужчины, мятые, как простыни в больницах/ И женщины, избитые, как заезженные пословицы), призывы к оружию («Выньте руки из карманов, странники/ Поднимите бомбу, нож или камень») и завитки хвастовства («Мы творцы с горящими гимнами / К гулу мельниц и лабораторий»). Он берет свою душу и растирает ее, чтобы сделать красное знамя. Удар двенадцать полночи падает, как голова с гильотины.Есть галлюцинаторные иллюзии; канделябры смеются и издеваются, окна тают, «Боги перемалывают города в пустые поля». Выставляя его начитанность перед лицом критиков, считавших его неотесанным плебсом, имеются аллюзии на Бабеля, Гёте, Заратустру, Наполеона. И всегда есть чувство разбитого сердца, красиво, неповторимо переданное, поэт, стоящий под дождем и тоскующий: «В часовне сердца хор загорелся!»

Демонстрируя работу, он набрался смелости посетить дачу Максима Горького (выдающегося литературного деятеля того времени и товарища-большевика), который признал в нем большой талант, но увидел в молодом человеке сторону, которая его беспокоила.Во время своего визита Маяковский метался между драматизмом и срывом, он был гораздо более чувствительным, чем можно было предположить по его резкому, тщательно культивируемому поэтическому образу скинхеда. Как и Пастернак до него, Горький чувствовал в нем кого-то, кому уготовано мимолетное величие, а в конечном счете тревожная, даже обреченная жизнь.

Эти опасения были отброшены в сторону в революционной суматохе советского захвата власти. За несколько месяцев Маяковский прошел путь от раздачи брошюр на замерзающих верфях и бульварах до того, что случайно оказался в центре величайшего политического переворота со времен Французской революции.Судьбоносно переехав в Петроград (ныне Санкт-Петербург) для работы над чертежами в автомобильном техникуме, Маяковский с головой ушел в революцию. Он шел к докам и гремел стихами и призывами к матросам, он неустанно работал в Смольном институте, кабине захвата. «Октябрь — моя революция», — сказал он однажды, учитывая, что матросы-социалисты маршировали по Зимнему дворцу, скандируя его лозунг: «Смейтесь над ананасами и перепелами / Ваше время вышло, буржуазия!» это разумная оценка.

Легко оглядываясь назад, увидеть все это как какое-то приключение Boys Own , но тогда шансы большевиков на успех казались ничтожно малыми. Новый режим был окружен врагами снаружи и внутри. Официально они все еще находились в состоянии войны с Германией, Австро-Венгрией и Турцией. Каждая капиталистическая нация была заинтересована в уничтожении зарождающегося государства, учитывая, что оно подавало плохой пример их собственному все более воинственному рабочему классу. Разношерстная команда монархистов, антисемитов, казаков и царских генералов вновь собралась в Белую армию, захватив территории бывшей империи и участвуя в многочисленных непрерывных боях с новой Красной армией Троцкого.К этому добавлялось странное присутствие мародерствующего Чешского легиона, чьи войска застряли в России и, стремясь вернуться домой через Америку, сражались в бою со всеми и всеми, а также с крестьянско-анархистской армией Махно и целым рядом партизан-националистов. . Зная, что провал означает, что все они будут повешены (включая Маяковского), большевики безжалостно сожгли все мосты к прошлому, казнив пленного царя и всю его семью, дав понять, что это не просто акт революционного театра.Скорее, это был вопрос жизни и смерти.

Пока другие кровоточили руки, Маяковский занимался делом агитации и пропаганды. В течение трех лет он работал над плакатами для телеграфной компании (РОСТА), которые стали настолько узнаваемы и распространены, что стали широко известны как окна Роста. Используя его навыки карикатуриста, они приняли форму гигантских сатирических карикатур, высмеивающих белых, бизнесменов и промышленников, которые выглядели так, как будто они вырвались из газет на улицы.Это была еще одна грань эклектичного подхода поэта. Как и у Одена, его послание принимало различные формы; комиксы, декламации, лозунги, лачуги, значки, эпопеи и даже рекламные джинглы. И помимо восхваления своей музы Лилии, своих самовосхвалений и соблазнительных размышлений о мире, он использовал эти методы, чтобы петь серенады «рабочей республике» и помогать создавать искусство, которое будет направлять и отражать этот дивный новый мир. Он станет ее поэтом-лауреатом. Однако у одного человека были другие идеи.

Первый товарищ Ленин не был бочкой смеха. Он попал в мир подрывной деятельности после того, как царь приказал повесить своего старшего любимого брата Алексея за участие в неудачном покушении. Вот аскет, чье представление о досуге состояло в том, чтобы изучать право и пожирать умопомрачительные книги Чернышевского , человека, для которого сон на гвоздях был удовольствием. Создавая какое-то жизнеспособное общество из послевоенного хаоса, Ленин не слишком увлекался более яркими проявлениями перемен.Он ругал тех, кто раскрасил деревья за окном его кабинета в разноцветные цвета. Он раскритиковал тех, кто пытался представить свободную любовь как революционную деятельность. Он согласился с Троцким, который отверг Башню Татлина («дискуссионные залы не должны меняться») и принудительно закрыл свою студию. Это был человек, мечтавший о стратегиях и тактиках. Некоторое указание на образ мышления этого человека проявляется в его красноречивом заявлении о музыке: «Я не могу слушать музыку очень часто. Это действует на мои нервы. Хочется говорить милые, глупые вещи и гладить по головкам людей, которые, живя в грязном аду, могут творить такую ​​красоту.По голове нынче никого не погладишь, руку откусят. Их надо бить по голове, бить нещадно, хотя в идеале мы против всякого насилия над людьми. Хм, это чертовски сложная задача. Вскоре он обратил свой взор на Маяковского. «Почему мы тратим бумагу в это время дефицита на его стихи?» — заявил вождь помощнику, смиренно отдавая ему должное публично («Я не поклонник его поэтического таланта… но что касается политики, то ручаюсь за ее абсолютную правильность»).Когда поэт анонимно сочинил эпопею «150 000 000», в которой (в пророчестве холодной войны) советский великан избивает великана Вудро Вильсона (тогдашнего президента США), Ленин заклеймил его создателя как слабоумного и пометил таких людей как «пригодный для помолвки». Этот односторонний конфликт был неизбежен, учитывая, что один был эксцентричным свободным духом, а другой обладал самым доктринерским умом. В действительности их социализмы были очень разными вещами. Для поэта это было опьянение переменами и возможностями, внезапным кармическим насилием даже после столетий тяжелого труда, созданием нового уровня человечества, одержимого достижениями и решимостью, больше, чем у Маркса.Он пил и мечтал о невозможном, в то время как бюрократы медленно заполняли свои файлы.

Когда Троцкий разглагольствовал, разделял и рассеивал белые силы по железной дороге, посылая их в безнадежные погони по пустошам, стало ясно, что новое государство каким-то образом, в отличие от старых Коммун, выжило. С отвращением ко всему высоколобому Маяковский приступил к созданию нового пролетарского искусства, в котором художнику отводилась существенная роль воспитателя, вдохновителя и подстрекателя, в котором художник видел себя не отчужденным, а одним из просвещенных масс. , «наши новые души, сияющие, как дуги уличных фонарей.Он написал стихи, в которых Иисус вернулся как коммунист ( «Pro Eto» ), чтобы дать кротким землю, как он обещал. Другие, которые были в форме обсуждения с воображаемыми армиями искусств или налоговым инспектором. Само искусство было бы освобождено из своей могилы в музее и вылилось бы на улицы, чтобы обогатить и взаимодействовать с реальной жизнью, доступной для всех, а не просто льстить богатым покровителям прошлого. Будучи футуристом, он писал песни о любви для механического века, признавая призраков в машине, рев гоночного автомобиля и самолета чудесным волнующим звуком евангелия.Он писал самопровозглашенные марши и памятники в стихах. В его сознании действие было всем, и к черту созерцание, «дворцы и цветы сирени». Эгоизм остался. «Само небо задрожит, услышав наш марш», — пообещал он. Другому стихотворению для развлечения достаточно только названия; «Необычайное приключение, случившееся с Владимиром Маяковским в деревне летом».

Расцвет его таланта совпал с тем, что только что освободилась должность величайшего из ныне живущих русских поэтов.Недавно безвременно скончались два великих поэта русского Серебряного века; поэт-ацемист (Николай Гумилев) был зашит, в первую очередь за пренебрежение к красным и кавалерийскому прошлому, и расстрелян как контрреволюционер, а гениальный (Александр Блок (первоначально приветствовавший революцию — сравнивая красных с апостолами, хотя и двусмысленно в своей ошеломляющей травле Ватикана «12″) умер в состоянии голода и уныния в разоренной зимней Москве. Если эти потери никогда не могли быть восполнены, Маяковский, тем не менее, приблизился и далеко превзошел его привлекательность за пределами литературных салонов. .Он постоянно гастролировал по малоизвестным сельсоветам, коллективам и фабрикам, читая, по словам Джона Бергера, «словно матрос кричит в мегафон другому кораблю в бурном море». Вместе с театральным новатором Всеволодом Мейехольдом и Малевичем он создал постоянно меняющуюся пьесу Мистерия-буфф с актерским составом эскимосов, демонов, машинистов и священников. Он написал «Летучий пролетарий », утопическую раннюю научно-фантастическую работу (своего рода советские «Джетсоны») с лазерами, роботами и небесными сражениями.Он продюсировал серию популярных фильмов (в основном экранизации Джека Лондона , мало что сохранилось) и работал с великим композитором Шостаковичем . Он отважился отправиться за границу в качестве своего рода культурного посла, смешавшись с кубистами и Диего Ривьерой , посетив похороны Пруста , проведя день в техасской тюрьме, сочиняя стихи о Бруклинском мосту, осуждая Французскую Ривьеру, призывая Эйфелева башня покинуть декадентский Париж и отправиться с ним в Москву, где ей самое место, и влюбиться, всегда безнадежно влюбляться.Вместе с различными группами, соперничающими за то, чтобы направить душу новой культуры (Серапионовы братья, Пролеткульт, конструктивисты, сторонники превосходства, лучисты и т. д.), он сформировал Левый фронт искусств (ЛЕФ), новаторский журнал прогрессивной мысли, который он в соавторстве с талантливым дизайнером/фотографом Родченко. Наконец, когда Ленин, заболевший от пули убийцы в шею и бесчисленных последовательных ударов, умер преждевременно, воодушевляющая дань Маяковскому В.И. Ленин («Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!») сделал его имя нарицательным.

И все же в этот самый момент победы все начало рушиться. Его бурные отношения с Бриком и множеством других начали подталкивать его от простой меланхолии к психическому заболеванию или, по крайней мере, к недееспособности. Возвещая успехи революции, в которую он так много вложил, ряд событий (предательства кронштадтских матросов и махновских крестьян, кулаки и голод, процветающие фарцовщики ленинского НЭПа) пробуждали в нем осознание что так называемая рабочая республика не была чем-то подобным, а просто безжалостной кликой, правящей лишь символическим именем народа.С возрастающим отвращением он обзывал бюрократов и государственных служащих нового порядка «подхалимами» и «комитетскими наркоманами». Слишком эксцентричный и индивидуалистический, чтобы быть откровенным пропагандистом, он быстро становился для нового режима скорее опасным, чем активом. Когда последнее завещание Ленина было подавлено, революция была обречена. Новый бог потерпел неудачу и вскоре, как только Яго Сталин натравил своих противников и союзников друг на друга, проявит себя как дьявол. Маяковский, всегда любивший образ жесткого человека и иконографию рабочего, поначалу приветствовал диктатора.Томясь за границей, он написал ностальгическое «Назад домой», в котором от любовных размышлений перешел к желанию, чтобы «комиссар/ с декретом/ склонился над мыслью о времени… Я хочу / заводской комитет / сомкнуть / уста мои / когда работа сделана». За то, чтобы «перо было наравне / со штыком» и «Сталин / доносил свое Политбюро / донесения / о стихах в творении / как он о / о выплавке стали». Это был своего рода советский патриотизм, который, как и всякий патриотизм, был ложным убежищем.

Никто не знает, пришло ли к нему резкое осознание сразу или постепенно. Принятие того, что все, ради чего он работал, мечта, которую он считал осуществленной, превратилась в кошмар, от которого уже не проснуться. В прошлом придворные шуты были маяками правды в безумии двора и он обращался к шутовству, цирковым трюкам, пантомиме и, прежде всего, сатире. Он выпустил пьесу «Клоп » в 1928 году, в которой искусно разозлил партийных альпинистов и оппортунистов, нажившихся за прошедшие годы.Два года спустя он последовал за ним с Баня , в которой машины времени используются для ускорения бесконечных партийных конференций, а гость из будущего потрясен современной Россией. Оба разлетелись, как свинцовые шарики. Почувствовав, в какую сторону дуют официальные ветры, зрители отказались смеяться или аплодировать, что было смертным приговором в театральных терминах. Оба вскоре были запрещены. Стало ясно, что будущее принадлежит не своенравным страстным новаторам вроде Маяковского, а мошенникам и доносчикам вроде Демьяна Бедного (антимаяковского, применявшего методы последнего для вирши, на службе эшафота, а не эмансипации).Теперь требовалась школа (не)мысли социалистического реализма; дети, сидящие на коленях у дяди Джо, и улыбающиеся воображаемые крестьяне, блаженно рубящие поля воображаемой пшеницы. Это должно было быть проведено в жизнь под дулом пистолета.

По официальным каналам будущее Маяковского явно было неверным. Его обличали в печати преступления «формализма» и даже намеки на «троцкизм», по большому счету бессмысленные, но зловещие обвинения. В ответ он обрушился с критикой на «жуликов», «снобов» и «корыстолюбивых негодяев» в оппозиции и отверг стандартный агитпроп, который ему было поручено разработать.Он отрицал членство в партии, утверждал, что ведет собственную борьбу, и заявил, что его пути с партией давно разошлись. Он начал работать над цирковым спектаклем «Москва горит» , посвященным революции 1905 года с клоунами, трапециями и пони, но отложил ее, когда на него обрушился согласованный критический натиск. Его осудили профсоюзы, которые обвинили его в том, что он одновременно интеллектуал и член низшего класса. Его критиковали за оппозицию таким великим патриотам, как Пушкин (крепко завладел национализм «социализма в одной стране»).Друзья и соратники избегали его и преднамеренно изолировали, что было первым шагом к гибели. Правительственные ведомства проинформировали против него, и тайная полиция установила за ним наблюдение. Студенты стали часто посещать его чтения, которые освистывали и кричали, а он отвечал в ярости, но почти бессвязно, так как ненадолго попал в больницу с нервным истощением. Теперь, когда его LEF больше не существует, он неохотно сдался и присоединился к официальному союзу RAPP , который, по сути, проникал в брюхо того самого зверя, который его поносил.Там все, что он сказал, будет препарировано и подвергнуто цензуре. В случае осторожности со своими желаниями комитет буквально заткнет рот.

Когда он осознал последствия, а его личная жизнь барахталась, та темная сторона, которую признавали и Пастернак, и Горький, и Брик, взяла верх. Он публично возмущался резкой рецензией в «Правде » на Баня и злился на «гончих, лающих» ему в горло.»Не берите в голову. Все равно уже поздно», — заключил он. Менее чем через неделю он взял пистолет и выстрелил себе в сердце, умерев на руках своей подруги Вероники Полонской, которая нашла его истекающим кровью. Ему было 36.

Ранее он писал: «Над пропастью протянул я душу, как канат, / И, жонглируя, словами шатаюсь вверху». И он, наконец, поскользнулся. Предсмертная записка, которую он оставил (любезно извиняющуюся и самоуничижительную, без обычных обвинений и взаимных обвинений в таких сообщениях), была его последней большой работой.Он умоляет своих друзей, семью и товарищей не волноваться, не сплетничать и не спекулировать («мертвые ненавидят такие вещи»), отговаривает от самоубийства и умоляет их о прощении («не думайте обо мне как о слабоумном»). В записке есть поэтика, он говорит об отрывании пальцев, как лепестков маргаритки, задается вопросом о своем месте в Млечном Пути и отрицает, что хочет разбудить своих близких по телеграмме своими темными ночными мыслями. Наиболее известно его высказывание о том, что «любовная лодка жизни / потерпела кораблекрушение в ежедневной рутинной работе / Мы с тобой расстались / Не нужно оплакивать / взаимные обиды / беды / и печали.Он заканчивается словами: «Другого выхода для меня нет. Лили, люби меня».

Несмотря на недавние гонения, он был любим народом России. 30 000 человек пришли посмотреть на его похоронную процессию (созданную Татлиным), 150 000 человек прошли мимо его тела на поминках. Чиновники режима до сих пор травили его в могиле. В своем некрологе «Правда » слизняк Бедный бушевал: «Чудовище… это ужасное письмо… я не могу объяснить его иначе как каким-то внезапным психическим срывом… болезненным кризисом личного опыта, острым психозом.Несмотря на его мольбы, РАПП осудил его последний поступок.

В той или иной степени его друзья и семья питали подозрения относительно его смерти и причастности государства. Его дочь Патрисия Томпсон убеждена, что его убили, а самоубийство сфабриковали, Бурлюк считал, что ему поставили ультиматум, от которого он не мог отказаться, а Пастернак считал, что его просто заставили раздувать свой талант, пока он не лопнул. Как бы то ни было, режим Сталина не собирался оставлять его в покое.Почувствовав свою популярность в массах и убедившись, что он благополучно нем и обезврежен в земле, он был официально реабилитирован. Сталин провозгласил его «величайшим поэтом эпохи», словно это была некая торговая марка, переименовал Триумфальную площадь в Москве в площадь Маяковского, дал ему станцию ​​Московского метрополитена и переименовал в его честь город, в котором он родился, Багдади. Диктатор включил его книги в программу обязательного чтения, похоронил его рядом с телом Гоголя и приказал, чтобы «равнодушие к его творчеству было преступлением.По словам Пастернака, его «ввели насильно, как картошку при Екатерине Великой». Это была его вторая смерть. Он не имел к этому никакого отношения».

Возведенный в нежелательную роль святого в коммунистической церкви, призрак Маяковского должен был стать свидетелем того, как его наследие было украдено теми, кто свел его в могилу. Это как если бы иконоборец напророчил, что его будут использовать как икону, и поэтому сжег себя. «Мне уже поставлен памятник по званию, — писал он однажды, — я бы взорвал эту чертову штуковину динамитом / Так сильно я ненавижу всякую мертвечину / Так я обожаю всякую жизнь!» И вместе с этим кощунством пришли большие волны государственного террора против друзей и товарищей умершего поэта, до такой степени, что практически каждый, кто прожил подобную жизнь (будучи старым большевиком, откровенным богемным или только что побывавшим за границей) становился мишенью.Маяковский умер до показательных процессов, Большого террора и репрессий, Голодомора. Быть сатириком в сталинской России было практически смертным приговором. Словом, Маяковский умер раньше, чем надо было его убить.

Фраза Потерянное поколение теперь ассоциируется с Хемингуэем , Ф Скоттом и Зельдой Фитцджеральд , Шервудом Андерсоном , теми сыновьями и дочерьми состоятельной Америки, которые сбежали в Европу или напились до смерти, сошли с ума или вышибли себе мозги вместо того, чтобы возглавлять рекламные агентства или обедать в Хэмптоне.На самом деле, существует любое количество потерянных поколений (мы можем быть посреди одного из них прямо сейчас). Поколение Маяковского имеет одну из самых больших или, вернее, самых трагических претензий на нежеланный титул. Рассмотрим выпуск 1917 года, лучшие молодые умы России-матушки. На первом Союзе советских писателей среди делегатов царил всеобщий восторг. «Когда мы встретимся в следующий раз, мы будем обитать в рабочем раю», — провозгласил Илья Эренбург. Но с каждой встречей число их постепенно сокращалось, светлая молодежь исчезала, и только угрюмому, сейфу, трусливому и макиавеллистскому оставалось оставаться, как мертвых душ из Гоголя искусственно сочиняющих числа, призраков. та прогулка.

Допускались только худшие в своем роде, доносчики и те, кто восхвалял Сталина как «инженера душ», писал былины о буровом строительстве или производстве пшеницы, льстил и переделывал историю под официальную догму. Атмосфера паранойи в сталинской России была такова, что самого признака художественного блеска часто было достаточно, чтобы гарантировать личное забвение. Своего рода негативная меритократия. Когда их заметили, возникала знакомая картина; «Правда » даст плохую рецензию, первый шаг в ад, прежде чем государство развернет всю свою теневую индустрию психопатов, палачей с медицинским образованием и сотрудников госбезопасности.

Перекличка мрачная.

Были замучены и расстреляны поэты Лившиц , Буданцев и Корнилов , все близкие друзья Маяковского (некоторые подписанты его манифестов). Поэтесса Ольга Берггольц , беременная вдова Корнилова, неоднократно пиналась в живот, пока у нее не случился выкидыш. Пильняк ( Сказка о неугасшей луне ) и Тарасов-Родионов ( Шоколад ) просто заставили исчезнуть.Точно так же полумистический звукопоэт Хармс был увезен глухой ночью в халате и больше никогда не виден, а безвестный, но ослепительный Введенский , пораженный дизентерией, был сброшен с лагерного поезда в пустыня. Мандельштам подписал себе смертный приговор одним стихотворением.

Одна из худших судеб была уготована Мейерхольду, героическому театральному деятелю, работавшему рука об руку с Маяковским над его пьесами. Несмотря на свои преклонные годы, он был арестован за то, что был «слишком авангардным», и несколько месяцев подвергался пыткам, прежде чем был расстрелян.Его жена, красивая актриса Зинаида Райх , была найдена зарезанной в их квартире, с многократными ножевыми ранениями и вырезанными глазами. Когда известный поэт-символист («Грузинский Бодлер») Паоло Иашвили был вынужден осудить своих друзей по коллективу «Синие Рога» (опять-таки союзники Маяковского), вместо этого он пошел прямо на тбилисское собрание Союза писателей и взорвал свой мозги. С отголосками судьбы Маяковского Союз вынес ходатайство о том, что это акт предательства.Кармический постскриптум состоит в том, что писатель Фадеев ( Разгром ), возглавлявший Союз писателей и доносивший, травивший и подвергавший цензуре коллег-писателей, покончил с собой, пуская пулю в грудь, как их предыдущая жертва Маяковский. Даже эти акты великого личного предательства и пирровой справедливости были каплями в море среди миллионов, прошедших через ГУЛАГ, лагеря смерти и Лубянку (факты, которые сейчас часто замалчиваются, когда Путин заигрывает с наследием дяди Джо).

При каждой диктатуре существуют системы покровительства и доноса, но также и любопытный произвол власти, посредством которого диктатор решает судьбы по прихоти. Сталин (поэт в молодости ведь) мнил себя чем-то вроде художника и проявлял личный интерес, играя в кошки-мышки с ведущими фигурами, оправдывая одних за большие проступки и распиная других за незначительные. В этом и есть суть власти, иррациональное дарование благословений и проклятий, неустойчивый компас благосклонности тирана.Пастернак, предположительно занимавший первое место в списке нежелательных лиц режима, учитывая его диссидентские убеждения и контакты, был спасен буквально рукой Сталина. «Не трогайте этого обитателя облаков», — написал он, когда его имя появилось в списке смертников. «Оставь этого юродивого в покое» на другом. Точно так же относились и к писателю-сатирику Зощенко , когда ему было запрещено зарабатывать на жизнь писательством, и он боролся за жизнь почти в нищете. Благодаря заступничеству Максима Горького, Замятин автору шедевра Мы антиутопической лобовой атаки на советскую систему (и оказавшей огромное влияние на Оруэлла s 1984 ) было позволено выскользнуть из России в жизнь эмигранта-эмигранта, как и наставник Маякосского Бурлюк. Анне Ахматовой было суждено остаться, официально объявленная сталинским культурным бульдогом Ждановым «полушлюхой-полумонахиней», ее книги были запрещены, ее сын сослан в Сибирь, и все же она выжила, чтобы кристаллизовать душевную боль того времени в мастерское произведение (особенно «Реквием») и помощь в воспитании нового поколения русских писателей (, Бродский, и др.). Благодаря слепому везению, упорству и доброте немногих такая же высокая фигура Шаламов каким-то образом пережила карцеры, концлагеря и шахты, чтобы принести миру душераздирающий свидетельство-шедевр Колымские рассказы .

И все же, если канонизация Маяковского в советский пантеон была его второй смертью, должно было быть своего рода воскрешение. В 1913 году поэт построил капсулу времени в виде стихотворения под названием «Во весь голос» (повторяющееся название). Отрывок из него адресован специально нам, в далеком будущем,

«Уважаемые товарищи потомки!
Роясь в окаменевшем дерьме этих дней
Исследуя сумрак нашего времени,
ты,
возможно,
спросишь и обо мне… изношенный грош доходит до нумизмата,
, не так, как до тебя доходит свет мертвых звезд.

Мой стих трудом разорвет горную цепь лет,
и явится…»

Это трогательный момент, не только потому, что это голос по существу из могилы, но и потому, что он прав, он дошел до нас, каким бы неясным он ни был в сегодняшнем культурном сознании, он все же доходит до нас, вопреки смерти и проклятие сталинского покровительства. Маяковский жив, в смысле потомков. Есть несколько примеров этого. Одним из них является его поэтическое влияние, которое распространилось не в Европе, а в США.Америка, возможно, была построена на мифе о меритократии, а не на русском мифе о равенстве, но в обоих был определенный динамизм, и Маяковский посмертно нашел там аудиторию. И , Аллен Гинзберг, , и , Фрэнк О’Хара, , были в прямом и переносном смысле влюблены в грузинскую грубость («Мое сердце трепещет! Я стою в ванне / плачу. Мать, мать / кто я? Если он / просто вернется один раз / и поцелует меня в лицо / его грубая расческа / мой висок, он пульсирует! тогда я могу одеться / я думаю, и ходить по улицам », — пел О’Хара в 54-м).

Ведь именно на родной земле душа Маяковского будет по-настоящему украдена. Когда в конце пятидесятых годов в Москве был установлен памятник Маяковскому, молодые писатели-диссиденты, которые долгое время подвергались цензуре и оскорблениям со стороны официальных сил и которые распространяли свои запрещенные произведения как самиздат, собрались на месте, чтобы читать. Своенравный бунтарь снова стал центром и почетным членом подполья. Он существует до сих пор, хотя практически все остальные распались или выброшены на свалку истории.Именно Маяковский, а не Ленин или Сталин, не царь и даже не Советский Союз жил, живет и будет жить снова.


ОБ АВТОРЕ
Дарран Андерсон убил Лору Палмер.

Впервые опубликовано в журнале 3:AM Magazine: воскресенье, 19 апреля 2009 г.

Два знаковых русских поэта, диван, который они делили, и я ‹ Литературный центр

Ниже фотография моего сына, рассматривающего семейный фотоальбом Анны Ахматовой в ее квартире, ставшей музеем, в Петербурге, 4 июля 2014 года.Чучело обезьяны Анны сидит позади него на кушетке, которую Владимир Маяковский использовал всякий раз, когда ночевал там, в доме на Фонтанке. По словам доцента, Маяковскому ростом 6 футов 2 дюйма пришлось бы снять подушки подлокотников. Осип Мандельштам тоже иногда ночевал на этой кушетке, но ему не нужно было снимать подушки, чтобы удобно спать у Анны Ахматовой. Его вдова, Надежда Мандельштам, всегда возражала против описания его как крошечной «бездомной птицы». Ося был широкоплечий, среднего роста, настаивала она.

В верхнем левом углу Пушкин смотрит вниз с той же гравюры, которая обитала в доме моего детства — сначала в Москве, а затем в Майами-Бич, упакованном в наши сумки, когда я приехал с мамой и бабушкой в ​​1979 году. Во многих советских еврейских домах , это изображение заменяло иконы или портреты Ленина и предков-раввинов. Если бы самопровозглашенное дитя Африки могло стать отцом русской литературы… Так пошло начало силлогизма, ставшего непрозрачным в Южной Флориде, у которой было свое сложное отношение к потомкам африканских рабов.

Моя книга как кушетка Ахматовой. Я подумал, что если и Маяковский, и Мандельштам могут спать на одном предмете мебели, то мои стихи смогут занять место между моими переводами обоих поэтов, столь радикально разных по темпераменту, стилю и мировоззрению. Надежда Мандельштам описывает, как ее муж подружился с Маяковским в Петербурге, но они расстались из-за того, что «не принято было, чтобы поэты соперничающих школ общались друг с другом». Маяковский был ярким русским экстравертом, который служил советскому режиму плакатами и поэзией до тех пор, пока не смог больше приглушать свою лирическую энергию.Мандельштам был утонченным еврейским интровертом, поэтически бросившим вызов режиму и убитым им. В статье 1922 года «Литературная Москва» Мандельштам пишет (в переводе Кларенса Брауна):

Маяковский работает над элементарной и огромной проблемой «поэзии для всех, а не для избранных». Конечно, расширение базы поэзии происходит за счет ее интенсивности, ее содержания, ее поэтической культуры. Замечательно осведомленный о богатстве и сложности мировой поэзии, Маяковский, устанавливая свою «поэзию для всех», должен был отвернуться от всего непонятного, т.е.е. все, что предполагало у слушателя малейшее поэтическое образование. Но обращаться в поэзии к совершенно неподготовленной к поэзии публике — такое же неблагодарное дело, как сидеть на гвозде. […] Но Маяковский пишет стихи и очень культурные стихи: изящный песенно-плясовой человек, строфы которого распадаются на тяжеловесные антитезы, насыщены гиперболическими метафорами и выдержаны в монотонных акцентных строках. Маяковскому совершенно незачем обеднять себя.

Акмеист Мандельштам — во многом неоклассик, а Маяковский — футурист, вопрошающий в одном из своих стихотворений: «Что толку перестраивать Нотр-Дам?» Но в стихотворении Мандельштама об этом соборе выясняется, что Нотр-Дам так и не был закончен.«Прошлое еще даже не родилось», — заявляет он в «Слове и культуре» (1921). И там, где Маяковский вдохновляется отбросами, человеческими и иными, современного городского пейзажа, Мандельштам находит то же самое, когда смотрит на позднесредневекового парижского поэта-преступника Франсуа Вийона. Моя собственная работа временно скрепляет все это несохнущим раствором высокого и низкого: писания и телевидение, духи и мертвые письма, жалкие чувства и возвышенные обломки. Моя поэзия колеблется между интроверсией и энергией, сомнением и бравадой, между этим якобы «для всех» миром и мрачными руинами поэтической истории — и все это в попытке спасти то, что можно спасти в обоих.

Все относительно и родственно, родительно и порождающе. Мы с женой-гаитянкой затащили нашего франкоговорящего бруклинского мальчика в этот музей поэтов на Фонтанке, но именно он затащил меня обратно в Россию, потому что хотел познакомиться с моим отцом. Наш сын — наша самая большая работа. Эта книга является дополнением. Он уже читает меня как книгу. Это на тот случай, если он когда-нибудь заинтересуется сносками.

–В. Винокур

Золотой луч меда, вылитого из бутылки

Золотой луч меда лился из бутылки
Такой густой и медленный, что хозяйка дома успела прошептать:
—Здесь, в печальной Тавриде, куда судьба нас забросила,
Нам никогда не скучно — сказала она и оглянулась через плечо.

Повсюду обряды Вакха, как будто в мире только
Стражи и гончие, — ходишь и никого не видишь.
Дни мирно катятся, как тяжелые бочки.
Далекие голоса в избе — не понять, не ответить.

После чая мы вышли в большой коричневый сад,
Темные занавески на окнах, как ресницы.
Мы прошли мимо белых колонн, чтобы увидеть виноградник,
Его сонные холмы, мокрые от стеклянного воздуха.

Я сказал: Виноградные лозы процветают в этой древней битве,
Всадники с растрепанными волосами атакуют холмы кудрявыми рядами.
Наука Эллады среди камней Тавриды,
Высокородных золотых гектаров, ржавеющих в этих бороздах.

Пока в белой комнате тишина крутится в колесе,
Пахнет уксусом, краской, свежим вином из погреба.
Помнишь ли, дома, в Греции, любимая всеми жена —
Не Елена, а другая — сколько она ткала?

Золотое руно, где ты тогда, золотое руно?
Весь его путь был осыпан грохотом волн,
Затопив свой корабль и его побитые морем паруса,
Одиссей вернулся, полный времени и пространства.

– Осип Мандельштам, 1917

НЕОБЫЧНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ, ПРОИЗОШЕДШЕЕ С ВЛАДИМИРОМ МАЯКОВСКИМ ОДНИМ ЛЕТОМ НА ДАЧЕ

Закат роился в ста сорока солнцах,
когда лето переходило в июль;
была жара,
купальная жара —
все это происходило на даче.
Склоны Пушкино горбатые
с Акуловой горой,
и ниже холма-
была деревня
корка кривых крыш.
За деревней —
была дыра,
и в ту дыру, наверное,
солнце каждый раз садилось,
так верно, медленно.
Но еще раз
завтра
затопить мир
солнце взойдет алое.
И день за днём
это самое
начало
меня
бесить.
И однажды я так разъярился,
что все померкло от страха,
Я крикнул солнцу в упор:
«Иди сюда!
Хватит слоняться без дела в этой дыре!
Я кричал на солнце:
«Старый тунеядец!
обласканная облаками ты,
пока здесь — зима, лето,
сижу и рисую эти агитационные плакаты.
Я крикнул солнцу:
«Ну, погоди!
Слушай сюда, златобровый,
вместо
бесцельно сидеть,
пройди,
чаю со мной!»
Что я наделал!
Я мертв!
Идет ко мне
по доброй воле,
само солнце,
широким сияющим шагом,
шагает по полю.
Не хочу показывать, что я напуган,
Я бреду назад, небрежно.
Его глаза теперь в саду,
в окнах,
дверях,
сквозь щели, он пришел,
навалился, солнечная масса,
налился;
и с глубоким вздохом
он сказал басом:
«Я отгоняю огонь
впервые с момента сотворения.
Ты звал меня?
Сварите чай,
поэт, разложите варенье, говорю!
Слезы на глазах —
сошел с ума от жары,
но я показал ему
к самовару и сказал:
«Ну тогда садись, ты
светило!»
Черт меня заставил, мою спесь разгреб,
На него так накричать, —
растерялся,
Сидел на углу скамейки,
испугался — из огня да в полымя!
Но, от солнца, странное сияние
струилось,—
и формальности
забыты,
Сижу, болтаю
со светилом вольно.
Я говорю об этом,
о том,
как меня заживо съели плакаты,
но солнце говорит:
«Ладно,
не горюй,
смотри на вещи попроще!
Возьми меня, ты думаешь, что
легко
так сиять?
Давай, попробуй!—
Ты двигаешься по небу —
так как двигаться ты должен,
ты двигаешься — и высвети свои чертовы глаза!
Мы так болтали, пока не стемнело,
до ночи, то есть.
Для чего здесь была тьма?
Мы были знакомы друг с другом,
легко, бесплатно.
И вскоре, так как дружба никогда не тает,
Я хлопаю его от души по спине.
И солнце мне то же:
«Я и ты, товарищ,
хорошая пара!
Выйдем, поэт,
давай рассвет
и споем
перед этим серым месивом мира.
Я изолью свое солнечное сердце,
, а ты — свое,
в стихах».
Стена теней,
Тюрьма ночей
Пал под двуствольными солнцами.
Шум лучей и стихов —
свети все, что у тебя есть!
А если он устанет,
и захочет ночь отдыха,
тупая соня,
вот когда я
сияю изо всех сил —
и день снова звенит.
светить всегда,
светить везде,
до конца дней,
светить —
к черту и обратно!
Вот вам мой девиз —
мой лозунг и солнца!

– Владимир Маяковский, 1920

ГЕРАСИМОВЫХ

Это была не моя деревня:
сахар и яичный желток, жидкое солнце.
земляника бисерная
на нитке травка.

Бревенчатый дом сотни
лет, его древесина срублена топорами
после осеннего дождя, чтобы запечатать зерно
и оставить до весны,
не мое,

рыба размером с ладонь, которую я поймал в пруду
мальчиком, мое последнее лето в России,
засолили и нанизали на крыльцо
сушить на солнце, не мое,

не тогда и не сейчас, тосты за меня и за маму
и за мою жену и за детей, которые у нас должны быть.

Прошлое — близкое и далекое — ничего не теряет
в нежной красоте того, что не мне
терять. Здесь за секунды рождается память,
срубленных топорами, чтобы запечатать зерно от
влаги всего, что принадлежит мне.

Не моя деревня. Я одержимый.

– Вал Винокур

________________________________

От Родительный падеж : Оригинальные стихи, Переводы Осипа Мандельштама и Владимира Маяковского Вал Винокура.Используется с разрешения Poets & Traitors Press. Авторские права и авторские права на перевод 2019 принадлежат Валу Винокуру.

Владимир Владимирович Маяковский Стихи — Стихи Владимира Владимировича Маяковского

Ударять Заголовок Дата Добавлена

1

Она любит меня — не любит.
Своими руками я беру

Скрипку рвали на части, умоляя,
А потом расплакалась
Так по-детски,
Этот Барабан больше не выдержал,

Некоторые слова.
Тяжело, как удар.
«Отдавайте кесарю кесарево, а Богу — божье».

я сошью себе черные штаны
из бархата моего голоса.
И с трех метров заката желтая кофточка.

Думаешь, малярия вызывает у меня бред?

Это случилось.

Твои мысли,
мечтает о размягченном мозгу,
как перекормленный лакей на засаленном диване,
с кровавыми лохмотьями моего сердца я снова буду насмехаться;

7.Слушать!

★ ★

★ ★

★ ★

★ ★

★ ★

Слушать,
если горят звезды
значит — кому-то это нужно.
Значит — кто-то хочет, чтобы они были,

8. Лиличка

★ ★

★ ★

★ ★

★ ★

★ ★

Табачный дым поглотил воздух.
Комната
— глава в аду Крученых.
Запомнить —

Вы перешли, как говорится, в другие миры.
Пустота…
Лети, прокладывая себе путь в звездное сомненье.

10. Можешь ли ты?

★ ★

★ ★

★ ★

★ ★

★ ★

Я быстро размазал карту ежедневного
С разбрызгиванием краски одним быстрым движением
У меня выставлено на подносе желе

Название статьи (используйте стиль: название статьи)

%PDF-1.5 % 1 0 объект >>>]/ON[72 0 R]/Порядок[]/RBGroups[]>>/OCGs[72 0 R 139 0 R]>>/Страницы 2 0 R/Тип/Каталог>> эндообъект 138 0 объект >/Шрифт>>>/Поля 143 0 R>> эндообъект 71 0 объект >поток приложение/pdf

  • IEEE
  • Название статьи (стиль использования: название статьи)
  • 2018-07-17T16:26:41+08:00Microsoft® Word 20102018-08-14T12:25:10+02:002018-08-14T12:25:10+02:00Microsoft® Word 2010uuid:c422c2f2-3938-4e5e- 8f06-ff201f2aa7f5uuid:775f35d8-ffa2-4074-80ac-13a2e3b407f7 конечный поток эндообъект 2 0 объект > эндообъект 3 0 объект >/MediaBox[0 0 595.

    admin

    Добавить комментарий

    Ваш адрес email не будет опубликован.