Марина цветаева отношения с сыном: Короткая жизнь и яркая судьба сына Марины Цветаевой

Содержание

Короткая жизнь и яркая судьба сына Марины Цветаевой

Георгий Эфрон – не просто «сын поэта Марины Цветаевой», а самостоятельное явление в отечественной культуре. Проживший ничтожно мало, не успевший оставить после себя запланированных произведений, не совершивший каких-либо иных подвигов, он тем не менее пользуется неизменным вниманием историков и литературоведов, а также обычных любителей книг – тех, кто любит хороший слог и нетривиальные суждения о жизни.

Георгий родился 1 февраля 1925 года, в полдень, в воскресенье. Для родителей – Марины Цветаевой и Сергея Эфрона – это был долгожданный, вымечтанный сын, третий ребенок супругов (младшая дочь Цветаевой Ирина умерла в Москве в 1920 году).

Цветаева с дочерью Ариадной (Алей)

Отец, Сергей Эфрон, отмечал: «Моего ничего нет… Вылитый Марин Цветаев!» С самого рождения мальчик получил от матери имя Мур, которое так и закрепилось за ним. Мур – это было и слово, «родственное» ее собственному имени, и отсылка к любимому Э.Т. Гофману с его незавершенным романом Kater Murr, или «Житейские воззрения кота Мурра с присовокуплением макулатурных листов с биографией капельмейстера Иоганнеса Крейслера».

К. Родзевич

Не обошлось без некоторых скандальных слухов – молва приписывала отцовство Константину Родзевичу, с которым Цветаева некоторое время находилась в близких отношениях. Тем не менее сам Родзевич никогда не признавал себя отцом Мура, а Цветаева однозначно давала понять, что Георгий – сын ее мужа Сергея.

Ко времени рождения младшего Эфрона семья жила в эмиграции в Чехии, куда переехала после гражданской войны на родине. Тем не менее уже осенью 1925 года Марина с детьми – Ариадной и маленьким Муром переезжает из Праги в Париж, где Мур проведет свое детство и сформируется как личность. Отец остался на некоторое время в Чехии, где работал в университете.

М. Цветаева с сыном

Мур рос белокурым «херувимчиком» — пухленьким мальчиком с высоким лбом и выразительными синими глазами. Цветаева обожала сына – это отмечали все, кому доводилось общаться с их семьей. В ее дневниках записям о сыне, о его занятиях, склонностях, привязанностях, уделено огромное количество страниц. «Острый, но трезвый ум», «Читает и рисует – неподвижно – часами». Мур рано начал читать и писать, в совершенстве знал оба языка – родной и французский. Его сестра Ариадна в воспоминаниях отмечала его одаренность, «критический и аналитический ум». По ее словам, Георгий был «прост и искренен, как мама».

Георгий Эфрон

Возможно, именно большое сходство между Цветаевой и ее сыном породило такую глубокую привязанность, доходящую до преклонения. Сам же мальчик держался с матерью скорее сдержанно, друзья отмечали порой холодность и резкость Мура по отношению к матери. Он обращался к ней по имени – «Марина Ивановна» и так же называл ее в разговоре – что не выглядело неестественно, в кругу знакомых признавали, что слово «мама» от него вызывало бы куда больший диссонанс.

Мур (Г.С. Эфрон)

Мур, как и его сестра Ариадна, с детства вел дневники, но большинство из них были утеряны. Сохранились записи, в которых 16-летний Георгий признается, что избегает общения, потому что хочет быть интересным людям не как «сын Марины Ивановны, а как сам «Георгий Сергеевич». Отец в жизни мальчика занимал мало места, они месяцами не виделись, из-за возникшей холодности в отношениях между Цветаевой и Ариадной сестра так же отдалилась, занятая своей жизнью, – поэтому настоящей семьей можно было назвать только их двоих – Марину и ее Мура.

Отец – С.Я. Эфрон

Когда Муру исполнилось 14, он впервые приехал на родину его родителей, которая теперь носила название СССР. Цветаева долго не могла принять это решение, но все же поехала – за мужем, который вел свои дела с советскими силовыми структурами, отчего в Париже, в эмигрантской среде, к Эфронам возникло неоднозначное, неопределенное отношение. Все это Мур чувствовал отчетливо, с проницательностью подростка и с восприятием умного, начитанного, думающего человека.

Мур в школе

В дневниках он упоминает о своей неспособности быстро устанавливать крепкие дружеские связи – держась отчужденно, не допуская к сокровенным мыслям и переживаниям никого, ни родных, ни приятелей. Мура постоянно преследовало состояние «распада, разлада», вызванное как переездами, так и внутрисемейными проблемами – отношения между Цветаевой и ее мужем все детство Георгия оставались сложными. Одним из немногих близких Муру друзей был Вадим Сикорский, «Валя», в будущем – поэт, прозаик и переводчик. Именно ему и его семье довелось принять Георгия в Елабуге, в страшный день самоубийства его матери, которое произошло, когда Муру было шестнадцать.

Вадим Сикорский, друг Мура

После похорон Цветаевой Мура отправили сначала в Чистопольский дом-интернат, а затем, после недолгого пребывания в Москве, в эвакуацию в Ташкент. Следующие годы оказались наполнены постоянным недоеданием, неустроенностью быта, неопределенностью дальнейшей судьбы. Отец был расстрелян, сестра находилась под арестом, родственники – далеко. Жизнь Георгия скрашивали знакомства с литераторами и поэтами – прежде всего с Ахматовой, с которой он на некоторое время сблизился и о которой с большим уважением отзывался в дневнике, – и редкие письма, которые наряду с деньгами присылали тетя Лили (Елизавета Яковлевна Эфрон) и гражданский муж сестры Муля (Самуил Давидович Гуревич).

С.Д. Гуревич и Е.Я. Эфрон

В 1943 году Муру удалось приехать в Москву, поступить в литературный институт. К сочинительству он испытывал стремление с детства – начиная писать романы на русском и французском языках. Но учеба в литинституте не предоставляла отсрочки от армии, и окончив первый курс, Георгий Эфрон был призван на службу. Как сын репрессированного, Мур служил сначала в штрафбатальоне, отмечая в письмах родным, что чувствует себя подавленно от среды, от вечной брани, от обсуждения тюремной жизни. В июле 1944 года, уже принимая участие в боевых действиях на первом Белорусском фронте, Георгий Эфрон получил тяжелое ранение под Оршей, после чего точных сведений о его судьбе нет. По всей видимости, он умер от полученных ранений и был похоронен в братской могиле – такая могила есть между деревнями Друйкой и Струневщиной, но место его смерти и захоронения считается неизвестным.

«На лоб вся надежда» – писала о сыне Марина Цветаева, и невозможно точно сказать, сбылась ли эта надежда или же ей помешал хаос и неопределенность сначала эмигрантской среды, потом возвращенческой неустроенности, репрессий, потом войны. На долю Георгия Эфрона за 19 лет его жизни выпало больше боли и трагедии, чем принимают на себя герои художественных произведений, бесчисленное количество которых прочитал и еще мог бы, возможно, написать он сам. Судьба Мура заслуживает звания «несложившейся», но тем не менее свое собственное место в русской культуре он успел заслужить – не просто как сын Марины Ивановны, а как отдельная личность, чей взгляд на свое время и свое окружение нельзя переоценить.

Источник: Культурология.РФ

Читайте также:
«…Зачем моему ребенку – такая судьбина?». Об Ариадне Эфрон


Мифы и догадки при свете фактов. К новым материалам о Марине Цветаевой

 

  1. ПОЭТ И СЕМЬЯ

Прошел год после выхода в свет «Дневников» Георгия Эфрона. Что они вызывают к серьезному разговору, стало ясно сразу. В моем случае – к разговору о Марине Цветаевой, а не о нем самом. Потому что за себя говорит сам Мур (так домашние называли Георгия). За себя, каким он был, каким, взрослея и меняясь, он тем не менее оставался в 1940 – 1943 годы. И комментарии здесь излишни, и хотя бы в память о его матери стоит от них воздержаться. А как бы он преобразился (если предположить такую перспективу), проживи он дольше, можно – с той или иной долей вероятности – только гадать, а это занятие способно увлечь далеко не каждого. Во всяком случае, меня оно не увлекает.

Вообще стоит, думаю, прояснить вопрос нашего отношения к эпистолярному, очерковому, дневниковому наследию членов цветаевской семьи и ее окружения. Будут ли это «Записки добровольца» или рассказы Сергея Эфрона, его малоизвестные письма к сестрам и матери, будет ли это переписка Анастасии Цветаевой с Ариадной Эфрон или том из серии «Неизданное» – «Семья: история в письмах», будут ли это письма, а теперь вот и «Дневники» Георгия Эфрона, – все эти (и многие другие) тексты, как и стоящие за ними люди, вызывают сегодня такой интерес и такое внимание главным образом потому, что они связаны с именем Марины Цветаевой. И нет здесь никакого умаления личностей этих людей, их судеб и их дел. Это просто факт, вполне естественный и очевидный, и его надо, по-моему, зафиксировав, принять.

Что и делает, к примеру, Елена Коркина, когда в предисловии к «Запискам добровольца» пишет: «Задача предисловия – представить читателю автора, и чем портрет его разностороннее, тем больше оснований для читательского доверия к книге. Потому начнем с главного и определяющего: Сергей Эфрон – избранник и спутник жизни Марины Цветаевой»

. И только вслед за этим будет вкратце рассказано о семье Эфронов-Дурново, о революционно-террористической деятельности родителей, о трагической гибели матери и брата, обо всем том, что сформировало личность Сергея Яковлевича и во многом предопределило его судьбу, которую в чем-то вольно, а в чем-то вынужденно разделила с ним его жена. И предпринято издание, предложена книга тысячам читателей в силу этого «главного и определяющего» обстоятельства: все, связанное с Мариной Цветаевой, все, добавляющее еще один и всегда

не лишний штрих к ее портрету, обречено на большую, не ограниченную номинальным тиражом книги, аудиторию. Другими словами, без цветаевского фона и сопровождения (а в книгу включены еще и стихотворения Цветаевой, обращенные к мужу) литературно-публицистическое наследие Сергея Эфрона осталось бы малозамеченным, осталось бы внутри своего времени, на страницах старых эмигрантских журналов и, даже опубликованное теперь по каким-то соображениям отдельной книжкой, вряд ли вызвало бы сколько-нибудь заинтересованную читательскую реакцию.

По существу, так же обстоит дело и с «Дневниками» Георгия Эфрона. Что и констатируют в предисловии издатели – Елена Коркина и Вероника Лосская: «Дневники Георгия Эфрона в первую очередь привлекут к себе внимание потому, что он был сыном Марины Цветаевой и в последние два года ее жизни единственным и самым близким свидетелем и участником ее повседневного существования»3

. А также, добавим от себя очевидное, – ее добровольного ухода из жизни. Далее авторы предисловия совершенно справедливо скажут о двух других причинах ценности этого свидетельства времени, человеческой психологии и судьбы. Но и первой достаточно было бы для публикации «Дневников» и чрезвычайно интенсивного к ним интереса. Собственно, ею, этой причиной, и обусловлено, как и в случае с «Записками добровольца», само издание книги. И именно этой стороной я и ограничусь, не без оснований считая, что сын своим не подлежащим сомнению свидетельством вносит в сложившийся в нынешнем восприятии образ матери, в ее предсмертие, в посмертную ее судьбу весьма существенные если не коррективы, то, во всяком случае, уточнения и добавления. Задавшись же целью выявить и осмыслить именно их, то есть переориентировать эгоцентрический этот документ на другого человека, сделать центром внимания мать (Цветаеву), а не сына (Мура), я позволю себе воздержаться от сколько-нибудь развернутых и аргументированных ответов на напрашивающиеся вопросы о том, вызывает ли автор дневников наше сочувствие (вызывает, разумеется), дает ли он основания для негодования и, с позволения сказать, оторопи (разумеется, дает). Тем более воздержусь, что этим вопросам, касающимся личности Георгия Эфрона, посвящены опубликованные по свежему следу издания статьи и рецензии.

Замечу только, что постановочно-точная позиция двух вышеназванных предисловий если не исключение, то никак и не общепризнанное правило. К сожалению, нередко в разговорах и записях о семейно-близком окружении Марины Цветаевой – о людях, которым выпала редчайшая привилегия (осознанная ими или нет) сопричастности ее жизни и столь же редкостное счастье (трудное и обычно не ценимое) повседневной близости к гению, о людях, чьи имена увековечились этой близостью, – превалирует отстаивание исключительности всех и каждого чуть ли не в ущерб самой Цветаевой, чуть ли не в ревниво-соревновательном сопоставлении.

Приведу только один пример: именины Анастасии Цветаевой, отмечаемые в Борисоглебском Доме Марины Цветаевой. Попала на них два года назад и долго еще не смогу забыть пародийно-жалких усилий организаторов этого вечера, направленных на то, чтобы утвердить Анастасию Ивановну в образе великого и мудрого духовного пастыря, некоего собирателя и целителя заблудших и страждущих, в образе смиренной христианки (в отличие, разумеется, от старшей сестры), достойной чуть ли не церковной канонизации.

Словом, суета сует и всяческая суета…

 

  1. ПОЭТ И ТОЛПА

Вернемся, однако, к «Дневникам» Георгия Эфрона. Но прежде чем заняться непосредственно ими, обратим внимание на кричащий разнобой мнений относительно сегодняшнего цветаеведения, и сделаем это для того, чтобы в самых беглых чертах показать, на какую почву лег невольный сыновний «комментарий» к судьбе матери.

Вот мнение Дмитрия Быкова, вынесенное в подзаголовок его статьи и потом развернутое в самом ее тексте: «Никогда еще – кроме разве последних двух лет земного существования – не было Цветаевой так плохо, как сейчас. Никогда. Во-первых, подавляющее большинство публикаций так или иначе посвящено особенностям цветаевской сексуальной ориентации. Видимо, ни в каком другом качестве поэт сегодня не способен заинтересовать широкую аудиторию…». И еще один упрек бросает Д. Быков, на сей раз тем, «кто утверждает, что Цветаева была плохой матерью». Ибо «мать, вырастившая такого ребенка (речь идет об Ариадне Эфрон. – Т. Г.), не знает себе равных».

А вот прямо противоположное мнение Маргариты Духаниной: «Не надо обладать особой наблюдательностью, чтобы заметить: и у литературоведов, и у читателей существует настоящий культ Цветаевой и увлечение ее творчеством почти всегда переходит в увлечение личностью поэта <…> Но ведь земной, жизненный путь любого человека не обходится без проб и ошибок, и нельзя возводить этот путь в абсолют – обстоятельство, в случае с Цветаевой чаще всего неучитываемое. Благими намерениями и усилиями многочисленных цветаеведов личность Цветаевой превращена в «благоуханную легенду»<…> Традицию эту заложили близкие – А. С. Эфрон, А. И. Цветаева; их субъективизм абсолютно понятен и по-человечески симпатичен. Но почему и зачем «благоуханные легенды» создают историки и филологи, претендующие на некую долю объективности и беспристрастия?»

Такая вот амплитуда колебаний… И прямо непонятно, что с нею делать. Особенно с «благоуханной легендой». Попробую все же разобраться.

И постараюсь не быть категоричной, не стану, например, утверждать, что никто не «возводит в абсолют» жизнь, поэзию и сам образ Марины Цветаевой. Может быть, кто-нибудь так и поступает. Но это никак не Анна Саакянц, не Виктория Швейцер, не Ирма Кудрова, не Елена Коркина, не Ирина Шевеленко, а между тем здесь перечислены имена самых, пожалуй, известных и авторитетных цветаеведов. Но для М. Духаниной дело, думаю, не в именах и не в частных случаях (хотя она и выражает свое несогласие с концепцией книги В. Швейцер «Быт и бытие Марины Цветаевой»): у нее есть своя путеводная мысль, своя нравственная (высоконравственная?) установка, которую она стремится привить всем вообще «историкам и филологам». А именно – она ратует за то, чтобы к Цветаевой (равно как и к другим гениям) подходили, как к «любому человеку», не делали бы для нее исключения как для некоего «небожителя». Но, напротив, найдя какой-нибудь «порок» (нечто «черное») не списывали бы его на счет особого внутреннего устройства Поэта, а публично пригвоздили бы ее к позорному столбу.

Не знаю, как Духаниной, а мне в связи с этим требованием вспоминаются бессмертные слова Пушкина: «Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок – не так, как вы, – иначе». И вспоминаются эти пушкинские слова тем настойчивее, что Цветаева, в своем неиссякаемом желании быть понятой, оставила нам во множестве «исповеди и записи».

Но, судя по всему, автору новомирской статьи такие аналогии в голову не приходили, иначе она не закончила бы свои размышления нижеследующим выразительным пассажем: «Конечно, каждый пишущий (и вообще творческий) человек (это в связи с Цветаевой – «каждый пишущий и вообще творческий человек»? – Т. Г.) волен выбирать сам (но если речь все-таки о Поэтах, а не о каждом-всяком, то как быть с тютчевским «Поэт всесилен, как стихия, / Не властен лишь в себе самом», то есть выбирать-то как раз не волен. – Т. Г.) орфеем ли ему быть, а потом уже – человеком или наоборот («Честнее с головой Орфеевой – менады!», чем такая постановка вопроса. – Т. Г.). И в нашем праве решать, будем ли мы относиться к Поэтам как к небожителям, которым все и всегда дозволено, или все-таки как к прежде всего людям. Нам безумно дорого то, что дарует их голос (разве что без-умно. – Т. Г.). Но часто мы не помним, какой монетой (? – Т. Г.) бывает оплачен их выбор. И может быть, если мы, именно мы (ничем не обеспеченная настойчивость: почему, собственно, именно мы, и кто это <мы>, и почему такой эксперимент предпринимается именно в связи с Цветаевой? – Т. Г.), не скажем однажды, что великие законы мира (Божьи и человеческие) все-таки одинаковы для всех, поэты так и будут платить – собственной искалеченной жизнью».

М. Духанина решительно отказывается, как мы видим, понимать, что «собственной искалеченной жизнью» (порой и не только собственной), а не какой-нибудь другой «монетой» платят поэты за то «безумно для нас дорогое», «что дарует их голос», и если «мы» – это любящие и понимающие поэзию, если «именно мы» – это люди, черпающие в поэзии незаменимую духовную пищу, то, вознамерившись напоминать поэтам расхожие нравственные истины и законы, мы вполне заслужим, полагаю, горький цветаевский упрек: «лизатели сливок». Имею, впрочем, основания думать, что духанинское «мы» совсем другое…

Вообще же – за полной несостоятельностью благостных нравоучений, обращенных в статье к великим Поэтам, нравоучений, которые никак не пристали, по-моему, «историкам и филологам», а разве что обывателям, – на них как-то даже неловко возражать.

Вместо этого стоит представить себе Лермонтова, например, читающего эту новомирскую статью.

Лермонтова, который в свои пятнадцать лет знал уже, как властен великий искус творчества, как победительно распоряжается он поэтом, уводя его на путь «страстей», «заблуждений», «дикого волненья» и «грешных песен».

Лермонтова, который в первой (1829 год) из трех своих «Молитв» («Не обвиняй меня, всесильный…») просит Бога либо не осуждать его за «грех» творчества, либо освободить от поэтического дара:

Но угаси сей чудный пламень,

Всесожигающий костер,

Преобрати мне сердце в камень,

Останови голодный взор;

От страшной жажды песнопенья

Пускай, творец, освобожусь,

Тогда на тесный путь спасенья

К тебе я снова обращусь.

 

Лермонтова, и рядом с ним Блока, который в своем обращении к Музе дал всем бывшим, настоящим и будущим «историкам и филологам» неотменимый, казалось бы, ответ на грошовые душеспасительные их наставления. Ибо Блок, как Цветаева и Лермонтов, как Пушкин и Тютчев, знал, не хуже всевозможных наставников знал «великие законы мира (Божьи и человеческие)», а кроме того и сверх того, он знал «мученье и ад», даруемые Музой, «мученье и ад», которые Поэт не променяет добровольно (точнее, своевольно) на «тесный путь спасенья», потому хотя бы, что не в его это воле:

Есть в напевах твоих сокровенных

Роковая о гибели весть.

Есть проклятье заветов священных,

Поругание счастия есть.

 

Я хотел, чтоб мы были врагами,

Так за что ж подарила мне ты

Луг с цветами и твердь со звездами –

Все проклятье своей красоты?

 

Один Гоголь попробовал променять, поверив, что такова воля Божья. И отрекся от писательства. И, отрекшись, сжег все, к тому времени написанное. И лишь затем понял, чью волю он исполнил: «Как лукавый силен! Вот он до чего меня довел». А потом стал беспричинно умирать – «тесный путь спасенья» оказался равен уходу из жизни. Обыкновенным человеком – «как все» – он стать не мог.

Забавно, однако, что Духанина считает Лермонтова своим союзником – против Цветаевой. И в подтверждение ссылается на ту же «Молитву», находя ее звеном в «круговой поруке добра» истинных поэтов. Она утверждает, что сама «Цветаева этого не делает», ибо «это разрушило бы ее концепцию: «Найдите мне поэта без Пугачева! Без Самозванца! Без корсиканца! – внутри»9. Вероятно, лермонтовского Демона (внутри!) Духаниной мало. Да и «Молитву», похоже, она прочитала по-своему и совсем не так, как написал ее юный гений.

Стоит, полагаю, ограничиться сказанным и подвести предварительный итог: статья М. Духаниной «Нецелованный крест» (к которой мне еще придется вернуться в связи с Георгием Эфроном и его «Дневниками»; собственно я и уделила ей здесь столько внимания потому, что она, будучи шире темы, заданной «Дневниками», находится все-таки внутри нее) опровергает выдвинутый в ней же тезис о том, как преувеличенно хороша сегодняшняя судьба Марины Цветаевой. Но насколько плохо Цветаевой в наши дни, она одна показать не в состоянии. Тут придется обратиться к другому «филологу».

В N 10 газеты «Аргументы и факты» (Международное издание) за 2004 год под интригующим названием «Ее спас Михалков и предал Кашпировский» помещена беседа с украинской писательницей Валерией Врублевской, женой бывшего помощника бывшего «первого секретаря украинской компартии Щербицкого». Незадолго до публикации она отметила свое 65-летие и вот теперь бойко рассуждала о том, как «черная сила» Кашпировского, который не смог ее «согнуть», наслала на нее порчу на целых шесть лет; о том, что советская власть, «хоть говорила правду о капитализме», а «миллионы людей»»бросала за решетку», ибо – «что же власть должна делать с теми, кто выступал против существующего строя?»; рассуждала и о том, что «нищие культуру не создают», и сетовала в прямой связи с этим – «у нас нет даже культуры быта…». Словом, беседа удалась на славу.

А под самый конец, как оно и водится, была припасена сенсация с подзаголовком «Тайна Цветаевой». Тут Врублевская особенно блеснула широтой своих взглядов, мудростью, а также душевной и психологической тонкостью. В связи с новой своей пьесой «Окаянные женщины» Врублевская сказала (а газета опубликовала!), «что поэту позволено то, что не разрешено обычному человеку, потому что он знает о жизни больше других. Марина Цветаева, например, вступала в интимные отношения с женщинами. Очевидно, в ее жизни был и инцест. Сын ее страшно ненавидел. Мне кажется, только изнасилованный мальчик может так ненавидеть мать. Он не называл ее мамой, только Мариной Ивановной. Когда же она повесилась, сын сказал: «Она правильно сделала. У нее не было другого выхода»».

Чем не «благоуханная легенда»?!

Впрочем, «благоуханность» такого свойства в приличном обществе принято игнорировать. И я прекрасно это знаю. Но я знаю также и то, что гнусную эту клевету прочитали и запомнили (скорее всего, поверив и даже порадовавшись: «Он мал, как мы, он мерзок, как мы!») миллионы читателей газеты, которая вопреки своему названию «фактом» сочла бессовестный оговор, а «аргументом» жеманное «мне кажется» пожилой дамы, вздыхающей о своей номенклатурной молодости и былой привлекательности (не случайно материал сопровожден фотографией Врублевской времен «пика ее славы», фотографией, сделанной на фоне теплохода «Товарищ», приятно, по всей видимости, напоминающего ей старую добрую советскую власть).

Я знаю также, что бесконечные сплетни вокруг имени Цветаевой падают на благодатную почву и в среде филологов-преподавателей. Один такой филолог (тоже немолодая уже дама), заходящая в аудиторию с лекционным курсом «Литература русского зарубежья», свое отношение к Цветаевой («безнравственная женщина») простирает так далеко, что отказывается читать курсовые и дипломные работы о ее творчестве. Такая вот высоконравственная обструкция, и о ней мне рассказывали студенты одного ереванского вуза, где заслуженная эта дама преподает уже много десятилетий. Впрочем, так ли уж велика ее вина в свете «благоуханных легенд», творимых на родине Цветаевой?

А еще я знаю (самой довелось слышать), что Роман Виктюк, который, «по слухам», дошедшим до газеты, собирался поставить «Окаянных женщин», еще в конце 1990-х годов перед многомиллионной телеаудиторией говорил, что ему необязательно точно знать и уж тем более доказывать реальность кровосмесительной связи Цветаевой с сыном, – ему, как художнику, достаточно (и, вероятно, нетрудно) предположить нечто подобное, чтобы чувствовать себя вправе поставить соответствующий спектакль. Кому же, как не ему, объединиться с Валерией Врублевской в реализации своих «художнических» прав?

А факты? Побоку факты! Ведь главное – покрасоваться в роли раскрывателя самых последних тайн (не беда, что придуманных!), щегольнуть своим всепониманием, да еще и сдобрить клевету лицемерным «поэту позволено то, что не разрешено обычному человеку». Тем более что и тебе – как почти поэту, как художнику слова или сцены – тоже немало чего будет как бы позволено.

Любопытно, однако, получается. Автор «Нецелованного креста» строг к Поэту и не предполагает для него никаких особых «дозволенностей» – пусть будет добр вести себя как все. Автор «Окаянных женщин» в отношении Поэта, по видимости, мягче и эластичнее: «он знает о жизни больше других», поэтому ему «позволено» больше, чем обычному человеку. Диаметрально разные, вроде бы, позиции. А результат один – Марине Цветаевой (поэту и человеку) от обоих прикосновений к ее судьбе нестерпимо плохо.

Потому что не стало у нас культуры публичного высказывания, этики обращения с духовными ценностями. А ведь были они – достаточно вспомнить книгу Нины Берберовой о Чайковском…

Потому что оба этих голоса – «из толпы», независимо от того, в какие идейные, религиозные, профессиональные одежды облачены их носительницы. «Толпа» и есть то самое «мы», считающее себя вправе просветить «однажды» Поэта относительно «великих законов мира (Божьих и человеческих)»,

 

 

которые он по недомыслию своему, по отсутствию подлинных и единственных нравственных ориентиров нарушает. Почерк «толпы» безошибочно узнается в приеме «обсуждения» Поэта, сплетни о нем, поучения ему, узнается и по подспудному сравнению с собой – все за него знающим и понимающим.

Разумеется, разница между двумя этими публикациями очень велика. Но и «толпа» многолика и в полярных своих проявлениях почти неузнаваема: обыденное ее сознание наделена богатой способностью к мимикрии.

Разумеется, поместившие две эти публикации издания – журнал «Новый мир» и газета «Аргументы и факты» – тоже очень разные, и спрос с первого, естественно, строже.

Разумеется, очень разную реакцию вызывают две эти публикации: между неприятием и негодованием – целая пропасть.

Пушкин, если представить его заступником Цветаевой (а как бы ей этого хотелось!), мог бы, думаю, в ответ на первую статью сказать: «Подите прочь – какое дело Поэту мирному до вас». Автора газетной клеветы, будь тот мужчиной, Пушкин вызвал бы на дуэль.

 

  1. «ЛЕВ НА ПРИВЯЗИ»

Не на дуэль, конечно, но к ответу за клевету нынешних обидчиков матери, совершенно невольно и непреднамеренно, призывает со страниц опубликованных теперь «Дневников» Георгий Эфрон. И есть в этом какая-то высшая справедливость.

Во-первых, сыну и должно защищать честь матери. И уж тем более честь такой матери, как Марина Цветаева, записавшая в самый канун возвращения в Россию (28 мая 1939 года; практически последняя по времени запись в «Сводных тетрадях») такую вот «попутную и внезапную» свою мысль: «Я своего ребенка обязана любить больше своей чести. (Честь – просто!)».

Во-вторых, несмотря на все особенности и трудности своего характера, он и при жизни, совсем еще мальчишкой, старался не давать мать в обиду, брал ее сторону в разных столкновениях и конфликтах.

Об этом свидетельствует Ариадна Эфрон, писавшая в одном из своих писем к Анастасии Цветаевой: «Я его ни в чем не осуждаю, так же как и себя не осуждаю за то, что делала и чего не делала в ранней молодости <…> Я знаю только одно, что за все то время, что мы были вместе, он не только очень любил маму, но и очень хорошо умел проявлять эту любовь. С самых ранних лет относился к ней со взрослой чуткостью, чуя ее детским своим сердцем и понимая взрослым умом <…> В спорах отца с матерью или моих с ней, вообще во время семейных конфликтов, он или становился на ее сторону, или старался успокоить ее».

И в том же письме воспроизведен эпизод, имевший место в семье цветаевских друзей Артемовых: «Однажды возник спор – что лучше, поэзия или живопись, и мама доказывала, страстно и резко, что поэт – выше всех, что поэзия выше всех существующих искусств, что это – дар Божий, наконец дошли до необитаемого острова, где (мама) «поэт все равно, без единого человека вокруг, без пера и бумаги, все равно будет писать стихи, а если не писать, то все равно говорить, бормотать, петь свои стихи, совсем один, до последнего издыхания» – а Артемова: «а художник на необитаемом острове все равно будет острым камнем по плоскому царапать свои картины» – и тут мама расплакалась и сказала: «а все равно поэт – выше!» Мур, молча и внимательно наблюдавший за всем этим, бросился с кулаками на Ар[темо]ву, крича плаксивым [детским] басом: «Дура! Не смей обижать маму!» (а потом к маме, припал к ней, обнял. Было ему что-то около семи лет…)».

Еще ценнее свидетельств сестры немногочисленные, правда, но запоминающиеся фрагменты записей самого Георгия Эфрона, из которых явствует, что свойство это – оскорбляться за мать, заступаться за нее – он не утратил и в более зрелом возрасте. Так, в дневниковой записи шестнадцатилетнего Мура (от 3 января 1941 года) читаем о склоках соседей по коммунальной квартире, где они тогда жили с Мариной Цветаевой: «Сегодня Воронцов учинил форменный скандал <…> Грозил, что напишет в домоуправление/Говорил, что мы развели грязь в кухне. Все это говорилось <…> в исключительно злобном тоне, угрожающем. Я выступал в роли умиротворителя, а после того как мать ушла из кухни, говорил Воронцову, чтобы он говорил с матерью полегче. Это самое худшее, что могло только случиться <…> Главное, что ужасно, это то, что этот Воронцов говорил исключительно резко и злобно с матерью. Моя мать представляет собой объективную ценность, и ужасно то, что ее третируют, как домохозяйку <…> И главное в том, что если бы дело касалось меня лично, то мне было бы абсолютно все равно. Но оно касается матери. Мать исключительно остро чувствует всякую несправедливость и обиду» (с. 265 – 266).

Обида за мать прозвучит и в записи от 9 мая 1941 года: «А какие сволочи наши соседи. По правде говоря, я никогда не подозревал, что могут существовать такие люди – злые дураки, особенно жена. Я их ненавижу, потому что они ненавидят мать, которая этого не заслуживает» (с. 331). Или – 18 июня: «Я страдаю за мать, я боюсь, как огня, скандалов, которые могут вспыхнуть из-за какой-нибудь не на место поставленной кастрюли» (с. 389). Или в другой связи и гораздо раньше в августе 1940 года: «Как хотелось бы для матери спокойной, налаженной жизни, чтобы она могла нормально жить <…> Главное, я беспокоюсь и горюю за нее <…> Да, я мать очень жалею. Себя тоже. Но в другом духе и гораздо меньше, чем ее» (с. 174 – 175).

Даже нескольких этих цитат (а ряд их можно было бы продолжить) из «Дневников» достаточно, чтобы опровергнуть утверждение: «Сын ее страшно ненавидел», равно как и: «Он не называл ее мамой, только Мариной Ивановной». А ведь то были главные (и единственные!) «доказательства» инцеста. Между тем вплоть до рокового дня 31 августа Георгий, даже негодуя на «непрактичность», панику, растерянность, «маразм» матери, продолжал беспокоиться за нее, насколько вообще дано было ему беспокоиться за других, даже самых близких людей: «Боюсь за мать – как она будет возвращаться по такой грязи. Когда она приедет и какие вести принесет?» (с. 533), – записал он 25 августа, дожидаясь приезда Цветаевой из Чистополя. А инициалы М. И., вместо привычного «мать» (реже «мама»), появились в его дневниках лишь после смерти Марины Ивановны.

Как видим, никакой «ненависти» не было. Была эгоистическая сосредоточенность на себе, были жалобы на непонимание матери, была зачастую глухота к ее страхам и страданиям, была грубость в отстаивании своей самостоятельности…

Но все это, увы, свойственно многим и многим юношам, в том числе и выросшим в благополучных семьях в благоприятное время. Да, в Муре в силу внешних и внутренних обстоятельств все это проявлялось с утроенной силой и сверх всякой возрастной меры. И это больно ударяло по Марине Цветаевой, которую – поверх невообразимого своего эгоизма – он, конечно же, все-таки любил.

…А еще была сосредоточенность Мура на желанной, но пока для него неосуществимой близости с женщиной, был «зов плоти», отголоски которого звучат в многочисленных, очень откровенных записях, прямо и однозначно опровергающих наветы Врублевской и иже с ней. Ибо с 18 марта 1940 года, когда эта тема впервые появляется в «Дневниках», до 26 августа 1941 года Георгий Эфрон будет снова и снова возвращаться к теме своей девственности, к больному для него и так и не разрешенному – в обозначенных временных рамках – «половому вопросу».

Он считал совершенно естественным обсуждать эту тему, и не только на страницах своего дневника или в разговорах с приятелем Митей (Дмитрий Сеземан). Мур был убежден, что вековая традиция замалчивания «физической любви» лицемерна и вредна. В этой связи его удивляло (ведь «моя мать» не какая-нибудь «рядовая мещанка», она – «культурная женщина, поэт и т.п.») и огорчало безразличие матери к его «терзаниям»: привыкший во всем встречать ее поддержку и помощь, он и здесь надеялся на нее, на ее советы, на ее заботу.

«Мне интересно, почему мать не говорит мне о половой зрелости и о стремлениях, которые появляются в связи с появлением этой зрелости» хотя она знает, что я нахожусь как раз в периоде «терзаний»всех мальчиков, – пишет пятнадцатилетний Мур. – <…> Почему не дать каких-то конкретных (пусть даже для меня и ненужных) наставлений? Почему не говорить: то-то хорошо, а то-то плохо, то следует не делать, а то можно и т.д.? И мы опять возвращаемся к старой теме: к сознательному пренебрежению и игнорированию половой жизни <…> Вполне возможно, что мать думает, что я сам научусь «делать, как надо». Да и вообще она и не думает о моем половом воспитании, и это-то очень показательно и очень плохо.

Хотите продолжить чтение? Подпишитесь на полный доступ к архиву.

дневники сына Цветаевой • Arzamas

Литература

На сайте prozhito.org выложили первую часть дневников Георгия Эфрона, сына Марины Цветаевой, более известного под домашним именем Мур: 304 записи за 1940–1941 годы. Эфрону в 1940-м было 15 лет. 

Георгий Эфрон, сын Марины Цветаевой и Сергея Эфрона, родился в Чехии, потом 13 лет провел в Париже. В Москву вместе с родителями он вернулся в 1939 году — его сестру Ариадну и отца практически сразу арестуют. Марина Цветаева покончит с собой в Елабуге, в доме, куда вместе с сыном была определена на постой. Георгий Эфрон погибнет в боях на Восточном фронте в 1944-м; ему было 19 лет.

Первые дневники Эфрона не сохранились — что-то изъяли вместе с бумагами сестры, Ариадны Эфрон, в день ее ареста. Еще одну дневниковую тетрадь, за 1942 год, у него украли в Ташкенте, а последний дневник, военный, очевидно, погиб вместе с хозяином. В РГАЛИ хранятся дневники за 1940–1941 годы, это почти 800 записей: увлеченный марксизмом юноша свободно переходит с французского на русский, а новости международной политики его явно интересуют больше, чем одноклассницы.

12 марта 1940 года

«За тонкой перегородкой глупые дочки глупой хозяйки ноют глупые романсы (боже, какая пошлятина!) и рассказывают сплетни, громко чавкая кофием. Чорт возьми! Есть дураки же на свете! Наши хозяева (хозяйка и ее две дочери) — настоящие мещане. Странно — люди живут в Советском Союзе — а советского в них ни йоты. Поют пошлятину. О марксизме не имеют ни малейшего представления. Да чорт с ними! Наплевать. Все-таки странно. Пытался с ними говорить о международном положении — ни черта не знают! Абсолютно ничего не знают. А дочери хозяйки газеты читают, в пионеротряде состоят. Младшая дочь учится на «плохо» по всем предметам. Здорово! Не понимает, этакая тварь, что по-настоящему — это вредительство! А еще поет оборонные песни. Эх, да что! Пытался ей объяснить — в ответ — ха! ха! ха! и — это не твое дело. Не переношу мещан — это самые вредоносные, тупые и консервативного духа люди. А они (дочери) все поют свои романсы. Как не могут понять, что это за колоссальная пошлятина! Пищат, да и только».

30 марта 1940 года

«Сегодня мать уехала в Москву. Теперь она каждый день ходит за едой в Дом отдыха. Унизительное положение! Что-то вроде нищенства — нужно сказать спасибо Литфонду. Сейчас читаю — вернее, перечитываю — замечательную книгу: Эрскин Колдуэлл, «Американские рассказы». Только что прочел книгу Паустовского «Колхида». Смех берет — если сравнить обе вещи. Сегодня утром написал картиночку маслом — ничего для начинающего. Послезавтра пойду в школу. Все».

9 мая 1941 года

«Примут ли завтра передачу денег для папы? Судили ли его уже? Я склонен думать, что да. А вот Эйснер тоже получил восемь лет. Это-то меня больше всего поразило, не знаю почему. Митя говорит, что он объясняет всю эту историю очень просто: все, кто арестован или сослан (папа, сестра, Нина Николаевна, Николай Андреевич, Миля, Павел Балтер, Алеша Эйснер, Павел Толстой), были как-то связаны с людьми из народного комиссариата внутренних дел, а народным комиссаром был Ежов. Когда Ежова сменил Берия, говорят, что его обличили как врага народа и всех, кто более или менее имели непосредственно с ним и комиссариатом дело, арестовали. Так как вся компания была связана с коммиссариатом только стороной, естественно, что их арестовали позднее остальных. Я же всю эту историю вовсе не объясняю — слишком много в ней фактов и торопливых выводов. А какие сволочи наши соседи. По правде говоря, я никогда не подозревал, что могут существовать такие люди — злые дураки, особенно жена. Я их ненавижу, потому что они ненавидят мать, которая этого не заслуживает. Ба! Что и говорить. Уже 9 часов. Надо сесть за зубрежку геометрии, а это наука трижды проклятая. Ну, ладно…» 

30 августа 1941 года (запись сделана за день до самоубийства Марины Цветаевой)

«Вчера к вечеру мать еще решила ехать назавтра в Чистополь. Но потом к ней пришли Н. П. Саконская и некая Ржановская, которые ей посоветовали не уезжать. Ржановская рассказала ей о том, что она слышала о возможности работы на огородном совхозе в 2 км отсюда — там платят 6 р. в день плюс хлеб, кажется. Мать ухватилась за эту перспективу, тем более что, по ее словам, комнаты в Чистополе можно найти только на окраинах, на отвратительных, грязных, далеких от центра улицах. Потом Ржановская и Саконская сказали, что „ils ne laisseront pas tomber“ мать, что они организуют среди писателей уроки французского языка и т.д. По правде сказать, я им ни капли не верю, как не вижу возможности работы в этом совхозе. Говорят, работа в совхозе продлится по ноябрь включительно. Как мне кажется, это должна быть очень грязная работа. Мать — как вертушка: совершенно не знает, оставаться ей здесь или переезжать в Чистополь. Она пробует добиться от меня „решающего слова“, но я отказываюсь это „решающее слово“ произнести, потому что не хочу, чтобы ответственность за грубые ошибки матери падала на меня. Когда мы уезжали из Москвы, я махнул рукой на все и предоставил полностью матери право veto и т.д. Пусть разбирается сама. Сейчас она пошла подробнее узнать об этом совхозе. Она хочет, чтобы я работал тоже в совхозе; тогда, если платят 6 р. в день, вместе мы будем зарабатывать 360 р. в месяц. Но я хочу схитрить. По правде сказать, грязная работа в совхозе — особенно под дождем, летом это еще ничего, — мне не улыбается. В случае если эта работа в совхозе наладится, я хочу убедить мать, чтобы я смог ходить в школу. Пусть ей будет трудно, но я считаю, что это невозможно — нет. Себе дороже. Предпочитаю учиться, чем копаться в земле с огурцами. Занятия начинаются послезавтра. Вообще-то говоря, все это — вилами на воде. Пусть мать поподробнее узнает об этом совхозе, и тогда примем меры. Какая бы ни была школа, но ходить в нее мне бы очень хотелось. Если это физически возможно, то что ж… В конце концов, мать поступила против меня, увезя меня из Москвы. Она трубит о своей любви ко мне, которая ее poussé на это. Пусть докажет на деле, насколько она понимает, что мне больше всего нужно. Во всех романах и историях, во всех автобиографиях родители из кожи вон лезли, чтобы обеспечить образование своих rejetons. Пусть мать и так делает. Остаемся здесь? Хорошо, но тогда я ухвачусь за школу. Сомневаюсь, чтобы там мне было плохо. Единственное, что меня смущает, — это физкультура. Какой я, к чорту, физкультурник? Дело в том, что число уроков физкультуры, вообще военной подготовки, сильно увеличено — для меня это плохо, в этом моя слабость. Но, по-моему, всегда смогу наболтать, что был болен и т.п. Возможно, что мой проект со школой провалится — впрочем, по чисто финансовым соображениям. Самые ужасные, самые худшие дни моей жизни я переживаю именно здесь, в этой глуши, куда меня затянула мамина глупость и несообразительность, безволие. Ну, что я могу сделать? В Москву вернуться сейчас мне физически невозможно. Я не хочу опуститься до того, чтобы приходить каждый день с работы грязнющим, продавшим мои цели и идеалы. Просто школа — все-таки чище, все-таки какая-то, хоть и мало-мальская, культура, все-таки — образование. Если это хоть немного возможно, то я буду ходить в школу. Если мы здесь остаемся, то мать должна поскорей прописаться. Все-таки неплохо было бы иметь 9 классов за плечами. Учебников у меня нет, тетрадей — тоже. Мать совершенно не знает, чего хотеть. Я, несмотря на „мрачные окраины“, склонен ехать в Чистополь, потому что там много народа, но я там не был, не могу судить, матери — видней. Нет, все-таки мне кажется, что, объективно рассуждая, мне прямая польза ухватиться за эту школу обеими руками и крепко держаться за нее. А вдруг с совхозом выгорит? Тогда я останусь с носом. Нужно было бы поскорее все это выяснить, а то если я буду учиться в школе, то нужно в эту школу пойти, узнать насчет платежа, купить учебники… Соколовский все еще не вернулся из Берсута. Держу пари, что он там устроится. Мое пребывание в Елабуге кажется мне нереальным, настоящим кошмаром. Главное — все время меняющиеся решения матери, это ужасно. И все-таки я надеюсь добиться школы. Стоит ли этого добиваться? По-моему, стоит».

См. также «Сергей Беляков. Парижский мальчик Георгий Эфрон между двумя нациями. Новый мир, №3, 2011».

микрорубрики

Ежедневные короткие материалы, которые мы выпускали последние три года

Архив

Мур (сын Георгий Сергеевич Эфрон). Цветаева без глянца

Мур

(сын Георгий Сергеевич Эфрон)

Александра Захаровна Туржанская (?-1974), актриса, жена кинорежиссера Н. Туржанского. В записи В. Лосской:

Было подозрение, что Мур не сын Сергея Яковлевича, а сын К. Б. … А Сергей Яковлевич к нам подошел и сказал: «Правда, он на меня похож?» Потом был разговор с Мариной. Она при мне сказала: «Говорят, что это сын К.Б. Но этого не может быть. Я по датам рассчитала, что это неверно» [5; 100]

Константин Болеславович Родзевич. В записи В. Лосской:

К рождению Мура я отнесся плохо. Я не хотел брать никакой ответственности. Да и было сильное желание не вмешиваться. «Думайте что хотите Мур — мой сын или не мой, мне все равно». Эта неопределенность меня устраивала. Мое поведение я конечно, порицаю: «Отойдите, это сложно для меня» — вот что я тогда думал. <…> Потом в Париж» мы встречались с Сережей. Но он не принимал ни какого участия в воспитании Мура. Когда я с Муром встречался, мы были дружественно настроены, и не больше. Я тогда принял наиболее легкое решение: Мур — сын Сергея Яковлевича. Я думаю, что со стороны Марины оставлять эту неясность было ошибкой. Но она так и не сказала мне правду. Я, конечно, жалею теперь, что отнесся к этому без должного интереса. <…> Сын мой Мур или нет, я не могу сказать, потому что я сам не знаю. В этом вопросе, пожалуй, Марина была не права. Она мне определенно так и не сказала [5; 100–101].

Григорий Исаакович Альтшуллер:

Она дала сыну имя Георгий, но всегда звала его «Муром», ласкательным именем, которое не имело никакого отношения ни к кому из членов ее семьи. Она писала 10 мая 1925 года другу: «Борис — Георгий — Барсик — мур. Все вело к Муру. Во-первых, в родстве с моим именем, во-вторых — Kater Murr — Германия, в-третьих, само, вне символики, как утро в комнату. Словом — Мур». Далее в том же письме она добавляет: «Не пытайтесь достать иконку для Мура. (Кстати, что должно быть на такой иконке? Очевидно — кот? Или старший в роде — тигр?» Kater Murr — это знаменитый незавершенный роман Э. Т. Гофмана, созданный в 1819–1821 гг., полное название произведения — Житейские воззрения кота Мурра с присовокуплением макулатурных листов с биографией капельмейстера Иоганнеса Крейслера. Мурр — это ученый кот, который записывает свои воспоминания на оборотной стороне листов с автобиографией его хозяина [3; 61–62].

Вера Леонидовна Андреева:

Рядом (на пляже в Понтайяке, в 1927 г. — Сост), поджав по-турецки ноги, сидел шестилетний[33], страшно толстый сын Марины Цветаевой — Мур. Стыдно сказать, но я, тогда семнадцатилетняя большая девушка, робела перед этим ребенком. Впрочем, Мур только по возрасту был ребенком — мне он казался чуть ли не стариком, — он спокойно и уверенно вмешивался в разговор взрослых, употребляя совершенно кстати и всегда правильно умные иностранные слова: «рентабельно», «я констатировал», «декаденты». Мне он напоминал одного из императоров времени упадка Римской империи — кажется, Каракаллу. У него было жирное, надменно-равнодушное лицо, золотые кудри падали на высокий лоб, прекрасного ясно-голубого цвета глаза спокойно и не по-детски мудро глядели на окружающих, Марина Ивановна страстно обожала сына [1;365–366].

Марина Ивановна Цветаева. Из письма Р. Н. Ломоносовой. Париж, Медон, 12 сентября 1929 г.:

Мур (Георгий) — «маленький великан», «Муссолини»[34], «философ», «Зигфрид», «lе petit ph?nom?ne», «Napol?on ? Ste H?l?ne», «mon doux J?sus de petit Roi de Rome»[35] — все это отзывы встречных и поперечных — русских и французов — а по мне просто Мур, которому таким и быть должно. 41/2 года, рост 8-летнего, вес 33 кило (я — 52), вещи покупаю на 12-летнего (NB! француза) — серьезность в беседе, необычайная живость в движениях, любовь 1) к зверям (все добрые, если накормить) 2) к машинам (увы, увы! ненавижу) 3) к домашним. Родился 1-го февраля 1925 г., в полдень, в воскресенье. Sonntagskind[36].

Я еще в Москве, в 1920 г. о нем писала:

Все женщины тебе целуют руки

И забывают сыновей.

Весь — как струна!

Славянской скуки

Ни тени — в красоте твоей!

Буйно и крупно-кудряв, белокур, синеглаз [9; 315].

Александр Александрович Туринцев. В записи В. Лосской:

Это был какой-то херувимчик, круглый, красивый, с золотыми кудрями. Самоуверенный. <…> У него были необыкновенные глаза, но что-то искусственное. <…> Как и на Але, на нем был отпечаток Марины [5; 143].

Марина Ивановна Цветаева. Из письма А. А. Тесковой. Париж, Ване, 28 декабря 1935 г.:

…Мур живет разорванным между моим гуманизмом и почти что фанатизмом — отца… <…> Очень серьезен. Ум — острый, но трезвый: римский. Любит и волшебное, но — как гость.

По типу — деятель, а не созерцатель, хотя для деятеля — уже и сейчас умен. Читает и рисует — неподвижно — часами, с тем самым умным чешским лбом. На лоб — вся надежда.

Менее всего развит — душевно: не знает тоски, совсем не понимает.

Лоб — сердце — и потом уже — душа: «нормальная» душа десятилетнего ребенка, т. е. — зачаток. (К сердцу — отношу любовь к родителям, жалость к животным, все элементарное. — К душе — все беспричинное болевое.)

Художественен. Отмечает красивое — в природе и везде. Но — не пронзен. (Пронзен = душа. Ибо душа = боль + всё другое.)

Меня любит как свою вещь. И уже — понемножку — начинает ценить… [8; 430]

Вера Александровна Трэйл (урожд. Гучкова, в первом браке Сувчинская; 1906–1987), знакомая семьи Эфрон. В записи В. Лосской:

Я этого мальчика знала до 12 лет, и я никогда не видела, чтобы он улыбнулся. В нем было что-то странное. Но про ребенка, который до 12 лет никогда не улыбался, нельзя сказать, что у него было счастливое детство! А Марина его совершенно обожала [5; 143].

Марина Ивановна Цветаева. Из записной книжки:

1938. Вокруг — грозные моря неуюта — мирового и всяческого, мы с Муром — островок, а м. б. те легкомысленные путешественники, разложившие костер на спине анаконды. Весь мой уют и моя securite[37] — Мур: его здравый смысл, неизбывные и навязчивые желания, общая веселость, решение (всей природы) радоваться вопреки всему, жизнь текущим днем и часом — мигом! — довлеет дневи злоба его, — его (тьфу, тьфу, не сглазить!) неизбывный аппетит, сила его притяжений и отвращений, проще — (и опять: тьфу, тьфу, не сглазить!) его неизбывная жизненная сила [10; 554].

Мария Иосифовна Белкина:

Он был высокий, плотный, блондин, глаза серые, черты лица правильные, тонкие. Он был красив, в нем чувствовалась польская или немецкая кровь, которая текла и в Марине Ивановне. Держался он несколько высокомерно, и выражение лица его казалось надменным. Ему можно было дать лет двадцать или года двадцать два, а на самом деле он родился 1 февраля 1925 года — значит, в июле сорокового ему было пятнадцать лет и пять месяцев!..

Он был в тщательно отутюженном костюме, при галстуке (это несмотря на жару), и носки были подобраны под цвет галстука [4; 39].

Ольга Петровна Юркевич (р. 1927), педагог, дочь П. И. Юркевича:

Был он крупный, с развитым торсом. На первый взгляд его можно было принять за спортсмена. Особенно выделялись ширина плеч, царственно поставленная голова с широким, просторным лбом.

Ни тени приязни не было у него на лице. Смотрел он выше голов людей. С порога небольшими серыми глазами в частой щеточке ресниц осмотрел он комнату. Сухо, не глядя, поклонился общим поклоном и замер. За весь вечер не произнес ни слова.

Сидел он среди занятых разговором людей весьма отчужденно. Его крупная, безукоризненно одетая в серый тон фигура какого не вязалась с обыденностью обстановки. <…>

За столом, сидя рядом с Муром, я имела возможность его рассмотреть, вернее, не его, а его руку, которую он, я думаю, не без умысла, картинно выложил на рукав пиджака. Многократно вспоминая ее совершенную форму, я могу только сказать, что нечто подобное я видела в скульптурах древнегреческих ваятелей. Мне всегда хочется сравнить эти руки с руками Афродиты. Крупные, белоснежные, с великолепным сводом и тонкими аристократическими суставами. Эти руки не могли ничего крепко взять, они могли только прикоснуться [4; 108, 110].

Мария Иосифовна Белкина:

Он мог легко вступать в разговор на равных со взрослыми, с безапелляционностью своего не мнимого, вернее, не зримого, возраста, а подлинного пятнадцатилетия. Он даже Марину Ивановну мог оборвать: «Вы ерунду говорите, Марина Ивановна!» И Марина Ивановна, встрепенувшись как-то по-птичьи, на минуту замолкала, удивленная, растерянная, и потом, взяв себя в руки, продолжала, будто ничего не произошло, или очень мягко и настойчиво пыталась доказать ему свою правоту. Он всегда называл ее в глаза — Марина Ивановна и за глаза говорил: «Марина Ивановна сказала, Марина Ивановна просила передать!» Многих это шокировало, но мне казалось, что мать, мама как-то не подходит к ней, Марина Ивановна — было уместнее [4; 39–40].

Ариадна Сергеевна Эфрон. В записи В. Лосской:

Мур был одаренный, незаурядный мальчик. Он мог писать о литературе. У него был критический и аналитический ум. Он отлично знал французскую литературу и язык и был до некоторой степени маминым повторением (в мужском варианте) <…> Всю жизнь он был довольно печальным мальчиком, но верил в будущее. Был прост и искренен, так же, как мама. Мама ведь была искренняя и открытая, и он не лукавил и не был дипломатом. То, что он делал плохого, он всегда рассказывал, ему так нужно было, потому что правда была в его душе [5; 138].

Людмила Васильевна Веприцкая (1902–1988), детская писательница, драматург:

Прекрасно знал литературу. Тагер, однажды погуляв с ним по лесу и поговорив о литературе, пришел и сказал: «Я не встречал в таком возрасте такого знания литературы». Однако с математикой у Мура было плохо, и Марина Ивановна нанимала ему репетитора [4:94].

Татьяна Николаевна Кванина:

Мне нравилось, что Мур был учтив: когда я приходила, он никогда не садился, прежде чем не сяду я.

Если при разговоре с ним я вставала и подходила к нему, он неизменно вставал [1; 474].

Георгий Сергеевич Эфрон (Мур) (1925–1944), сын М. И. Цветаевой. Из дневника:

25/III-41. Мамаша в последнее время подружилась с какой-то служащей из Группкома Гослита Ниной Герасимовной и часто к ней ходит. В четверг она где-то будет читать свои стихи, и там будет много народа. Где-то в мастерской какой-то скульпторши. Мать всячески приглашает меня и к Нине Герасимовне, и на чтение и говорит, что ее знакомые к моим услугам, но я полагаю, что я просто не могу ходить в гости как «сын Марины Ивановны» — что мое положение среди ее знакомых неравноправно. Я считаю, что я буду вращаться только в такой среде, где я буду сам Георгий Сергеевич, а не «сын Марины Ивановны». Иными словами, я хочу, чтобы люди со мной знакомились непосредственно, а не как с «сыном Цветаевой» [19; 305].

Татьяна Николаевна Кванина:

Ему было, конечно, предельно трудно в этот период. Все новое: страна, уклад жизни, школа, товарищи. Все надо было узнавать вновь, надо было найти свое место. А тут еще переходный возраст: повышенная раздражительность, нетерпимость к советам (не дай Бог, приказаниям!), болезненное отстаивание своей самостоятельности и пр., и пр. <…>

Как-то Марина Ивановна хотела поправить кашне уходившему Муру (на улице было холодно). Мур вспыхнул, сердито дернулся, резко отвел руку Марины Ивановны и резко сказал: «Не троньте меня!» Но тут же посмотрел на мать, потом на меня, и такое горестное, несчастное лицо у него было, что хотелось броситься с утешением не к Марине Ивановне, а к нему, к Муру [1; 474–475].

Георгий Сергеевич Эфрон (Мур). Из дневника: 16/VII-41:

С некоторого времени ощущение, меня доминирующее, стало распад. Распад моральных ценностей, тесно связанный с распадом ценностей материального порядка. Процесс распада всех без исключения моральных ценностей начался у меня по-настоящему еще в детстве, когда я увидел семью в разладе, в ругани, без объединения. Семьи не было, был ничем не связанный коллектив. Распад семьи начался с разногласий между матерью и сестрой, — сестра переехала жить одна, а потом распад семьи усилился отъездом сестры в СССР. Распад семьи был не только в антагонизме — очень остром — матери и сестры, но и в антагонизме матери и отца. Распад был еще в том, что отец и мать оказывали на меня совершенно различные влияния, и вместо того, чтобы им подчиняться, я шел своей дорогой, пробиваясь сквозь педагогические разноголосицы и идеологический сумбур. Процесс распада продолжался пребыванием моим в католической школе Маяра в Кламаре. С учениками этой школы я ничем не был связан, и хотя меня никто не третировал, но законно давали ощущать, что я — не «свой», из-за того, что русский и вдобавок коммунистической окраски. Что за бред! Когда-то ходил в православную церковь, причащался, говел (хотя церковь не переносил). Потом пошло «евразийство» и типография rue de l’Union. Потом — коммунистическое влияние отца и его окружающих знакомых — конспираторов-«возвращенцев». При всем этом — общение со всеми слоями эмиграции… и обучение в католической школе! Естественно, никакой среды, где бы я мог свободно вращаться, не было. Эмигрантов я не любил, потому что говорили они о старом, были неряшливы и не хотели смотреть на факты в глаза, с «возвращенцами» не общался, потому что они вечно заняты были «делами». С французскими коммунистами я не общался, так как не был с ними связан ни работой, ни образом жизни. Школа же мне дала только крепкие суждения о женщинах, порнографические журналы, любовь к английскому табаку и красивым самопишущим ручкам — и всё. С одной стороны — гуманитарные воззрения семьи Лебедевых, с другой — поэтико-страдальческая струя влияний матери, с третьей — кошачьи концерты в доме, с четвертой — влияние возвращенческой конспирации и любовь к «случайным» людям, как бы ничего не значащим встречам и прогулкам, с пятой — влияние французских коммунистов и мечта о СССР как о чем-то особенно интересном и новом, поддерживаемая отцом, с шестой — влияние школы (католической) — влияние цинизма и примата денег. Все эти влияния я усваивал, критически перерабатывал каждое из них — и получался распад каждой положительной стороны каждого влияния в соответствии с действием другого влияния. Получалась какая-то фильтрация, непонятная и случайная. Все моральные — так называемые объективные — ценности летели к чорту. Понятие семьи — постепенно уходило. Религия — перестала существовать. Коммунизм был негласный и законспирированный. Выходила каша влияний. Создавалась довольно-таки эклектическая философски-идеологическая подкладка. Процесс распада продолжался скоропалительным бегством отца из Франции, префектурой полиции, отъездом из дому в отель и отказом от школы и каких-то товарищей, абсолютной неуверенностью в завтрашнем дне, далекой перспективой поездки в СССР и вместе с тем общением — вынужденно-матерьяльным — с эмигрантами. Распад усугублялся ничегонеделаньем, шляньем по кафэ, встречей с Лефортом, политическим положением, боязнью войны, письмами отца, передаваемыми секретно… какая каша, боже мой! Наконец отъезд в СССР. По правде сказать, отъезд в СССР имел для меня очень большой характер, большое значение. Я сильно надеялся наконец отыскать в СССР среду устойчивую, незыбкие идеалы, крепких друзей, жизнь интенсивную и насыщенную содержанием. Я знал, что отец — в чести и т. д. И я поехал. Попал на дачу, где сейчас же начались раздоры между Львовыми и нами, дрязги из-за площади, шляния и встречи отца с таинственными людьми из НКВД, телефонные звонки отца из Болшева. Слова отца, что сейчас еще ничего не известно. Полная законспирированность отца, мать ни с кем не видится, я — один с Митькой. Неуверенность (отец говорил, что нужно ждать, «пока все выяснится» и т. д.). Тот же, обычный для меня, распад, неуверенность, зыбкость материальных условий, порождающая наплевательское отношение ко всему. Тот же распад, только усугубленный необычной обстановкой. Потом — аресты отца и Али, завершающие распад семьи окончательно. Все, к чему ты привык — скорее, начинаешь привыкать, — летит к чорту. Это и есть разложение и меня беспрестанно преследует. Саморождается космополитизм, деклассированность и эклектичность во взглядах. Стоило мне, например, в различных школах, где я был, привыкнуть к кому-нибудь, к чему-нибудь — нате: переезд — и все к чорту, и новый пейзаж, и привыкай, и благодари. Сменяются: Болшево, Москва, Голицыно, комнаты в Москве, школы, люди, понятия, влияния — и сумбур получается. Наконец — Покровский бульвар. Как будто прочность. Договор на 2 года. Хожу в школу, знакомлюсь, привыкаю. Но тут скандалы с соседями. Хорошо. Кончаю 8-й класс — причем ни с кем не сблизился (еще одно предположение-надежда летит к чорту: что найду «среду». Никакой среды не нашел, да и нет ее). Знакомлюсь с Валей, вижусь с Митькой. Тут — война! И всё опять к чорту. Начинаются переездные замыслы, поиски комнат. Опять полная неуверенность, доведенная до пределов паническим воображением матери. Идут самые неуверенные дни жизни, самые панические, самые страшные, самые глупые. Дежурства, «что завтра?» и т. д. Теперь, после этого всего, — Пески. Идиотское времяпрепровождение, идиотские люди, идиотские разговоры о самоварах, яичках и т. д. Патологическая глупость, интеллектуальная немощность, прикрываемая благодушием. Пески — для меня полнейший моральный декаданс. Почему я так часто говорю о распаде, разложении? Потому что все, с чем я имел дело, клонилось к упадку. Наладились отношения с Валей — уезжаю в Пески. И никакие письма не помешают нашим отношениям клониться к упадку, и я не буду удивлен, если эти отношения прекратятся вовсе. Все это я пишу не из какого-то там пессимизма — я вообще очень оптимистичен. Но чтобы показать факты. Пусть с меня не спрашивают доброты, хорошего настроения, благодушия, благодарности. Пусть меня оставят в покое. Я от себя не завишу и пока не буду зависеть, значить ничего не буду. Но я имею право на холодность с кем хочу. Пусть не попрекают меня моими флиртами, пусть оставят меня в покое. Я имею право на эгоизм, так как вся моя жизнь сложилась так, чтобы сделать из меня эгоиста и эгоцентрика [19; 451–454].

Вадим Витальевич Сикорский (р. 1922), поэт, переводчик, товарищ Г. С. Эфрона:

Мать увозила меня в эвакуацию. На пароходе, несколько суток плывшем по Оке, Волге и Каме, была и Марина Цветаева. Это имя мне ничего не говорило. С ее сыном Муром, небрежно упоминавшем о мимолетных подробностях жизни в Париже, мы быстро сошлись. Поначалу он воспринимался как существо экзотическое. Он иногда с трудом цедил русские слова, еле удерживаясь от прононса. Красивый, сдержанный, глаза холодные, умные. Говорил негромко. Если бы он стал персонажем фильма или пьесы, лучше всего его мог бы сыграть Кторов.

Я читал некоторые воспоминания, связанные с Цветаевой, где Мур представлен не в самом лучшем свете. Он действительно казался рассудочным, воспринимавшим жизнь с позиции холодной безупречной логики. Но на самом деле он был не таким. В этом я убедился в самую страшную минуту его жизни, когда передо мной вдруг оказался дрожащий, растерянный, потрясенный, несчастный мальчик. Это было в первую ночь после самоубийства Цветаевой. Он пришел ко мне, просил, дрожа, разрешения переночевать. Лишь через несколько дней нашел в себе силы сказать: «Марина Ивановна поступила логично» [4; 211].

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Продолжение на ЛитРес

Марина Цветаева и её сын Мур | ИСКУССТВО & КИНО

Творческие люди редко бывают «нормальными». Но в основном они отличаются пристрастием к крепким напиткам, к полигамности или запрещённым веществам. Марина Цветаева же выделялась совсем другим. Её любовь к младшему ребёнку по своей странности и нездоровости превзошла даже близкие отношения, которые были у поэтессы с женщиной.

Марина Цветаева (фото foma.ru)

Марина Цветаева (фото foma.ru)

Георгий Эфрон был единственным сыном Марины Цветаевой. Она родила его, когда ей было 33 года, а ранее уже воспитывала двух дочерей Ирину и Ариадну. Но девочки мало значили для матери. Именно сын стал для неё центром вселенной.

Когда Грише было несколько недель ему придумали прозвище Мур. С тех пор мальчика так и называли все домашние и близкие. Марина восхищалась всем, что делает сын. Спал ли он или бился в истерике — всё было прекрасно. Хотя окружающие находили мальчика страшненьким и даже непрятным.

Когда мальчику было 11 месяцев в гости в поэтессе пришла её давняя приятельница, чтобы посмотреть на любовь всей жизни Марины. Её воспоминания характеризуют вселенскую слепоту матери относительно своего ребёнка:

Пока я шла к колыбельке, а она стояла в углу, Марина всё причитала как мне должен понравится Мур. Я приготовилась умиляться и сюсюкать с крохой. Но когда мне открылось лицо Гриши я едва смогла сдержать гримасу отвращения. Это был ребёнок с огромной головой, коротенькими ручками и очень серьёзным выражением лица. На меня смотрел не младенец, а сорокалетний мужик. Его взгляд был холодным и отталкивающим. Казалось что он замышляет как бы похитрее меня уничтожить. Хотя этого, разумеется, быть не могло.

Кстати никто из окружения поэтессы не видел, чтобы Мур в детстве хоть раз улыбнулся.

Сын Марины Цветаевой (фото zoozel.ru)

Сын Марины Цветаевой (фото zoozel.ru)

А для матери это был самый лучший ребёнок во всём белом свете. Конечно, для каждой матери её дети самые самые. Но никто из женщин не будет требовать, чтобы перед её отпрыском преклонялись, как перед Богом. А вот Цветаева требовала.

Однажды, когда Муру было около 10 лет, семья отдыхала на Черном море. И Гриша бегал по песку кругами. Естественно при этом он мешал другим отдыхающим. Когда одна дама не выдержала и сделала мальчику замечание, что он загораживает ей солнце, Цветаева налетела на неё как бешеная фурия. Она кричала, что нельзя так разговаривать с самым светлым существом на Земле. И требовала, что бы женщина принесла свои извинения.

В этом поступке было всё отношение матери к сыну. И оно продолжалось не только в детстве, но и когда мальчик подрос. Её вторая дочь, Аля, заменяла матери и брату прислугу. И Марину это нисколько не смущало. Она считала, что в женщинах нет ничего святого, что они рождены быть грешницами и мученицами. А вот Гриша….

Цветаева таскала его за собой абсолютно везде, как собаку на привязи. Когда Мур начал противиться обществу матери, она жаловалась Але, что сын не хочет её видеть. Говорила «Он всегда идёт со мной так неохотно, как будто волк на привязи». А Аля в свою очередь думала, что скорее это не Гриша, а мать сама тащит его, как волка на верёвке.

Марина Цветаева с мужем, сыном Гришей и дочерью Алей (фото zoozel.ru)

Марина Цветаева с мужем, сыном Гришей и дочерью Алей (фото zoozel.ru)

Мать приносила в жертву сыну абсолютно всё, даже поэзию. Она так и говорила «Если я буду много работать, Мур будет страдать. Пусть уж лучше страдают стихи».

С таким воспитанием матери не удивительно, что мальчик рос, чувствуя себя центром мироздания. Он был высокомерен, груб и бессердечен. Грубил матери, срывался на неё по каждому пустяку. Но, ведь нельзя сказать, что в этом никто не виноват. Марина сама сделала таким мальчика.

Мур называл стихи матери пустыми, глупыми, бессмысленными и ничтожными. И как бы ей не было больно от этого, Цветаева во всём соглашалась с сыном. Раз её Гриша говорит, что поэзия плохая, значит так оно и есть. Когда поэтесса начала увядать, то сын не уставал подмечать, что она стала похожа на деревенскую старуху. А Цветаева млела от того, что он называл её «деревенской».

С началом войны мать совсем обезумела. Она хотела любым способом укрыть Мура от властей, чтобы его не забрали на фронт. А Гриша столь же сильно хотел вырваться из под её опеки. Ему была желанна война, лишь бы больше не быть рядом с матерью. Она душила его своей любовью и заботой. Когда у мура появилась девушка, то мать устроила ему настоящий допрос о ней. И он страдал в душе. Страдал ровно так же, как и сама Марина когда-то. Но она забыла, что такое юность и жажда независимости.

Русская поэтесса Марина Цветаева (kp.by)

Русская поэтесса Марина Цветаева (kp.by)

Существует слух, что у Цветаевой и Мура были близкие отношения. Но подтверждение этому нет в современной истории. С одной стороны это звучит мерзко и абсурдно. А с другой стороны…Цветаева явно любила сына нездоровой любовью.

Когда Марина в своём безумии вдруг осознала, что уже не нужна сыну. Что сама своими руками разрушила ту теплоту между ними, которая могла бы быть, ей стало невыносимо жить. В своей последней записке она сообщала:

Мурлыга…прости меня, сынок. Я больна и поправится уже нет возможности. То, что я вижу в зеркале — это уже не я. Скажи Альке и папе, что я любила их. Скажи им, что я зашла в тупик. Они поймут. И ты, надеюсь, тоже. Прощай.

Сын не пришёл посмотреть на тело, как не присутствовал и на прощании с матерью. Кто-то счёл это невиданной жестокостью, кто-то, напротив, считал что утрата матери так сильно повлияла на Георгия, что он просто не смог там быть.

Осенью 1943 года Георгий Эфрон ушёл добровольцем на фронт, откуда не вернулся. Сбылись самые отчаянные страхи Марины Цветаевой. А может быть наоборот, сбылась мечта скорее вновь увидеть своего золотого мальчика.

Читайте так же:

Ирина Макарова. С вершины счастья в бездну отчаяния

Евгения Урбанского погубило упрямство режиссёра

Роковая ошибка Алексея Баталова

ХОРОШЕГО ВАМ ДНЯ!

Мур. Сын Марины Цветаевой — история в фотографиях — LiveJournal

Георгий родился 1 февраля 1925 года, в полдень, в воскресенье. Для родителей – Марины Цветаевой и Сергея Эфрона – это был долгожданный, вымечтанный сын, третий ребенок супругов (младшая дочь Цветаевой Ирина умерла в Москве в 1920 году).

Отец, Сергей Эфрон, отмечал: «Моего ничего нет… Вылитый Марин Цветаев!»



С самого рождения мальчик получил от матери имя Мур, которое так и закрепилось за ним. Мур – это было и слово, «родственное» ее собственному имени, и отсылка к любимому Э.Т. Гофману с его незавершенным романом Kater Murr, или «Житейские воззрения кота Мурра с присовокуплением макулатурных листов с биографией капельмейстера Иоганнеса Крейслера».

Ко времени рождения младшего Эфрона семья жила в эмиграции в Чехии, куда переехала после гражданской войны на родине. Тем не менее уже осенью 1925 года Марина с детьми – Ариадной и маленьким Муром переезжает из Праги в Париж, где Мур проведет свое детство и сформируется как личность. Отец остался на некоторое время в Чехии, где работал в университете.


Сергей Эфрон и Марина Цветаева. 1911 год

Мур рос белокурым «херувимчиком» — пухленьким мальчиком с высоким лбом и выразительными синими глазами. Цветаева обожала сына – это отмечали все, кому доводилось общаться с их семьей. В ее дневниках записям о сыне, о его занятиях, склонностях, привязанностях, уделено огромное количество страниц. «Острый, но трезвый ум», «Читает и рисует – неподвижно – часами». Мур рано начал читать и писать, в совершенстве знал оба языка – родной и французский. Его сестра Ариадна в воспоминаниях отмечала его одаренность, «критический и аналитический ум». По ее словам, Георгий был «прост и искренен, как мама».

Возможно, именно большое сходство между Цветаевой и ее сыном породило такую глубокую привязанность, доходящую до преклонения. Сам же мальчик держался с матерью скорее сдержанно, друзья отмечали порой холодность и резкость Мура по отношению к матери. Он обращался к ней по имени – «Марина Ивановна» и так же называл ее в разговоре – что не выглядело неестественно, в кругу знакомых признавали, что слово «мама» от него вызывало бы куда больший диссонанс.

Мур, как и его сестра Ариадна, с детства вел дневники, но большинство из них были утеряны. Сохранились записи, в которых 16-летний Георгий признается, что избегает общения, потому что хочет быть интересным людям не как «сын Марины Ивановны, а как сам «Георгий Сергеевич».
Отец в жизни мальчика занимал мало места, они месяцами не виделись, из-за возникшей холодности в отношениях между Цветаевой и Ариадной сестра так же отдалилась, занятая своей жизнью – поэтому настоящей семьей можно было назвать только их двоих – Марину и ее Мура.

Когда Муру исполнилось 14, он впервые приехал на родину его родителей, которая теперь носила название СССР. Цветаева долго не могла принять это решение, но все же поехала – за мужем, который вел свои дела с советскими силовыми структурами, отчего в Париже, в эмигрантской среде, к Эфронам возникло неоднозначное, неопределенное отношение. Все это Мур чувствовал отчетливо, с проницательностью подростка и с восприятием умного, начитанного, думающего человека.

В дневниках он упоминает о своей неспособности быстро устанавливать крепкие дружеские связи – держась отчужденно, не допуская к сокровенным мыслям и переживаниям никого, ни родных, ни приятелей. Мура постоянно преследовало состояние «распада, разлада», вызванное как переездами, так и внутрисемейными проблемами – отношения между Цветаевой и ее мужем все детство Георгия оставались сложными.
Одним из немногих близких Муру друзей был Вадим Сикорский, «Валя», в будущем – поэт, прозаик и переводчик. Именно ему и его семье довелось принять Георгия в Елабуге, в страшный день самоубийства его матери, которое произошло, когда Муру было шестнадцать.

После похорон Цветаевой Мура отправили сначала в Чистопольский дом-интернат, а затем, после недолгого пребывания в Москве, в эвакуацию в Ташкент. Следующие годы оказались наполнены постоянным недоеданием, неустроенностью быта, неопределенностью дальнейшей судьбы. Отец был расстрелян, сестра находилась под арестом, родственники – далеко. Жизнь Георгия скрашивали знакомства с литераторами и поэтами – прежде всего с Ахматовой, с которой он на некоторое время сблизился и о которой с большим уважением отзывался в дневнике, – и редкие письма, которые наряду с деньгами присылали тетя Лили (Елизавета Яковлевна Эфрон) и гражданский муж сестры Муля (Самуил Давидович Гуревич).

В 1943 году Муру удалось приехать в Москву, поступить в литературный институт. К сочинительству он испытывал стремление с детства – начиная писать романы на русском и французском языках. Но учеба в литинституте не предоставляла отсрочки от армии, и окончив первый курс, Георгий Эфрон был призван на службу. Как сын репрессированного, Мур служил сначала в штрафбатальоне, отмечая в письмах родным, что чувствует себя подавленно от среды, от вечной брани, от обсуждения тюремной жизни. В июле 1944 года он уже принимал участие в боевых действиях на первом Белорусском фронте.

«Атмосфера, вообще говоря, грозовая, — пишет он в одном из последних писем, — чувствуется, что стоишь на пороге крупных сражений. Если мне доведется участвовать в наших ударах, то я пойду автоматчиком: я числюсь в автоматном отделении и ношу автомат. Роль автоматчиков почетна и несложна: они просто-напросто идут впереди и палят во врага из своего оружия на ближнем расстоянии… Я совершенно спокойно смотрю на перспективу идти в атаку с автоматом, хотя мне никогда до сих пор не приходилось иметь дела ни с автоматами, ни с атаками… Все чувствуют, что вот-вот «начнется…»

Видимо, в одной из первых своих атак где-то между Оршей и Витебском Мур и поймал фашистскую пулю. Далее никаких сведений о нем нет, он просто исчез. Вроде бы его после ранения отправили в медсанбат, но он туда так и не прибыл…

Сестра Ариадна Эфрон и тетя Анастасия Цветаева примутся за поиски Мура. Отправят десятки запросов в Наркомат обороны. Им сообщат, что Эфрон не числится ни в списках раненых, ни в списках убитых, ни в списках пропавших без вести.

В 70-е годы прошлого века судьбой Георгия заинтересуется военный журналист полковник Станислав Грибанов. После продолжительных поисков в военных архивах ему удается установить,что 27 мая 1944 года Георгий Эфрон был зачислен в состав 7-й стрелковой роты 3-го стрелкового батальона 437-го стрелкового полка 154-й стрелковой дивизии. В книге учета Грибанов обнаружит запись: «Красноармеец Георгий Эфрон убыл в медсанбат по ранению 7.7.1944 г.» И все…

Тогда Грибанов начнет поиски людей, ходивших с Муром в атаки. И находит. Их отзыв о погибшем юноше был таков: «В бою Георгий был бесстрашен…» Но как и при каких обстоятельствах он погиб — не знал никто. Мясорубка войны уничтожила все следы.

Из белорусской деревни Друйки Грибанов однажды получает письмо, что на территории сельсовета была Могила Неизвестного Солдата, погибшего 7 июля 1944 года, и, возможно, именно в ней похоронен сын Цветаевой.

Свое расследование полковник опубликовал в журнале «Неман» в 1975 году. Он писал: «Деревня Друйка… Это ведь там в последнюю атаку поднялся Георгий! Умер солдат от ран, поставили ему санитары временный фанерный треугольник со звездой, и ушел полк на запад… А могилу люди сохранили…»


Георгий Эфрон. Елабуга. 1941 год

На долю Георгия Эфрона за 19 лет его жизни выпало больше боли и трагедии, чем принимают на себя герои художественных произведений, бесчисленное количество которых прочитал и еще мог бы, возможно, написать он сам.

https://kulturologia.ru/blogs/171018/40851/
https://rg.ru/2014/02/20/avtomatchik.html

Смерть не без причины // Jewish.Ru — Глобальный еврейский онлайн центр

Интеллигентного красавца Георгия Эфрона все считали высокомерным эгоистом. Его объявляли главным виновником самоубийства матери, Марины Цветаевой, и порицали за отсутствие патриотизма. Он же все свои недолгие 19 лет жизни отчаянно страдал: презирал мать, но постоянно вспоминал ее, не хотел воевать, но погиб, защищая Советский Союз.

Георгий Эфрон был третьим ребенком поэтессы Марины Цветаевой и литератора Сергея Эфрона. Он появился на свет 1 февраля 1925 года в Праге, куда Цветаева за три года до этого переехала со старшей дочерью Ариадной. Младшую, Ирину, мать потеряла еще в 1920-м – девочка умерла от голода в московском приюте. Вскоре после рождения мальчика семья в поисках лучшей жизни перебралась в Париж, однако вылезти из нищеты не получилось и здесь.

Первое время Цветаеву охотно печатали, но публикации постепенно сошли на нет, и семья жила в основном за счет «Комитета помощи Марине Цветаевой», основанного известными писателями, друзьями поэтессы. Храбрый в боях Сергей Эфрон оказался совершенно неприспособленным к обычной жизни. Он не хотел быть посредственностью в тени таланта жены, и несмотря на то, что идей у него всегда было много, довести начатое дело до конца никогда не получалось.

Цветаева словно чувствовала себя виноватой за то, что не уберегла Ирину, что родила Георгия в такое неспокойное время, что ее семья бедствует. Все эти эмоции, накопившиеся за последние годы, слились воедино и превратились в лавину материнской любви, которая обрушилась на Мура с первых дней его жизни. Мать постоянно писала о нем в дневниках, и любое проявление характера, жест или каприз мальчика могли стать поводом для очередной записи. Когда сыну не было еще и трех лет, Марина удивлялась, как он «чудно владеет словом», а когда исполнилось восемь, писала, что он «очень критичен и обладает острым, но трезвым умом».

Одаренность Георгия не была плодом воображения обожающей его матери – ребенок действительно начал говорить очень рано, а в шесть лет вовсю читал книги. Он был одновременно беззаботен и вдумчив, мог без умолку болтать об автомобилях и собирать для сестры букеты из листьев, но вместе с тем пытался самостоятельно переводить французские стихи и часто погружался в свои мысли. В 1935 году Марина и Сергей решили отдать сына в хорошую частную школу. Денег и так почти не было, и обучение влетало в копеечку, но Марина хотела, чтобы ее Мур получал только лучшее.

Тогда же, в середине 30-х, Сергей, который уже несколько лет активно сотрудничал с советскими спецслужбами, стал поднимать тему возвращения на родину. Марина, так и не сумевшая принять Октябрьскую революцию, говорила, что «той России больше нет», но дочь Ариадна приняла сторону отца и первой покинула Европу. Осенью 1937 года из Франции вынужден был бежать и Сергей – его обвинили в причастности к убийству бывшего агента советских спецслужб Игнатия Рейса. Цветаева осталась в Париже с 12-летним Муром.

После побега Сергея Эфрона от поэтессы отвернулась вся русская эмиграция, а допросы о деятельности ее мужа стали частью ежедневной реальности. В конце концов, мучимая плохими предчувствиями, Цветаева все-таки решила уехать вслед за дочерью и мужем, и летом 1939 года они с сыном ступили на российскую землю. Но и здесь семье не было покоя –вскоре после их приезда арестовали Ариадну, затем забрали Сергея, и в попытках все исправить Цветаева просто разрывалась на части. Она писала письма Берии с просьбой разобраться в деле мужа и дочери, ездила к ним на свидания и пыталась найти хоть какой-то заработок, чтобы вытянуть себя и сына. В это время Мур не знал, куда себя девать.

Уезжая в Россию, он думал, что отец – герой, смелый разведчик, и их ждет счастливая жизнь, но оказалось, что в СССР они с матерью снова превратились в бездомных и никому не нужных эмигрантов. Переезжая из одного подмосковного поселка в другой, Мур мечтал о нормальной жизни в столице, о новых знакомствах. Дневник, который он вел, заменял ему несуществующего друга. На его страницах юноша конспектировал мелкие события из жизни и размышлял над загадкой ареста сестры и отца. Отношения с матерью стали очень напряженными: Георгию не нравились ее «тотально оторванные от жизни и ничего общего не имеющие с действительностью» стихи, ее манера поведения, стиль речи. Он считал ее безнадежно устаревшей и неспособной подстроиться к наступившему времени.

Но кое-что все-таки приносило Муру радость – например, редкие встречи со старыми друзьями семьи, где можно было поболтать на французском и вкусно поесть (ему было только 15, растущий организм постоянно требовал еды). Юноша очень тосковал по общению, мечтал об отдельной комнате, о самостоятельности, и Марина Ивановна, видя его терзания, остро чувствовала свою вину. Георгий часто раздражался на мать. Если они шли по улице вместе, он старался держать дистанцию, а она, напротив, пыталась взять сына за руку, чем вызывала в нем еще больший гнев. К началу войны абсолютно все в жизни Мура потеряло ценность. Отца и сестру даже не думали выпускать, стихи матери не печатали, а сам он не вписывался ни в одно сообщество. Так и не ставший советским человеком, но уже переставший быть французом, Георгий не имел ни капли патриотизма, а московская интеллигенция казалась ему смешной – он видел в писательском круге лишь замаскированных под элиту обывателей.

Восьмого августа 1941 года мать и сын уехали в Елабугу. Видя, как Марина Ивановна усиленно ищет работу, Георгий тоже стал ходить по библиотекам и канцеляриям в поисках места для себя. Тогда в его дневнике появилась запись: «Мне жалко мать, но еще больше жалко себя самого». В Елабуге Мура раздражало все: сам город, их убогая комнатка в доме на улице Ворошилова, даже мальчишки, с которыми он общался. Впрочем, состояние Марины было еще хуже: 24 числа, отчаявшись найти работу, она взяла с собой шерсть для продажи и отправилась в Чистополь. «Настроение у нее – самоубийственное, – в тот день написал в дневнике Мур, – деньги тают, а работы нет». Его всегда раздражала неприспособленность матери к быту, поэтому, когда она вернулась, подавленная и поникшая, споры о дальнейшей их жизни возобновились. В конечном счете мать и сын решили переехать в Чистополь: сентябрь был уже близко, и Мура нужно было определять в школу. Запись о переезде появилась в дневнике Георгия 29 августа 1941 года, а через два дня хозяйка дома Анастасия Бредельщикова нашла Марину Цветаеву повешенной в сенях.

После смерти матери Мур все-таки приехал в Чистополь, обратился к поэту Николаю Асееву с просьбой о помощи, и тот устроил его в местный интернат. Не зная, с чего начать знакомство с новым воспитанником, который явно отличался от своих сверстников, старший педагог интерната Анна Стонова предложила Муру почитать ребятам стихи его матери. «Я их не знаю», – ледяным тоном ответил юноша. Позже Анна объясняла свою бестактность тем, что Георгий не создавал впечатления человека, несколько дней назад потерявшего мать. Он выглядел как самоуверенный красавец, внушал уважение, а вовсе не жалость.

Георгий провел в интернате меньше месяца, а затем по приглашению директора Литфонда вернулся в Москву. К тому моменту в столице творился полный бедлам – город находился на осадном положении. Мур искал поддержки и помощи у всех знакомых, но единственное, что ему советовали – уезжать поскорее. «Что со мною происходит? – в отчаянии писал он в дневнике 14 октября. – Каждое мое решение подвергается критике, и притом столь безжалостной, что немедленно превращается в решение диаметрально противоположное первому. Мое положение трагично из-за страшной внутренней опустошенности, которой я страдаю. Мысли о самоубийстве, о смерти как о самом достойном, лучшем выходе из проклятого “тупика”, о котором писала М. И.». Георгий Эфрон блуждал по полупустой Москве, растерянно глядя на людей, которые спешно покидали город в грузовиках, нагруженных домашним скарбом. Метро не работало. Сидя в пустых библиотеках, он зачитывался романами французских писателей, а затем до отвала объедался сладостями, купленными на вырученные от продажи вещей деньги. Конечно, Мур не знал, что в это же время по приговору тройки НКВД был расстрелян его отец – это случилось 16 октября 1941 года.

Новый этап в короткой, но полной событий жизни Георгия Эфрона начался 30 октября, когда он вместе с переводчиком Александром Кочетковым и его женой отправился в Ташкент. Жизнь в эвакуации оказалась для Мура невыносимой. На улице стояла ужасная жара, жилье было без каких-либо удобств, а перспектива пойти в армию, которой он всеми силами стремился избежать, вновь повисла над ним дамокловым мечом. Летом 1942 года Георгий получил угол в Доме писателей – крохотную комнатку без света, отопления и воды. В то время юноша подрабатывал художником – рисовал патриотические плакаты и карикатуры, писал лозунги – и дважды в неделю ходил в гости к Алексею Толстому. Несмотря на то, что Георгий, не без помощи знакомых писателей, добился права посещать их столовую, питание его было слишком скудным. В итоге оголодавший Мур украл и продал вещи хозяйки. Позже, когда та написала на него заявление в милицию, парень вынуждал московских родственников продавать вещи Цветаевой, чтобы вернуть все до копейки.

В те времена Ташкент был убежищем для многих известных людей, и Мур своим ироничным взглядом подмечал все нелепости жизни в писательской колонии. «Я нахожусь в постоянном и тесном общении с писательской средой, и уже успел познакомиться с ее нравами, специфическими особенностями, ужимками и гримасами. В будущем я смогу использовать этот богатейший материал», – писал Георгий. Сперва наладивший с Анной Ахматовой диалог, уже в середине 1942 года своенравный Мур рассорился с ней, и Анна открыто начала говорить, что считает Георгия виноватым в смерти матери. «Ахматова живет припеваючи, ее все холят, она окружена почитателями, официально опекается и пользуется всякими льготами, – писал Георгий своей сестре Але. – Подчас мне завидно – за маму. Она бы тоже могла быть в таком “ореоле людей”, жить в пуховиках и болтать о пустяках. Я говорю: могла бы. Но она этого не сделала, ибо никогда не была “богиней”, сфинксом, каким является Ахматова».

Георгий вернулся в Москву осенью 1943 года и почти сразу начал учебу в Литературном институте. Как вспоминал впоследствии писатель Анатолий Мошковский, Мур разительно отличался от остальных студентов, и не заметить его было невозможно. «26 ноября за столом неподалеку от меня появился новичок, и я узнал, что фамилия его Эфрон, зовут – Георгием. Он был тщательно причесан, на нем щегольски сидел синий пиджак с галстуком. Лицо у новичка было очень интеллигентное: высокий бледный лоб, орлиный нос и длинные узкие иронические губы. Во всем его облике чувствовалась порода – в четких чертах лица, в умных светло-серых глазах, в подбородке, даже в этой бледности».

Георгий был аристократом до мозга костей: свой скромный обед, состоящий из хлеба и вареной картошки, он всегда носил в чистом узелке, а остатки кожуры с холодных картофелин снимал с изяществом, которому могли бы позавидовать даже девушки. Мур мало общался с другими студентами, но с теми, кто попал в его окружение, был предельно откровенен. Своей подруге Норе Лапидус, которую он иногда провожал домой, Георгий даже рассказал, что считает себя отчасти виноватым в самоубийстве матери. По его словам, Марина Ивановна была очень эмоциональна и влюбчива, и он, будучи ребенком, не мог простить ей увлечений. Из-за ревности и обиды за отца он затаил в душе неприязнь, был черств и не оказывал сыновней поддержки, когда мать, одинокая и всеми покинутая, в этом нуждалась.

В конце февраля 1944 года Георгия призвали в армию. Как вспоминал Анатолий Мошковский, Мур «однажды забежал в институт в шинели, с зимней солдатской ушанкой под мышкой, обошел всех, пожал на прощание руки и ушел». Несмотря на то, что он никогда не был душой коллектива, многие сокурсники и педагоги выражали крайнюю обеспокоенность дальнейшей судьбой молодого человека. Спустя несколько месяцев в институт даже пришло письмо от Георгия, в котором он, явно полный надежд и оптимизма, изъявлял желание продолжить обучение, когда война закончится. Проникнувшись этим неожиданно добрым ироничным посланием, однокурсники написали коллективное письмо с байками о студенческой жизни и пожелали Эфрону поскорее вернуться. Увы, ответа они уже не получили.

Мур не был воином. Воспитанный на других ценностях и в другой стране, он не имел отчаянной храбрости и патриотизма, которые заставляют людей совершать героические поступки. Этот талантливый и образованный юноша должен был стать переводчиком или критиком, педагогом или писателем, но никак не солдатом. Зная характер сына, перед смертью Марина Ивановна оставила записку, в которой просила поэта Николая Асеева «не оставлять Мура, потому что он пропадет». Но Мура оставили, и он пропал –юноше было всего 19 лет, когда его смертельно ранили в бою под деревней Друйка 7 июля 1944-го. Лучше всего последние месяцы жизни юноши описывают его собственные слова, написанные задолго до трагичных событий: «Неумолимая машина рока добралась и до меня, и это не фатум произведений Чайковского – величавый, тревожный, ищущий и взывающий, – а Петрушка с дубиной, бессмысленный и злой».

Муж Марии Цветаевой. Биография Марины Цветаевой

Как сложилась судьба детей Марины Цветаевой?

Супружеская жизнь Цветаевой и Эфрона сложилась не так гладко, как ожидала Марина. После революции Сергей Эфрон посвятил себя политической борьбе, примкнув к сторонникам белого движения. Поэтессе приходилось одной воспитывать двух дочерей и вести хозяйство, к чему она была совершенно не готова. Чтобы спасти девочек от голодной смерти, она решилась на отчаянный шаг: отправила их в детский дом.Но вскоре они заболели, и Марина забрала старца домой. Через два месяца младший умер в приюте. Для Цветаевой этот поворот судьбы стал тяжелым испытанием.
Весной 1922 года она уехала с дочерью Алей в Берлин, к Сергею. Супруги не могли не вспомнить, что до расставания, четыре года назад, их отношения складывались не очень удачно, но Марина все же надеялась, что теперь жизнь пойдет по-другому. Супруги переехали в отдаленную деревню под Прагой. Жить здесь было дешевле, все равно концы с концами еле сводили.
В 1925 году у Марины Цветаевой родился сын Георгий (Мур), и вскоре семья переехала во Францию. Здесь Марина еще больше ощутила тиски бедности. Даже ее друзья заметили, что она постарела и не следит за собой.
Однако время не стояло на месте. Марина Цветаева не смогла найти единомышленника в лице дочери Али. Повзрослевшая Аля разделяла взгляды отца. Даже маленький сын Мур, почувствовав настроение взрослых, попросил маму переехать в Россию.Теперь Цветаева верила только в свой талант. Она жила надеждой, что со временем сын встанет на ее сторону и, тем более, займет ее место. Видимо, так сложилась судьба Марины Цветаевой, что никто из детей не унаследовал ее таланты.
Один за другим уходили члены семьи: сначала Аля, а потом Сергей, привлеченные ее восторженными письмами. Цветаева даже не подозревала о деятельности мужа и дочери. Когда в октябре 1939 года ее вызвали на допрос по поводу убийства агента НКВД Игнатия Рейсса, она не переставала повторять о честности и порядочности мужа.
Допрос им ничего не дал, и они вынуждены были отпустить несчастную, находившуюся на грани безумия. Измученная Цветаева больше не могла творить. 27 августа была арестована дочь Ариадна, 10 октября — Эфрон. Теперь она жила только тем, что собирала ежемесячные посылки в тюрьму для мужа и дочери. Силы были на исходе, и 31 августа 1941 года поэтесса покончила жизнь самоубийством.
16 октября 1941 года, когда немцы максимально близко подошли к Москве (в этот день был расстрелян Сергей Эфрон — но Мур ничего об этом не знает) и он должен, теперь уже самостоятельно, решить, идти ли снова в эвакуацию или остаться, он почти так же паникует, как Цветаева перед отъездом в Елабугу.Эвакуация, «проклятая смертью М.И.», настолько пугает его, что он отказывается уезжать из Москвы.
Что было бы, если бы Георгий Эфрон не был убит в 1944 году в Беларуси? Не исключено, что при таком пристальном внимании властей к этой семье его действительно ждала бы судьба Ариадны. Но если продолжить наши «если» и предположить, что он все-таки пережил бы лагеря и ссылку или даже сумел бы эмигрировать (ну, например, во времена хрущевской «оттепели»), то, думаю, он бы стал писатель, очень известный.
Ариадна, после пятнадцати лет репрессий, реабилитирована в 1955 году.

Марина Цветаева умерла незамужней. Спустя полвека, в 1990 году, Патриарх Алексий II благословил ее отпевание, в то время как это строго запрещено в Русской Православной Церкви для самоубийц.

Марина Цветаева и дочь Ариадна (Аля). Москва, 1916

Ариадна Сергеевна Эфрон: родилась 5 (18) сентября 1912;
умер 26 июля 1975 года.

Дочери Марины Цветаевой:
Ирина Эфрон (слева) и Ариадна Эфрон (Аля).
1919.

Ирина Сергеевна Эфрон (13 апреля 1917 — 15 (16?) февраля 1920),
умерла в Кунцевском детском доме.

Ариадна Эфрон (Аля), дочь Марины Цветаевой.


Медон, 1928 г. Фото Н.П. Гронский

Марина Цветаева и Мур (Георгий Эфрон).
1928.

Мур (Георгий Сергеевич Эфрон), сын Марины Цветаевой
1930-е гг.

Георгий Эфрон (Мур), Марина Цветаева.
Фавье, 1935 г.

А. Крученых (сидит слева), Георгий Эфрон (Мур), Марина Цветаева (слева), Л. Либединская
Кусково, 1941 г.

Последняя прижизненная фотография Марины Цветаевой.

Георгий Сергеевич Эфрон (Мур), сын Марины Цветаевой
Чистополь, 7 ноября 1941 г.
Марина Цветаева никогда не видела эту фотографию (Цветаева умерла 31 августа 1941 г.).

Предсмертная записка сыну:
«Мурлыга! Прости, но было бы хуже.
Я серьезно болен, это уже не я. Я так тебя люблю.
Поймите, что я больше не могу жить.
Скажи папе и Але — если увидишь — что любил их до последней минуты
и объясни, что ты в тупике. »

Сергей Эфрон больше об этом не знал —
был арестован органами НКВД 10 ноября 1939 года и расстрелян 16 августа 1941 года,
умер на две недели раньше Марины.

Георгий Сергеевич Эфрон (Мур), сын Марины Цветаевой
1944?

За неделю до смерти Георгий писал с фронта своим теткам:
«Дорогие Лиля и Зина! 28-го числа получил вашу открытку и очень этому обрадовался…
Письма на фронте очень помогают
и радуешься им несказанно как празднику…
Между прочим, я впервые в жизни увидел мертвых:
до сих пор отказывался смотреть на погибших, в том числе М.И.
И теперь он встретил смерть близко.
Она страшная, некрасивая; опасность повсюду
но все надеются, что его не убьют… Предстоят тяжелые бои,
так как немцы очень злые, хитрые и упрямые.
Но я верю, что смерть минует меня на
и то, что они ранят, вполне возможно…»

И ранен… Смертельно. 7 июля у села Друйка.

После боя в книге учета полка было написано:
«Красноармеец Георгий Эфрон убыл в санбат
7.7.44 ранен».
Это все, что известно о его гибели.
Прожил 19 лет!

Читая письма Георгия и глядя на фотографии, становится понятно —
он очень любил свою маму, Марину Цветаеву.
Мур был ярким и сильным человеком,
время прервало его взлет, он ничего не успел сделать.
Во многих статьях исследователей жизни Цветаевой
встречается очень жестокое и неправильное праздное рассуждение:
будто Георгий так рассердился на мать,
что не хотел видеть ее мертвой, прощаться с ней.
Но даже последнее письмо Мура ясно показывает —
он просто боялся тех, кто ушел из жизни, и увидеть свою мать неодушевленной
— это было выше его сил,
она осталась в его памяти —
живой!

МАРИНА ЦВЕТАЕВА: биография

Женщина среднего роста, но высочайшего поэтического дарования, Марина Ивановна Цветаева известна каждому образованному человеку.Многие знают ее стихи, даже не подозревая, что они принадлежат перу поэтессы.

На фото поэтесса Марина Цветаева

Детство Марины Цветаевой

Марина родилась в праздник, отмечаемый Православной Церковью в честь Иоанна Богослова. Разве это не важно? Девушка, родившаяся в такой день, должна иметь яркую творческую биографию, связанную с литературой. Коренная москвичка, она родилась в интеллигентной, профессорской семье.

Отец — Иван Владимирович был профессором Московского университета, филологом и искусствоведом.Мать Марины, Мария Александровна, была его второй женой, она была профессиональной пианисткой. В семье Цветаевой было много детей: четверо. Родители — творческие люди, они же воспитывали своих детей.


Мама преподавала музыку, а папа воспитал настоящую любовь к другим языкам и литературе. Благодаря тому, что мама часто брала Марину с собой за границу, она хорошо знала французский и немецкий языки. С шести лет Цветаева начала писать свои стихи не только на русском языке.Чтобы девочка получила образование, ее сначала отдают в частную женскую гимназию в Москве, а затем отправляют в Швейцарию и Германию для обучения в женских интернатах. В 16 лет Марина начала учебу в Сорбонне, изучая литературу старой Франции, но завершить это исследование ей не удалось.

Марина Цветаева — литература

Стихи напрямую связывают Марину Цветаеву с известными литераторами, она посещает кружки и студии издательства «Мусагет».Годы Гражданской войны сильно повлияли на душевное состояние будущего известного поэта и на всю поэтическую биографию. Марине было очень сложно понять моральное осмысление разделения России на красных и белых, и она решает уехать в Чехию.

Марина Цветаева жила в Праге, Берлине и Париже, но Россия всегда манила ее и звала обратно. Поэтические сборники выходили один за другим, каждый из них раскрывал новые этапы творчества поэта.Стихи, написанные поэтессой в школьные годы, вошли в самый первый сборник.

Известные литераторы, такие как Николай Гумилев, Максимилиан Волошин и Валерий Брюсов. Свои первые книги Цветаева издала на собственные средства. Дореволюционный период ее творческой биографии отмечен тем, что Марина пишет много стихов, которые посвящает родным и близким, знакомым местам, где она привыкла бывать.

Где бы ни была поэтесса, она постоянно писала свои уникальные произведения, и зарубежные любители поэзии по достоинству оценили ее творения.Благодаря творчеству Марины Цветаевой зарубежные читатели узнали о поэтах России.

Семья Марины Цветаевой

Муж Марины Цветаевой Сергей Эфрон полгода ухаживал за будущей женой, она ему сразу понравилась, но только через полгода они поженились. Довольно скоро в их семье появилось прибавление, родилась дочь Ариадна. Творческая пылкая натура поэтессы не позволяла ей оставаться скучной и постоянной влюбленной женщиной. Поэт влюбилась в себя и влюбилась в себя.


Многие романтические отношения Цветаевой длились годами, как, например, с Борисом Пастернаком. Перед отъездом из России поэтесса очень сблизилась с Софьей Парнок, которая тоже писала стихи и была переводчицей. Марина буквально влюбилась в свою подругу, посвятила ей многие пламенные творения своей души. Вскоре дамы перестали скрывать отношения, Эфрон ревнует, Марина Цветаева не любит этих сцен ревности, она уходит к любимому, но вскоре возвращается к мужу.В их семье рождается вторая дочь Ирина.

Полоса неприятностей, последовавшая в период после рождения дочери, называется «черной», иначе ее никак не назвать. В России вспыхнула революция, муж эмигрирует, семья бедствует, голодает. Болезнь настигает Ариадну, так что девочки ни в чем не нуждаются, мать отправляет их в приют. Старшая дочь выздоровела от болезни, а Ирина, прожив всего три года, после болезни умирает.


Переехав в Прагу, Марина Цветаева снова соединяется судьбой с мужем и рожает ему сына, которому суждено было уйти на фронт и погибнуть в 1944 году. Внуков у поэтессы нет, можно сказать, что ее семья не продолжил.

Смерть Марины Цветаевой

За границей семья Цветаевых стала нищей, хотя старшая дочь и сама Марина пытались заработать. Они присылают петицию с просьбой вернуться в Советский Союз. На родину семья переезжала разными путями, но полоса неприятностей не закончилась: арестовали Ариадну, затем Сергея Эфрона.Через пятнадцать лет из тюрьмы вышла дочь Цветаевой, а муж поэтессы расстрелян.

26 сентября (8 октября по новому стилю) 1892 года в семье профессора Московского университета и талантливой пианистки родилась Марина Ивановна Цветаева. Отец будущей поэтессы, Иван Владимирович, преподавал филологию и историю искусств, вскоре после рождения Марины возглавил Румянцевский музей и основал Музей изобразительных искусств. Мать Мария Александровна обладала несомненным талантом пианистки, к сожалению, полностью раскрыть его не удалось, так как она умерла рано, в 1906 году.

Для Ивана Владимировича Цветаева брак с Марией Александровной был вторым, у него было двое детей от первого брака, вторая жена родила ему двух дочерей — старшую Марину и младшую Настю.

Детство

Детство Марины Цветаевой прошло между семейной дачей в Тарусе и Москвой. Летом большую часть времени проводили на даче; в остальное время года семья жила в Москве. Цветаеву можно отнести к юным и ранним – читать будущая поэтесса начала в 4 года, первые стихи вышли из-под пера в 7 лет.Заметны были и музыкальные способности, но Цветаева не любила заниматься музыкой, поэтому развития они не получили.

В детстве

Конечным пунктом детства будем считать 1902 год, когда Марину отправили на учебу в Европу, где она изучала науки и языки в интернатах Италии, Швейцарии и Германии до 1905 года. Это важный этап жизни, потому что биография Марины Цветаевой ясно видно, что в это время мировоззрение поэтессы менялось, что делало ее одиночкой в ​​жизни со своим бескомпромиссным мнением и собственным взглядом на людей и события.

Начало творческого пути

В 18 лет Цветаева издает первый сборник «Вечерний альбом», в который вошли первые 111 стихотворений поэтессы. Сборник издан на личные средства и нашел более положительные отзывы в литературной среде России. В него вошли ранние, по большей части грубые и наивные стихи. Валерий Брюсов назвал сборник «личным дневником», а вот Максимилиан Волошин похвалил стихи, отметив, что Цветаева «умеет передавать оттенки.Гумилев также похвалил коллекцию.

Сама Цветаева позже писала, что

«Первый сборник помог наметить ориентиры творчества, найти взаимосвязь между конфликтами земли и неба, повседневности и бытия».

Второй сборник, изданный в 1912 году под названием «Волшебный фонарь», вызвал еще большую критику. Гумилев сказал, что это подделка для стихов, потому что тематически и духовно он окрестил «Вечерний альбом».Сама поэтесса считала, что первые два сборника вообще не следует разделять — «по сути, это одна книга» (автобиография).

Этим двум сборникам следует уделить особое внимание почитателей поэтессы, так как в них сформировался стиль Цветаевой, в них она научилась доносить мысли до читателей в удобной для них и доступной для нее самой форме.

1913-1914 годы закрепляют становление цветаевского стиля, в эти годы раннего творчества было написано немало значительных и пророческих стихотворений, например, «Реквием» и «Мне нравится, что ты мною не болеешь»:

Мне нравится, что ты не болен мной,
Мне нравится, что я не болен тобой,
Что никогда тяжелый глобус
Не уплывет под нашими ногами.(Читать полностью)

Личная жизнь

Цветаева вышла замуж в 1912 году за офицера Сергея Эфрона, который стал единственным мужем и лучшим другом на всю жизнь. В браке родилась дочь Ариадна, судьба которой тоже сложилась непросто.


С мужем Эфроном

После революции Сергей перешел на сторону Деникина, который потерпел поражение и Эфрон был вынужден бежать в Европу. Оду Октябрьской революции Марина не пела, считая ее «бунтом сатанинских сил», поэтому в первые послереволюционные годы она не была опубликована.У Марины не было тесных контактов с другими поэтами СССР, она всегда была в стороне, стояла особняком и имела свое мнение о событиях, происходящих в России.

Марина добивалась возможности поехать к мужу за границу и получила разрешение советского правительства в 1922 году. Марина и Ариадна недолго жили в Берлине и переехали в Прагу, так как муж в то время учился в Пражском университете. Единая семья жила в Праге до 1925 года, до рождения сына Георгия, после чего переехала в Париж.К личной жизни Цветаевой мы вернемся в последней трагической главе, а теперь заглянем на этап европейского творчества поэтессы.

Цветаева была очень влюбчивым человеком — без любви она не могла существовать, как и без поэзии. Романы Марины исчислялись десятками, и не всегда это были мужчины, стоит вспомнить только Соню Парнок (Эфрон даже хотел вызвать ее на дуэль). Отношения с ней продолжались параллельно браку, даже сразу после свадьбы. Даже Пастернак не прошел мимо, но там далеко не ушли.Самый серьезный роман на стороне случился в Праге с Константином Родзевичем – Марина даже ушла из только что поправившейся семьи, хотя вскоре вернулась к Эфрону.

Судьба странно сыграла с Цветаевой — это Родзевич завербовала в ГПУ мужа Сергея Эфрона, именно между ними она выбирала полтора года, но ушла к мужу. Отчасти потому, что ей стало жаль Сергея, отчасти потому, что Родзевич ушел от нее.

Жизнь в Европе

Европейская «прописка» действовала до 1939 года, когда семья вернулась в Россию.Во время европейского «изгнания» Марина написала поэмы «Поэма конца», «Поэма горы», «С моря», «Крысолов» и ряд других знаковых произведений. Большая часть написанного в этот период не была опубликована, так как характер Цветаевой не позволял ей найти опору в эмигрантской среде. Марина не хотела участвовать ни в каких политических союзах, была против интриг и не стала сторонницей заговоров против СССР, хотя отрицательно относилась к советской власти.

Достаток был минимальным, часто приходилось жить впроголодь и снимать недорогие комнаты в деревне или пригороде Парижа. Еще одной причиной частой смены места жительства было то, что Марина плохо ладила с соседями и домовладельцами. Если бы не редкая, но целеустремленная материальная помощь небольшого круга поклонников Цветаевой, то, возможно, семье пришлось бы вернуться на родину раньше.

Марина пишет в Европе не только стихи, но в 1926 году публикует и статью «Поэт о критике», после которой ее часто приглашают на сольные концерты, но и круг врагов расширяется.В статье поэтесса критикует критиков, что не понравилось последним. Бунин «получает по шее» в статье за ​​критику Есенина, а Зинаида Гиппиус за Пастернака. Бунин вернулся к литературно-публицистическому журналу «Вест», который начал издавать Эфрон, муж Марины. Он назвал журнал «скучным и плохим», что Сергею было больно слышать.

Постепенно интерес в Европе к Цветаевой пошел на убыль, за глаза ее называли «большевиком», хотя никакой лести в адрес советской власти Марина не писала.Эфрон часто поддерживал новую власть, но насколько это было искренне из уст русского офицера – большой вопрос. Позже стало известно, что Эфрон был сотрудником НКВД с 1931 года, что после этого поставит точку в его биографии.

С дочерью Аделаидой

Цветаева, находясь в Европе, прекрасно знала о судьбе царской семьи и в 1930 году решила передать свой взгляд на трагические события в «Поэме о царской семье», хотя и понимала, что произведение не найдется. ответ по ряду причин.Я написал ради своего долга сказать. Сегодня из поэмы сохранился только фрагмент «Сибири»:

.

С Ходынского поля красного
До веселого и прекрасного Алексея Истекающего кровью
На последней капле — щедро!
Половина — как давно первая? —
Сияющего и весеннего часа — царствование меня- последнее
В России…
Не бойся: жив…
Изнемог — устав — изнеможение
Жди, в отчаянии — на часы!
Наследник Всея Руси спит.

Цветаева с детства была личностью неординарной, поэтому ее жизнь наполнена интересными событиями. В 16 лет Марина предприняла попытку самоубийства на фоне безответной любви — пистолет дал осечку. После этого поэт еще не раз играл со смертью. Так вот, после возвращения в СССР она на полном серьезе заявила, что повесится, если за ней придут из НКВД. Хватит о грустном.

В юности Цветаевой кто-то сказал, что для того, чтобы волосы вились, нужно побрить голову.Марина делала это десять раз. Другая поделилась, что шампиньоны помогают похудеть и Марина ела только их несколько недель. В 16 лет Цветаева послала дворника за настойкой — пила и выбрасывала бутылки в окно. В те дни это был кошмар.

Чуть позже Марина разместила объявление о браке и потом долго смеялась, когда женихи забрались в дом не первой свежести. Однажды ей так понравились работы художницы, к которой она пришла писать портрет, что, уходя, забрала эскизы с собой под платье.

Всю жизнь, с раннего детства и до самой смерти, Цветаева вставала с первыми петухами, обливалась ледяной водой и пила крепкий кофе. Она никогда не привередничала в одежде – модным нарядам предпочитала мешковатое платье и обязательные бусы.

Икона, перед которой обвенчались Сергей Эфрон и Марина Цветаева, сейчас находится в Москве, в храме Воскресения Словущего, в Брюсовом переулке. Молодые люди обвенчались в Палашах, в церкви Рождества Христова, но после революции храм был разрушен, а церковная утварь выброшена.Местная бабушка нашла икону, привела ее в порядок и вернула Патриархии.

Вернуться к разделочной доске

Возвращение семьи Цветаевых на родину начинается в 1937 году. Весной Ариадна уезжает в СССР, осенью ее муж Сергей, вслед за ними в 1939 году уезжает и Марина с сыном. Поэтесса знала, что отъезд ничего хорошего не принесет, еще в 1932 году она писала Тресковой, что

«В СССР ей просто заткнули рот.

Так и случилось. В 1932 году было написано стихотворение «Родина», которое потом было оценено строгими экзаменаторами посольства и НКВД, оценено и дано добро. К чему привело «добро», скоро станет ясно.

Марину поселили на даче НКВД, к этому времени ее муж уже был арестован, что вынудило Цветаеву в конце 1939 года написать «покаянное письмо» Берии. В нем говорится, что своим возвращением она хочет избавиться от одиночества, воссоздать семью и подарить сыну будущее.Ничего не произошло, в конце лета 1939 года была арестована его дочь, через пару месяцев ее муж, а Берия на письмо не ответил. Одиночество снова окружило Цветаеву, и это было еще более тугим кольцом, чем в Европе, потому что в СССР не было семьи и нельзя писать, вернее, нельзя публиковать.

Мужа вскоре расстреляли (поэтому он вернулся), дочь Ариадна много лет провела в лагерях и реабилитирована только после смерти Сталина.

Марина занимается переводами и едва зарабатывает на жизнь.Надежда на выпуск сборника стихов рухнула, так как рецензия Зеленского (герой-рецензент) указывает на «искажение души продуктами капитализма».

В начале войны Цветаева решила эвакуироваться, сначала она с сыном оказалась в Елабуге, потом в Чистополе, где Марине пришлось проситься, чтобы ее оставили в этом городе и разрешили работать посудомойкой. Собрание писателей согласилось с этим, но мыть посуду не пришлось. Едет к сыну в Елабугу, где 31 августа 1941 г. покончила жизнь самоубийством (повесилась).Потеряв большинство семей, находясь в нищете и не имея возможности писать, Марина не вынесла страданий, ее загнали в угол. В последние недели жизни в Елабуге Цветаевой приходилось стирать одежду местного милиционера, чтобы сводить концы с концами. Вы можете себе представить атмосферу, поэтому судить не будем.

С суицидом бывают странности. Так Цветаева в доме Бродельщиковых стала рыбу жарить, потом, даже не сняв синего фартука, полезла в петлю. Возможно, боль накапливалась и в какой-то момент чаша переполнилась.

Гораздо позже, в 1990 году, церковь согласилась на отпевание Цветаевой. За разрешением на отпевание к Патриарху Алексию II обратилась сестра поэта, диакон Андрей Кураев. Просьба была удовлетворена, на этом можно поставить точку в биографии Цветаевой, хотя стихи поэтессы не переживет ни одно поколение.

Могилы Цветаевой нет, есть только табличка, на которой указано, что она похоронена в этой стороне кладбища.

Фильм «Романс ее души»

Предлагаю документальный фильм о Марине Цветаевой «Роман ее души», раскрывающий тайны ее отношений с мужем Эфроном и жизни в изгнании (Пражский период).

В самый канун нового, 2008 года, в Москве к 115-летию со дня рождения Марины Цветаевой был установлен памятник поэтессе. Место ее — Борисоглебский переулок, напротив ее дома-музея. К слову, памятник отлит из бронзы на средства столичного управления культуры, а также спонсоров.Вопрос висел сам собой: запоздалое признание, дань уважения или реабилитация патриотически настроенных диссидентов?

Так кто же был для россиян «самым неординарным поэтом ХХ века»? — Что вам читала Цветаева, когда пришла с похорон?

… Цветаева родилась в Москве 26 сентября 1892 года. Юность ее прошла в Борисоглебском переулке. Как поэт, прозаик и драматург она состоялась в Москве. А свой собственный счет она взяла в Елабуге (ныне Татарстан) 31 августа, в непростом 1941 году.Ее могила в Елабуге была утеряна. Памятником ей остались только книги тех людей, которые ее знали, любили, изучали.

Поэтесса ушла из жизни неустроенной. Полвека спустя, в 1990 году, Патриарх Алексий II благословил ее отпевание, в то время как отпевание самоубийц в Русской Православной Церкви строго запрещено. Что позволило сделать для нее исключение? — Народная любовь, — ответил патриарх.

Цветаева не родилась «простой русской» девочкой: ее отец был профессором искусствоведения, основателем Музея изобразительных искусств, мать — пианисткой, ученицей знаменитого А.Рубинштейн, ее дед был известным историком. Из-за чахотки матери Цветаева подолгу жила в Италии, Швейцарии, Германии; получил прекрасное образование в пансионах Лозанны и Фрайбурга. Юная Марина свободно владела французским и немецким языками, прошла курс французской литературы в Сорбонне. Именно поэтому девочка начала писать стихи в 6 лет одновременно на русском, немецком и французском языках.

Она оставила три предсмертных записки: официальную, со словами «дорогие товарищи», вторую — поэту Асееву, где умоляла его усыновить 16-летнего сына и выучить его (чего Асеев не сделал !) И самому сыну-подростку — что она в тупике и выхода он, увы, не видит…

За неделю до самоубийства Цветаева написала заявление с просьбой принять ее посудомойкой на открывающееся предприятие, но столовая была открыта уже зимой 1943 года, когда Цветаевой не было в живых. Ее сына сначала эвакуировали в Ташкент, затем призвали на фронт, где он, крупный и неспортивный, погиб в бою в конце войны.

… Семья эмигрантки Цветаевой воссоединилась в России накануне Великой Отечественной войны, в июне 1939 года.Муж, Сергей Эфрон с дочерью Алей, вернулся на родину несколько раньше, в 1937 году. О нем отзывались как о «растерянном разведчике на Западе». По официальной версии, С. Эфрон ради возвращения в СССР принял предложение о сотрудничестве с НКВД за границей. А потом стал причастен к заказному политическому убийству, из-за чего бежал из Франции в Москву. Летом 1939 года вслед за ним и дочерью вернулась Цветаева с сыном Георгием.

Вскоре в семье репатриантки Цветаевой начался настоящий ад: ее дочь Алю забрали в НКВД как шпионку, затем — Сергея, ее любимого мужа, да еще и с насмешкой: «Я ждала приказа, но Я получил заказ». Дочь и муж были арестованы: Эфрон расстрелян в 1941 году, дочь после 15 лет репрессий реабилитирована. Сама Цветаева не могла ни найти работу, ни жилье, ее произведения никто не издавал. По словам близких людей, она и ее сын буквально голодали.

«Белая гвардия вернулась», — шептали про Эфрона и Цветаеву. И… то и дело: тюремные очереди и хлопоты, истерики, страх за себя и детей, как за последнего кормильца, мучила неизвестность впереди, чувствовала себя как на жуткой мясорубке…

Она была страстной матерью, однако и здесь не испытала гармонии: потеряла младшую дочь во время гражданской войны, потом сделала из сына кумира, боготворила его буквально тиранически, а «кумир» взял и стал строптивым, честолюбива, просила не перекармливать материнской любовью.

Все два года в России они ссорились с сыном, громко кричали по-французски. Кстати, Эфрон с отцовским сарказмом называл мальчика «Мариной» — именно потому, что он был похож на мать вспыльчивостью и «нервностью», то есть чувственностью. Цветаева хотела воспитать из сына гения, но не смогла научить его жить среди людей на равных. Уйдя из жизни, мать оставила его изгоем в чужом мире.

Почему Москва настороженно встретила Цветаеву? И ведь не просто «парижанин», не то что «из бывших»! А именно — фирменный.Есть версия, что возвращением поэтессы испугались именно братья «по поэтическому цеху».. Ее оттолкнул даже Пастернак, с которым у нее был бурный эпистолярный роман. И не только «политически», но и по-мужски. Причём на очень дальнем расстоянии: он испугался возможного «пожара», это он был однажды в запале и сказал: мол, Марина тоже сжигает керосин «пламенем Зигфрида». Но ты не можешь!

Вернувшись на родину, Цветаева готовит к печати сборник стихов, много переводит, но его никто не печатает.

«Нищая элегантность» — так называли глаза Цветаевой в последний период ее жизни. Внешностью она всегда была похожа на мышь: сероватая, сдержанная, на невысоких каблуках, с огромным поясом и янтарными бусами, на запястьях — изысканные серебряные браслеты, с короткой стрижкой. И глаза зеленые. Буквально как крыжовник. И походка твердая, почти мужская. Цветаева как будто всегда что-то преодолевала: она боялась трамвая, в метро — эскалаторов, в домах — лифтов, всегда казалась какой-то недальновидной, не от мира сего, очень незащищенной.

Объявленная в 1941 году война и перспектива ввергнуться в гитлеровское иго ужаснули ее еще больше, гораздо больше, чем сталинского! И она с трудом верила в победу России. 22 июня, в день объявления войны, Цветаева произнесла странную фразу: «Я бы хотела поменяться с Маяковским». И еще она говорила так: «Человеку нужно немногое: кусок твердой земли, чтобы поставить ногу и удержаться на нем. Вот и все».

Судить о причинах ее самоубийства, видимо, нонсенс.Только она сама знала об этом, вечно молчала.

Вот краткие вехи биографии поэтессы. В революционный период, до 1922 года, она жила с детьми в Москве, а ее муж, офицер Эфрон, воевал в Белой армии. С 1922 года семья эмигрировала: недолго жили в Берлине, 3 года — в Праге, с 1925 года начался «парижский период», отмеченный полным безденежьем, бытовой неустроенностью, непростыми отношениями с русской эмиграцией, в это время враждебность критики по отношению к нему усилилась.Условия жизни семьи за границей были невероятно тяжелыми. Дома еще сложнее.

Цветаева выросла в демократической семье. И если для таких людей, как Маяковский, Блок, Есенин и другие, руководящей силой стала революция 1917 года, то перед М. Цветаевой 1917 год предстал иначе.

Ее отношение к революции было неоднозначным; пытаясь найти что-то героическое в белой армии, где служил ее муж, она в то же время понимала бесперспективность контрреволюционного движения.В то время круг ее знакомств был очень богат. Это Бальмонт, Блок, Ахматова, Волошин, Кузьмин, Ремизов, Белый, Брюсов, Есенин, Антокольский, Мандельштам, Луначарский, с которыми он выступает на концертах. А еще это широчайший круг актеров — ученики Е. Вахтангова.

Есть сведения, что в 17 лет Марина пыталась покончить жизнь самоубийством. Она даже написала прощальное письмо своей сестре Анастасии, которое пришло к ней спустя 32 года. Вот что написала в своих воспоминаниях ее сестра: «Марина писала о невозможности жить дальше, прощалась и просила раздать ее любимые книги и гравюры — потом был список и перечисление лиц.Помню строки, обращенные лично ко мне: «Никогда ни о чем не жалейте, не считайте и не бойтесь, иначе вам придется потом страдать так же, как и мне». «Потом последовала просьба в ее память петь весенними вечерами наши любимые песни.

Особенно врезались в память эти строки: «Лишь бы веревка не порвалась. моя сестра.- Я помню эти строки буквально.И помни, что я всегда понимала бы тебя, если бы была с тобой.И подпись.

Далее, чтобы не упрекнуть в плагиате, привожу вплотную к тексту разрозненные отрывки из книги сестры Цветаевой Анастасии. «1 февраля 1925 года у Марины родился сын Георгий («Мур» — аббревиатура от «Мурлык», который дожил до своего конца. Сбывшаяся мечта! Гордость матери. Но уже в 10 лет Марина написала о нем :»Психически неразвитые…»

Война.Эвакуация.Марина намного тяжелее других восприняла объявление войны, которая внезапно разразилась на территории ее родины, где она могла надеяться спрятаться от того, что она пережила на Западе.Она ожидала, что война сюда не придет. Марину охватил, что называется, панический ужас. Она бросилась из Москвы, чтобы спасти Мура от опасности зажигательных бомб, которые он тушил. Вздрогнув, она сказала: «Если бы я узнала, что он убит, я бы ни минуты не раздумывала, бросилась бы в окно» (они жили на седьмом этаже дома 14/5 на Покровском бульваре). Но в Джордже зрела самая зажигательная сила: жажда освободиться от материнской опеки, жить так, как он хочет.

Но как говорили другие: «…Цветаева приехала в Елабугу, умоляя не разлучать сына, детей этого возраста отправляли в эвакуацию от родителей отдельно. Сына не забрали. Что рядом с этим все трудности жизни? Но он восстал. Он не хотел жить в Елабуге. Она вывезла его из Москвы против его воли. У него там был свой круг, друзья и подруги. Он был груб. Марина терпела его грубость с застывшим материнским сердцем. Как страшно было представить его без ее забот в дни войны!

Сын не жил без ее помощи.Он не понимал людей. В Елабуге он подружился с двумя мужчинами, ниоткуда пришедшими и намного старше его. Он не хотел слушать мать, не хотел лечить больную ногу. Я спорил на каждом шагу. Она привыкла к его тону и последние два года без отца терпела. Говорили о необыкновенном терпении Марины с ним. Все говорили, что «она любила его рабски».

Перед ним смирилась ее гордость. Ему пришлось расти во что бы то ни стало, вжавшись в кому.Она вспомнила себя в его годы: разве она не была такой же? «Он молод, все пройдет», — отвечала она на удивленные замечания знакомых, как она, мать, терпит такое обращение с собой. Последним решающим толчком стала угроза Мура, который в отчаянии закричал ей: «Ну, кого-нибудь из нас унесет отсюда ногами!» «Мне!» — загудело в ней. Их «вместе» закончилось! Она ему больше не нужна! Она ему мешает…

Все связи с жизнью оборвались. Она больше не писала стихов, и они не значили для Мура ничего, кроме страха.Ее глодал другой страх: если война не кончится в ближайшее время, Мура заберут на войну. Да, мысль о самоубийстве была у нее давно, и она писала об этом. Но между мыслью и делом огромная дистанция.

В 1940 году она писала: «Я уже год примеряюсь к смерти. А пока я нужна». Она продолжала эту потребность. Марина никогда бы не бросила Мура по своей воле, как бы ей ни было тяжело. Марина годами смотрела на крючки на потолке, но настал час, когда нужно было не думать, а действовать.И гвоздя было достаточно. «Беспощадно резкие слова 16-летнего сына прозвучали в материнстве Марины — приказ о смерти — самой себе.

На упреки сына в том, что она не умеет ничего добиваться, устраиваться, высокомерие, на мгновение вспыхнула гордость, бросила сыну: «Ну и что, по-твоему, мне больше нечего делать, кроме как покончить с собой?»

Сын ответил: «Да, по-моему, тебе больше нечего делать делай!» Это была не просто мальчишеская наглость! Потрясенный ее уходом, он не повторит ее шага.Пусть живет, молодая ветвь!

… Вспомнила себя с 17 лет, свою попытку самоубийства. Он был — чип от нее.

Биография и эпизоды из жизни Марина Цветаева. Когда родилась и умерла Марина Цветаева, памятные места и даты важных событий ее жизни. Цитаты поэтессы, Фото и видео.

Марина Цветаева лет жизни:

родился 28 сентября 1892 г., умер 31 августа 1941 г.

Эпитафия

«Я любил и любил,
Замёрзнуть за чертой
Только не остановились
У обрыва над рекой.

Опоздали на невесту,
И опоздали на могилу,
И под камень у Марины
Сон, полный печали.

Только птицы летают
Над ее головой
Только линии прорастают
Между цветами и травой.

Из стихотворения Зои Ященко, посвященного Марине Цветаевой

Биография

Марина Цветаева, одна из самых выдающихся русских поэтесс, родилась в семье профессора Московского университета, впоследствии — основателя Музея изобразительных искусств, филолога и искусствоведа.Мать Цветаевой была музыкантом, ученицей Н. Рубинштейна и хотела, чтобы дочь пошла по ее стопам. Но уже в шесть лет Марина начала писать стихи, в том числе на французском и немецком языках. Марина училась в частной женской гимназии, затем продолжила обучение в Лозанне и Фрайбурге-им-Брайсгау.

Выпустив на собственные средства первый сборник стихов, восемнадцатилетняя Марина Цветаева привлекла внимание крупнейших русских поэтов того времени: Н. Гумилева, В.Брюсов. Поэтесса стала своей в творческой среде, участвовала в литературных студиях, несколько раз гостила у М. Волошина в Коктебеле. Она много пишет, встречается со своим будущим мужем; жизнь, кажется, благоприятствует поэтессе.

Но вот происходит судьбоносная встреча с поэтессой Софьей Парнок, и Цветаева уходит от мужа и на два года погружается в отношения, которые потом называет «первой катастрофой» в своей жизни. А потом последуют и другие, и уже не частного характера: начнется Гражданская война… Трехлетняя дочь Ирина умирает от голода, муж воюет в Белой гвардии, терпит поражение от Деникина и эмигрирует в Германию. Через несколько лет Цветаеву отпустили к нему — и началась мучительная жизнь на чужбине.

Марина Цветаева не «прижилась» вдали от родины. Ее поэзия этого периода не нашла отклика в сердцах эмигрантов. Правда, известность получили произведения в прозе: «Мой Пушкин», «Сказка о Сонечке», воспоминания о поэтах-современниках.И только прозой Цветаева спасает свою семью практически от голодной смерти: муж болен, дочь зарабатывает вышивкой копейки, сын еще мал.

Дочь и муж Цветаевой вернулись в Россию в 1937 году, через два года к ним присоединилась поэтесса — и они были арестованы НКВД. Ариадна Цветаева провела 15 лет в лагере и в ссылке, Сергей Эфрон был расстрелян. Цветаева едва зарабатывает на жизнь переводами, но начинается новая война, и ее с сыном эвакуируют в Елабугу.Потрясения и потери последних лет, безработица и болезни оказываются слишком тяжелым бременем, и Марина Цветаева кончает жизнь самоубийством, повесившись.

Точное место, где похоронена Цветаева, неизвестно. В 1960 году сестра поэта Анастасия установила первый памятник среди могил неизвестной, и сегодня это место считается «официальной» могилой Марины Цветаевой. В 1990 году Патриарх Алексий II дал особое разрешение на отпевание самоубийцы, и оно было проведено к пятидесятой годовщине ее кончины.

Линия жизни

28 сентября 1892 г. Дата рождения Цветаевой Марины Ивановны.
1910 г. Первое издание сборника стихов «Вечерний альбом» за счет собственных средств.
1912 г. Свадьба с Сергеем Эфроном и рождение дочери Ариадны. Выпуск второго сборника «Волшебная лампа».
1913 г. Издан третий сборник стихов Цветаевой — «Из двух книг».
1914 г. Встреча с Софией Парнок.
1916 г. Переезд в Александров к сестре Анастасии. Возвращается к мужу.
1917 г. Рождение дочери Ирины.
1922 г. Переезд в Европу с мужем. Жизнь в Берлине и Праге.
1925 г. Рождение сына Георгия.
1928 г. Издание последнего прижизненного сборника стихов «После России» в Париже.
1939 г. Возвращение в Россию.
31 августа 1941 г. Дата смерти Марины Цветаевой.
2 сентября 1941 г. Похороны Цветаевой в Елабуге.

Памятные места

1. Московский дом, где Цветаева жила в 1911-1912 гг. (переулок Сивцев Вражек, 19).
2. Музей Цветаевой в Москве, в доме, где она поселилась в 1914 г. после замужества и жила до отъезда за границу в 1922 г., по адресу Борисоглебский пер., 6.
3. Площадь Прагерплац, где в 1920-е гг. в кафе «Прагердиле» собиралась литературная элита русской эмиграции, в том числе М.Цветаева. Был и «Пражский пансион», в котором поселилась поэтесса после встречи с мужем в Берлине.
4. Дом, где Цветаева с мужем снимали комнату в Праге в 1923-1924 гг. (ул. Шведская, 51).
5. Дом в Париже, где Цветаева жила с 1934 по 1938 год (улица Жана-Батиста Потена, 65).
6. Дом-музей Цветаевой в Королеве (Большев), где жила поэтесса на даче НКВД в 1939 году. Цветаева прожила последние годы и умерла.

Эпизоды из жизни

Две величайшие поэтессы России Марина Цветаева и Анна Ахматова встречались лишь однажды. Цветаева высоко ценила творчество Ахматовой с 1912 года, посвятила ей цикл стихов, писала восторженные письма. Они познакомились только в 1941 году, когда Ахматова приехала в Москву в надежде помочь арестованному сыну. К ней приезжала Цветаева, и поэтессы проговорили семь часов подряд, но о чем так и осталось неизвестно.

Перед смертью Цветаева оставила в карманах фартука три записки, и во всех них речь шла о ее шестнадцатилетнем сыне Муре.Первое было адресовано ему, два других — друзьям и другим эвакуированным. Цветаева просила заботиться о сыне и учить его, писала, что он пропадет вместе с ней. Мур пережил мать всего на три года — он погиб на фронте.

«Условная» могила Цветаевой в Елабуге

Ковенанты

«Не сердись на родителей — помни, что они были тобой, и ты будешь ими.»

«Никогда не говорите, что все так делают: у всех всегда все плохо — раз уж на них так охотно ссылаются.

«На какой-то секунде пути цель начинает лететь на нас. Единственная мысль: не уклоняться.

«Душа — парус. Ветер — жизнь».


Тамара Гвердцители поет песню на стихи Цветаевой «Молитва»

Соболезнования

«Она была каким-то Божьим ребенком в человеческом мире. И этот мир резал и ранил ее своими углами.
Писатель и мемуарист Роман Гуль

«Она была защищена суровой гордостью побежденного, у которого ничего не осталось, кроме гордости, и которая оберегает этот последний залог, чтобы не касаться земли обеими лопатками.
Писатель Ромен Роллан

«Пафос всего творчества Цветаевой, прежде всего, в отстаивании ее высокой миссии быть поэтом на земле. В этой миссии ее путь от самого начала до конца был героическим. Именно этот героизм привел ее в Елабугу — где, сохранив свою гордость и право не проклинать всех, она нашла свой трагический конец 31 августа 1941 года».
Литературовед Генрих Горчаков, автор книги «О Марине Цветаевой «Глазами современника»

С.Д.С. Рив о Марине Цветаевой

Автор: C.D.C. REEEVE.

МАРИНА ЦВЕТАЕВА ИМЕЕТ международную известность как поэт: ее сборники стихов доступны в прекрасном французском издании, как и собрание ее прозаических произведений. Точно так же и по-английски доступно довольно много. Поэзия, конечно, особенно поэзия, подобная цветаевской, труднопереводима, как, впрочем, и цветаевская поэтическая, яркая, часто чрезвычайно смешная и всегда автобиографическая проза: «продолжение поэзии другими средствами», — называет это Иосиф Бродский.

Русскость цветаевской поэзии и прозы, необычайно прямолинейных и сильных, состоит в очевидной подлинности эмоций. Все чувствуется мгновенно и сильно: все страшно и весело — страшно и радостно, — и между тем в этой прямоте нет ничего театрального, неряшливого, самолюбивого… Цветение жизни безмерно сильно, безмерно спонтанно у Цветаевой. поэзии, но это идет с такой же необычайной точностью и техникой… она всегда была поэтом поэта… Страсти Цветаевой, ненависть к несправедливости, анархии и коррупции, глубокое преклонение перед долгом, честью, верностью и доверием, как бы стандартные сильные чувства, но они, кажется, принадлежат ей не как поэту, даже когда она пишет стихи… [Ее] самоубийство нельзя рассматривать, как самоубийство Сильвии Плат, как аспект требования ее искусства.Это был просто конец пути, длинного и мучительного.

ПРИМЕЧАНИЕ. В онлайн-шаблоне The Fortnightly иллюстрации представляют собой миниатюры с подписями или встроенными текстовыми ссылками. Чтобы увеличить иллюстрацию, нажмите на нее. Чтобы прочитать подпись, наведите курсор на иллюстрацию. Чтобы воспроизвести встроенное видео в большем размере, нажмите «Во весь экран». «Esc» возвращает вас сюда.

Что касается поэзии, то «английский, любой английский, имеет тенденцию выглядеть бледным лимонным желе рядом с мегафоническим гранитом и колючей проволокой оригинала», но в История Сонечки эссе, мы можем испытать что-то из правды описания Бэйли для себя.

История начинается в 1918 году в Москве. Коммунистическая революция в самом разгаре. Еда скудная, условия жизни суровые. Две женщины встречаются на сцене пустого театра. Одна – двадцатишестилетняя Мария Цветаева (уже поэтесса, замужем за Сергеем Эфроном, мать двоих девочек), другая – двадцатичетырехлетняя актриса Соня Холлидей (Сонечка). История Сонечки , написанная почти двадцать лет спустя, в 1937 году, — это история их любви друг к другу.Что же это была за любовь — ну, это что-то вроде загадки.

В разговоре с сыном Муром Цветаева говорит, что «жизненная сила Сонечки исходила от меня». Ибо, как она выразилась, «если есть любовь — есть жизнь; если нет любви…

Ближе к концу Истории , в разговоре с сыном Муром, Цветаева говорит, что Сонечка «жизненная сила исходила от меня». Ибо, как она выразилась, «если есть любовь — есть жизнь; если нет любви… Вот почему «в сущности, в моем рассказе нет персонажей.Есть любовь. И действовало — через людей». Эта мысль находит родственное выражение в глубоких размышлениях Айрис Мердок о любви, которую она по-разному описывает как «восприятие индивидуумов», «чрезвычайно трудное осознание того, что нечто иное, чем ты сам, реально» и «открытие реальности». Что делает это осознание таким трудным, так это то, что «открывая глаза, мы не обязательно видим то, что противостоит нам». Ибо «мы одержимые тревогой животные. Наш разум постоянно активен, создавая беспокойную, обычно озабоченную собой, часто фальшивую завесу, которая частично скрывает мир.Любовь, как «способность видеть, » есть, таким образом, в чем состоит «освобождение души от фантазии».

Мера любви, при таком понимании, лежит в качестве видения возлюбленной, в качестве независимой, спонтанной жизни, с которой она изображается:

Видишь ли, все мое чудо с [Сонечкой] было в том, что она была вне меня, а не внутри, не проекция моей мечты или тоски, а вещь самостоятельная, вне моей фантазии, вне моей выдумки, которую я не выдумывал, не пел, что она не в моем сердце — а в моей комнате.Что я хоть раз за всю жизнь ничего не прибавил, а едва был сособственником, то есть получил — по размаху и отдаче — полную меру.

Мы склонны улавливать во фразе «только раз в жизни» не ясное видение, а романтические иллюзии — «обманы глаз», как называет их Шекспир в сонете 137. Мы склонны обнаруживать это тоже, когда Цветаева говорит Муру: «Так звали женщину, которую я из всех женщин на свете любила больше всего.А может быть — больше, чем кто-либо. Я думаю — больше, чем что-либо. Сонечка Холлидей». Но дело в том, что у нас есть в самой «Истории Сонечки» что-то приближающееся к доказательствам истинности хотя бы части этого. Но увидим ли мы его, зависит от того, насколько любящими — насколько свободными от фантазии — будут наши собственные глаза. «Книга — это зеркало», как писал афорист Георг Кристоф Лихтенберг, то, что мы в ней находим, во многом зависит от того, что мы в нее вносим.

Цветаева признается, что окружающие часто не видели в Сонечке того, что видела она.Как у актрисы у нее были ограничения:

— Да, очень талантливая… Но ведь она актриса, годная только на свои роли: на себя. Видите ли, она играет себя, то есть совсем не играет. Она — просто живет. Вы видите Сонечку в комнате — и вы видели Сонечку на сцене…

Когда она возвращается в Москву из театральных гастролей по провинции, но не едет к Цветаевой, говорят о ее «неблагодарности», «легкомыслии», «непостоянстве» и о «какой она неверной.Но и сама Цветаева, уверенная в собственной любви и гарантированной ею ясности видения, не поддалась: «ни на секунду в глубине души я не поверил, что она — по той или иной банальной причине — просто не пришла , не пришел — не пришел ».

Объяснение Цветаевой такое:

Сонечка ушла от меня по женской судьбе. То, что она не пришла ко мне, было только послушанием ее женскому уделу: любить мужчину, в конце концов, все равно, какого, и любить его одного до самой смерти.Ни в какую заповедь не был включен я — моя любовь к ней, ее любовь ко мне, наша любовь. О ней и обо мне не было ни пения в Церкви, ни писаний в Евангелиях. Ее уход от меня был простым и честным исполнением апостольского слова: «И оставит человек мать свою и отца своего…» Я был для нее больше отца и матери, без сомнения, больше того любимого человека, но она должна была предпочитаю его, неизвестного. Потому что так, сотворяя мир, Бог предназначил его. И ведь мы оба пошли против «людей»: никогда против Бога и никогда против человечества.

Несомненно, многие читатели — многие из нас — увидят здесь не Слово Божье, а скорее идеологию гетеронормативности, вписывающуюся в то, что якобы является Словом Божьим. Но многие другие, конечно, увидят в этом то, что видит Цветаева, как «женский удел», божественно санкционированный.

В своем письме к Амазонке , адресованном Натали Клиффорд Барни (1876–1972), американской экс-патриантке, жившей в Париже, которая «посвятила свое значительное состояние, свои социальные навыки и свой скромный писательский талант продвижению одна единственная причина: духовная и телесная любовь между женщинами», — более подробно объясняет Цветаева, как она понимает эту судьбу.Речь идет о «чистом и тройственном жизненном инстинкте — молодости, сохранении, чреве»:

Наступит конец [отношений с любовницей]. Начало любовника-мужчины? Последовательность любовников-мужчин? Стабильность мужа? — Ребенок родится. — Я опускаю исключительный случай: нематеринская женщина. любовник. — Я опускаю также и потерянную душу, необычный случай того, кто в любви ищет душу, таким образом — предназначенный выбрать женщину.И тот, кто любит беззаветно, кто в любовных делах ищет любви и берет ее, где хочет. — И медицинский случай. — Я считаю нормальным случаем, естественным и жизненным случаем молодой женщины, мужчины, тянется к женщине и хочет ребенка. Та, которая между мужчиной (незнакомцем, равнодушным или даже разоблачающим врагом) и репрессивным возлюбленным в конце концов выбирает врага. — Она предпочитает иметь ребенка любви. — Она предпочитает своего ребенка себе. люблю.(стр. 12–13)

Цветаева объясняет, почему «нормальная» молодая женщина уходит от старшей любовницы, и пишет сейчас, почти через двадцать лет после ее отношений с Сонечкой, и за три года до написания своего рассказа об этом. Несмотря на это, на данный момент ее взгляды, похоже, не изменились. Тем не менее, они, кажется, упускают из виду ряд случаев.

Первая — это та, которая с точки зрения гетеронормативности является единственно по-настоящему «нормальной»: женщина — молодая или старая, — которая хочет или имеет детей и вообще не испытывает сексуального влечения к женщинам.Во-вторых, случай с молодой женщиной, которая хочет или имеет детей и испытывает сексуальное влечение к женщинам и мужчинам — бисексуальный случай. В-третьих, отношения между женщинами, которые, будучи романтическими и, возможно, в каком-то смысле эротическими, не являются сексуальными, поскольку они не включают действий, направленных на оргазм по крайней мере для одного из партнеров. В-четвертых, (упомянем еще один) она опускает «нормальные» случаи, которые распадаются по причинам, отличным от «женской судьбы».

Особенно интригующими эти четыре дела делает то, что они вдвойне включают дело Сонечки.Ибо, как прекрасно знает Цветаева, сама Сонечка не могла иметь детей: «Марина, у меня никогда не будет детей. — Почему? наши внутренности…». И в самом деле, несмотря на ее отношения с мужчинами, в том числе и брак, у нее их никогда не было.

И еще более раздражающий факт, что отношения Цветаевой с Сонечкой не предполагали действий, направленных на достижение оргазма хотя бы одним из партнеров. На самом деле, это даже не включало в себя такие более слабые или двусмысленные сексуальные действия, как поцелуи и объятия:

Мы никогда не целовались, кроме как когда здоровались или прощались.Но я часто кладу руку ей на плечи с жестом защиты, защиты, старшинства. (Я был старше на три года. В сущности, во всем себе, старше. Во мне никогда не было ничего маленького.) Я обнял ее, как брата. Нет, это был сухой огонь, чистое вдохновение, без попытки разрядиться, растратить, реализовать.

Тем не менее, он задействовал эти вещи своего рода заместителем :

Я знал, что нам нужно расстаться. Если бы я была мужчиной — это была бы самая счастливая любовь, — а так — мы неизбежно должны были расстаться, ибо ее любовь ко мне неизбежно была бы — и уже — на пути — к любви к другому, который я всегда буду тенью, и кого она всегда предаст со мной, как неизбежно предаст Юру и Володю.

А так как этим будущим отношениям «суждено» было заняться настоящим сексом, то и отношения с Сонечкой подразумевали и его, хотя, опять же, только по доверенности.

Одним из следствий этого является то, что все сексуальные отношения Сонечки с мужчинами становятся на деле сексуальными отношениями с самой Цветаевой, промежуточной тенью которой является тень истинного предмета любви и вожделения. Но так же верно и то, что их отношения с Сонечкой становятся отношениями с ней:

Я вам скажу, что к моей радости [Володя] так и не попытался объяснить свои отношения с Сонечкой.Он знал, что я знала, что это было в данном случае — его последний шаг ко мне , что это было — сближение, а не разлука, и что, целуя ее, он целовал меня — целовал всех нас троих — себя, ее а я — мы втроем всю весну 1919 года — в ее лицо, в ее личико — целовались.

Эти треугольники занимают центральное место в История Сонечки , в которой Павлик, Юра и Володя являются персонажами почти такими же важными, как и сама Сонечка. Шикарная сестра Юры Вера, действительно, была первой аватаркой-школьницей Сонечки:

.

Особенно мне запомнилась ее длинная спина с полураспущенной косой, а спереди особенно ее рот, презрительный, с естественно опущенными уголками, и глаза, бывшие противоположностью этому рту, естественно улыбающиеся, с повернутыми- углы вверх.Это несоответствие в ее чертах, прозвучавшее во мне с необъяснимым волнением и истолкованное мной как красота.

Более того, самость автора тоже становится (так сказать) расщепленной, так как она является одновременно женским элементом, любящим другую женскую часть, и мужским элементом, через которого она, опосредованно, осуществляет хотя бы часть своей любви: «С Володей я излила свою мужскую душу». Бисексуальность, заложенная в этом расщеплении, проявляется, как мы увидим, в жизни Цветаевой. Так что она сама является делом, пропавшим без вести в ее списке . Письмо к амазонке .Кажется, что, считая себя «нормальной», она считает, что женская бисексуальность сама по себе должна быть включена в эту категорию.

Вместе с этими расщеплениями и треугольниками переставляется и сама реальность, переосмысливается сама жизнь:

Сонечка не пришла — потому что у нее уже умерло. Только мёртвые — так не ходите, потому что не могут, потому что их держит земля. И я долго-долго чувствовал ее возле себя, почти в пределах досягаемости моей руки, точно так же, как чувствуешь мертвого, на чью руку нельзя сомкнуться рукой только потому, что — не должно быть, потому что это перевернуло бы все известные законы с ног на голову: одинаково боялся встретить пустоту — и встретить руку.Ведь только из моих ушей и глаз исчезла Сонечка.

Таким образом, реальный мир — это не тот мир, который раскрывают наши чувства. Ибо те, кто умер в том мире, живы — по-настоящему живы — в том другом мире: мире любви. Ушедшие — те, кто нас покинул, — все еще здесь, на самом деле никогда не уезжая. В письме от 27 сентября 1937 года Цветаева сообщает своей чешской подруге Анне Тесковой, что, узнав о смерти Сонечки, она «спустилась в тот вечный колодец, где все всегда живо.

Заманчиво все это психологизировать, рассматривать как способ примириться с утратой, как своего рода видение вечной жизни. Но Цветаева дает нам другое представление об этом. В письме от 17 ноября 1940 года Тане Кваниной, молодой замужней женщине, к которой ее влекло, она пишет:

Все дело в том, чтобы мы любили, чтобы наше сердце билось, даже если оно разобьется вдребезги. Меня всегда разбивали вдребезги, и все мои стихи — это серебряные осколки моего сердца.

Ее прозаические произведения тоже, можно предположить, что-то вроде этих осколков — любимых вещей сохранились: «Кто теперь помнит Сонечку? Ее час еще не пробил, и она живет на дне металлического сундука, как еще не проросшее семя собственной славы, в маминой истории».

ЕСЛИ МЫ ЗНАЛИ только эту историю, мы могли бы также увидеть репрессии в действии. Можно подумать, что Цветаева желала секса с Сонечкой, но по тем или иным причинам — социальным или личным — подавляла свое желание или никогда не имела возможности попытаться его удовлетворить.Но мы знаем намного больше. Не претендуя на то, чтобы вдаваться во все детали, коснемся в качестве прелюдии нескольких наиболее важных из них.

В своей автобиографической повести «Мой Пушкин» Цветаева рассказывает о своей реакции на сцену из «Евгения Онегина» Чайковского , которую, по мнению ее матери, она слишком мала, чтобы понять: любовь с Онегиным!» Но мать ее неправа: «Я полюбила не Онегина, а Онегина и Татьяну (а может быть, и Татьяну — немного больше), обоих вместе и — любовью.

Влюбленность, действительно, «должна была оставаться характерной для Цветаевой формой эмоционального контакта с другим человеком. В любви она искала романтики и признания сильной взаимной потребности».

Два таких романа — один мягкий, с поэтом Львом Львовичем Кобылинским, другой, более страстный, с Владимиром Миландером — в 1910 году подготовили ее своей неудачей к тому, чтобы влюбиться в Сергея Эфрона, когда они встретились у Максимилиана Волошина. загородный дом в Коктебеле, на восточном берегу Черного моря.Они поженились в Москве в январе 1912 года. Их дочь Ариадна (Аля) родилась 5 сентября 1912 года.

Вот и прелюдия.

Затем, в октябре 1914 года, Цветаева познакомилась с открытой поэтессой-лесбиянкой Софьей (Соней) Парнок (1885–1933), которая была старше ее на семь лет, и в которую мгновенно влюбилась:

Сердце сразу сказало: «Дорогой!»
Я простил тебе все — наугад,
Ничего не зная — даже имени твоего!—
О люби меня, о люби меня!

Их страстные и бурные отношения продолжались до февраля 1916 года, когда они были прерваны — в другом из тех случаев, опущенных в Письмо амазонке — не молодой женщиной, нуждавшейся в исполнении своего биологического предназначения, а Парнок, который просто ушел к другому любовнику.

Вот часть «Подружки 7», одного из стихотворений, написанных Цветаевой об их «сумасшедшей поездке… в конце декабря 1914 года в древний город Ростов Великий, где они побывали на рождественской ярмарке и занялись любовью в монастырской гостинице. ,

, когда их отношения были самыми напряженными:

Как в монастырском общежитии
—Колокольный гул заката—
Блаженные, как именинницы,
Мы гремели, как отряд солдат.

Как я клялся тебе похорошеть
До старости — и соль рассыпал,
Как трижды — взбесился ты!—
Мне сдали Короля Червей.

Как ты сжала мою голову
Лаская каждый локон,
Как цветок твоей эмалевой броши
Холодил мне губы.

Как я водил твоим узким пальцем
По моей сонной щеке,
Как ты назвал меня мальчиком,
Как я тебе нравился такой…

Если судить по этим строкам, то отношения были не только откровенно сексуальными, но и оргазмическими, и отводили Цветаеву роль мальчика (какой бы она ни была).

Симон Карлинский вдобавок делает вывод, что роман с Софьей Парнок пробудил в Цветаевой «чувственность и дал ей такое эротическое наполнение, которого она не получила… от брака с Сергеем Эфроном.

Диана Бургин делает еще один вывод — что Цветаева «видимо никогда не испытывала настоящей страсти и не была способна к оргазму» до Парнока. В собственном ревнивом стихотворении Парнок, адресованном мужу Цветаевой, то же самое требование довольно ясно сделано:

Не ты, о юноша, разрушил ее чары.
Дивясь пламени этого любящего рта
Не твое имя будет ревновать, о первый-
Мое имя задержится на устах влюбленного.

Но более важным, чем вопрос первенства — особенно в отношении эротических предпочтений — является вопрос исключительности и значимости.Испытывала ли Цветаева оргазм только с женщинами или с мужчинами тоже? И какое значение имел для нее оргазм? Ее отношения с Сонечкой, как мы видели, были сексуальными только по доверенности и совсем не оргазмическими. А ведь это была Сонечка, «которую я из всех женщин на свете любил больше всего… больше всего».

Одно из писем Цветаевой, которое, возможно, не было доступно для этих писателей, дает важное свидетельство по обоим этим вопросам. Оно было написано Константину Родзевичу, бывшему белогвардейскому офицеру, на три года моложе Цветаевой и близкому другу ее мужа, с которым она познакомилась вскоре после приезда в Прагу и который через год стал ее любовником.Роман длился с сентября по декабрь 1923 года, так что письмо было написано практически в первые дни его существования:

.

25 сентября 1923 г.

Дорогой друг,

Я перечитываю то, что произошло прошлой ночью, и сейчас вношу следующую поправку. Начало без конца (единственное место, где должен быть конец!) никогда не является концом, но всегда является началом, — это самая точная правда о моих прошедших днях и годах, единственный ключ к моему глубокому одиночеству в любви.

Даже когда слушаешь музыку (с которой любовь в большом согласии), ждешь конца (разрешения), а если не получаешь, то томишься. (Весь Скрябин — томление.) Я, музыкальный по своему стержню и по своему замыслу, — может быть, более музыкант, чем поэт, — не мог бы томиться, ожидая развязки и здесь. Но почему не было ни разу: «подожди». О, никогда, почти на краю, за миллиметр до он , и никогда! Ни разу! Это было непросто и совсем не похоже на то другое, о чем я вам рассказывал (это была не ложь, а какой-то угар гордыни; простите меня, но это дело привыкания к кому-то), но для меня рассказать незнакомому человеку, чтобы я спросил, отдать себя в чьи-то руки так всецело — нет, я предпочитал, — но предпочтения не было: другие мужчины были чужие, другие мужчины не имели ко мне никакого отношения.Недоверие? Гордость? Стыд?

Все вместе. Очевидно, они меня не очень любили. Понятно, что я их не очень любил. Ну, может быть, я их очень любил, но не таким образом. Может быть, они меня очень любили, но были не теми. Это очень тусклая область во мне, тайна, перед которой я сейчас стою. И если я никогда не считал это страданием, то это потому, что я вообще думал о любви как о болезни, где страданий не считают.

__________

Теперь оцените вот эту странную вещь: с подругой   я знал это все сполна.Почему же после этого меня еще тянуло к мужчинам, с которыми я чувствовала себя несравненно меньше? Очевидно, это был голос природы, тайная надежда получить все это — и несравненно больше! — каким-то чудом от друга- мужчины, во что я не верил, потому что оно так и не сбылось! Я хотел достичь его как-то без моего участия, без моего ведома, без участия другого, в которого я не имел достаточного доверия (дайте его мне! это мое!), поэтому я просто не вводил другого в круг моих (тех) чувств.Но была тоска, жажда, не та ли это тоска, жажда, надежда толкала меня тогда на вокзале к вам? Тоска по завершает воплощение . Не познав главного — ведь я не был полноценным человеком.

Но… Я всегда отвечал шуткой. Это то, что я скрывала даже от себя. (В таком богатстве — в такой бедности! Нет, скажем, не в счет, si peu de peine et tant de plaisir — просто не существовало!) Отсюда столько встреч, столько легких разлук, столько легкое забвение.В худшем случае я потерял то, что можно унести в себе: душу другого, которую я взял с собой. Проще говоря, я никому не принадлежал, я не был ничьим.

__________

Я тебе все это пишу, чтобы ты не считала меня проще, моложе, менее страстной (может быть, все это мои качества?). Но это гораздо сложнее, чем я показал, и, возможно, важнее для меня, чем я сам хотел знать до сегодняшнего дня. Это была жажда, в утоление которой я не верил: вот и все.

И в этом, с тобой, я только в начале дороги.

В этом с тобой, так же как и в вопросе обо мне и внешней жизни, ты целитель моей души, потому что это, прежде всего, болезнь души: безумие гордыни или как хочешь назови.

Твое дело — сделать меня женщиной и человеком, завершить мое воплощение. Сейчас или никогда. Моя ставка очень большая.

__________

Сейчас перечитываю: оказывается, меня не существует.Вспоминаю сейчас это стихотворение 1916 года (Оно в Психея , я тебе эту книгу подарю.)

Огни, как нити золотых бус,
Вкус ночного листа на губах.
Освободи меня от дневных уз,
Пойми, я твоей мечты!

В этом тоже была радость. И вспоминая это, я обращаю к тебе тот самый стишок:

Наденьте на меня ночные галстуки!

Только что пришло письмо. Я встречаюсь с кем-то сегодня. В моей душе все замучено и закручено.На мои плечи упало целое новое небо. Я смотрю в тебя, как в безбрежность.

Люби меня.

М.

Прошу вас, пожалуйста, уничтожьте этот женский документ.

Это замечательное письмо, детали которого заслуживают тщательного анализа, но для наших целей достаточно заметить, что оно довольно решительно решает вопрос о значении: оргазм действительно был важен, и не только из-за связанного с ним удовольствия. Это решает и несколько менее важную проблему первенства: Парнок был первым! И — хотя, возможно, чуть менее решительно — решает вопрос исключительности.Еще одно письмо от 22 сентября закрепляет дело:

.

Ты сотворил со мной чудо, я впервые ощутил единство неба и земли. О, я любил землю до твоего появления и деревья! Я любил все это, я мог любить все это, кроме другого человека, другого живого существа. Другой человек всегда мешал мне: он был как стена, о которую я упиралась, я не могла с ним. Отсюда у меня было представление о себе не как о женщине, а как о духе! Это было не жить, а умереть.

Таким образом, в той мере, в какой сексуальное предпочтение партнеров определенного пола отчасти зависит от успеха в достижении с ними оргазма, представляется очевидным, что Цветаева была бисексуальна и могла достигать оргазма как с мужчинами, так и с женщинами.

Но эти письма помогают нам понять еще кое-что о Цветаевой, на этот раз не о ее сексуальных предпочтениях, а о терминах, в которых она их понимает. Ибо кажется, что она берет партнера, с которым достигает оргазма, дающего ее душе живое тело, без которого она не женщина, а просто бестелесный дух.Итак, оглядываясь на мысли Цветаевой в «Истории Сонечки », мы можем думать о жизни, которую ее неоргазмическая любовь дает тому, что в противном случае было бы просто персонажами, а не личностями, как своего рода духовной жизнью.

Кратковременный роман с Родзевичем был в 1923 г. К 1937 г. у Цветаевой родился сын (1 февраля 1925 г.) и еще много романов с мужчинами и женщинами, ни продолжительных, ни удовлетворительных. При этом жизнь Цветаевой не оборвалась в 1937 году: с дочерью Ириной, давно умершей от голода в детском приюте (2 февраля 1920 г.), другая дочь Аля, заключенная в трудовой лагерь (была арестована 27 августа 1920 г. 1939 г.), ее муж Сергей в тюрьме (расстрелян там 16 октября 1941 г.), враждующая с сыном Муром, обезумевшая от сталинского аппарата террора, погибла от собственной руки 31 августа 1941 г.Итак, мы должны теперь снова задаться вопросом, что было такого особенного в отношениях с Сонечкой, что они — даже больше, чем любые прямо сексуальные и оргазмические — делали ее «женщиной, которую я, из всех женщин в мир, любимый больше всего. А может быть — больше, чем кто-либо. Я думаю — больше всего»? Если где-то и кроется ответ, то он должен крыться в самой -й истории Сонечки -й, предположил я, и в качестве ее изображения, которое она представляет.

Одна часть ответа Цветаевой связана с ощущением угасания силы собственной любви и ее потребностью сохранить то, что у нее есть:

Нужно ли прибавлять, что после нее я никогда не любил другого существа женского пола и, конечно, не буду любить, потому что люблю все меньше и меньше, оставляя остатки моей страсти для тех, кто не будет в состоянии чувствовать его тепло?

Но когда мы спрашиваем, для кого она должна их беречь, то, кажется, единственный правдоподобный ответ, единственные, «кто не почувствует его тепла» — это те, из которых Сонечка — главный пример, — которые потеряли сознание. досягаемости «глаз и ушей».Так что это особо не помогает, так как просто возвращает нас к вопросу об особенности Сонечки. Более ранний отрывок более информативен:

Здесь уместно сказать, потому что позже будет видно, что я тоже относился к Сонечке как к любимой вещи, подарку, с чувством счастливого обладания, которого никогда не было ни до, ни после, — к человеку, но к любимым вещам -всегда. Даже не за любимую книгу, а именно — за кольцо, которое, наконец, удалось попасть на нужную руку, что-то кричащее — мое, еще на кургане — мое, в руках той цыганки — мое, кольцо как счастливое быть моим, как я, — иметь это, подходить мне, поскольку я внутренне, неотъемлемо — подхожу ему.Во всяком случае — одним пальцем! Наши отношения этим не исчерпывались: это была вся моя мыслимая любовь плюс это .

Эта уместность и гармония, ощутимая в Истории , объясняет, почему быть с живой, дышащей Сонечкой было так радостно приятно. Но чего он не объясняет, так это продолжения отношений, скажем так, с Сонечкой, которой уже нет, чтобы продолжить гармоничный дуэт (или трио!).

К счастью, на этом попытки Цветаевой объяснить особенность Сонечки не заканчиваются:

Как Корделия о — соль — из моей детской книжки Шекспира Король Лир , так же и я о — Сонечке и сахаре, с той же скромностью: она была мне нужна — как сахар.Как известно, сахар — не необходимость, без него можно прожить, и четыре года революции мы прожили без него, кто заменял его — патокой, кто — тертой свеклой, кто — сахарином, кто — вообще ничего. Пить несладкий чай. Никто не умирает от его отсутствия. Но и они не живут. Без соли бывает цинга, без сахара тоска. целый живой, белый, кусок сахара — вот чем была для меня Сонечка. Сырой? Грубо — как Корделия: «Я люблю по своей соли, ни больше, ни меньше.«Старого короля можно любить, как соль… но маленькую девочку? Нет, достаточно соли. Пусть это будет сказано однажды на свете, я любил ее, как сахар во время революции. Вот и все.

Едва ли мы в состоянии усомниться в ней: «искусство наших нужд странное», а скука-разгон сахар в Москве в 1919 году, конечно, дело немалое. Как и счастливое детство, даже память о нем продолжает творить свою питающую магию, особенно на все более трагичную жизнь: «Мне снится Сонечка Холидей, как о куске сахара: а гарантировано — сладость.Желание Цветаевой, действительно, состояло в том, чтобы Рассказ о Сонечке служил своим читателям именно в этой роли: «Пусть вся эта повесть будет — как кусок сахара, по крайней мере сладко было ее писать!». Это и многое другое.

Матерей, Дочерей, Матерей | Литература, гуманитарные науки и мир

Через несколько недель я еду в Иллинойс, чтобы впервые увидеть свою племянницу Элли. Сегодня я сижу допоздна, пытаясь представить свою младшую сестру матерью.Это не просто. Для меня она по-прежнему остается девочкой, чьей самой большой мечтой в жизни было иметь новейшую куклу Strawberry Shortcake.

В поисках понимания я сняла с полки стихи русской модернистки Марины Цветаевой (1892-1941). В 1910-е годы она написала серию замечательных текстов о своей дочери Ариадне Эфрон (1912–1975) и для нее. Ей было за двадцать, и она была занята открытием мира и своей гениальности. Жизнь, литература и любовь были тесно переплетены: у нее были романы с поэтами Осипом Мандельштамом и Софьей Парнок, и об этих отношениях она писала головокружительные стихи.Само имя «Ариадна» дает представление о душевном состоянии Цветаевой в то время. Она назвала свою дочь в честь критской принцессы, которая научила Тесея, как сбежать из Лабиринта. Никакие препятствия, никакие лабиринты, а главное, никакие гендерные нормы не сковывают ни ее, ни ее ребенка.

Особенно запомнилось первое стихотворение из цикла « Стихи о Москве » (1916). Я даже не буду пытаться воспроизвести ее звуковую игру или размер. Это вне меня. Быстрыми точными шагами она танцует между двумя крайностями, грубыми рифмами и полным отсутствием рифм.Что я могу предложить в переводе, так это ее телеграфный синтаксис, ее быстрые скачки мысли, ее игру слов и интенсивность ее страсти:

Облака—округ.
Куполы—округ.
Над всей Москвой—
Сколько владеть рук!—
Возношу тебя, бремя лучшее,
Деревцо мое
Невесомое!

В дивном сорте сем,
В мирном граде сем,
Где и мертвой мне
Будет радостно,—
Царевать тебе, горевать тебе,
Принимать венец,
Мой первенец!

Ты постом—говей,
Не сурьми бровей,
И все сорок—чти—
Сороков церковь.
Исходи пешком—молодым шазкком—
Все привольное
Семихолмье.

Будет твоей Чередой:
Тоже—дочери
Передашь в Москву
С Нижней Горечию.
Мне же—вольный сын, колокольный звонок,
Зори ранние
На Ваганькове.

* * * * * * *

Облака — вокруг.
Купола — ок.
Над всей Москвой—
Сколько рук ухватишь!
Я поднимаю тебя, лучшая ноша,
Мой невесомый
Саженец!

В этом чудном городе
В этом мирном городе
Где даже мертвый я
Был бы рад—
Царю тебе, скорбеть о тебе,
Взять венок,
О мой первенец.

Поститесь перед причастием,
Не омрачайте чела,
И чтите все сорок
Раз сорок церквей.
Пройдись юными шажками—
Все свободное
Семь холмов.

Теперь твоя очередь.
Еще — дочери
Москву отдашь
Нежно-горько.
Для меня — сон желанный, колокольчик звон,
Ранние зори
В Ваганькове.

Поэма открывается видом на Москву с высоты птичьего полета. Цветаева «поднимает» свою «лучшую ношу» а.к.а. Ариадна, жест, который одновременно знакомит ребенка с мегаполисом и позволяет ей осмотреть свое будущее наследство, «чудесный город», в котором живет и пишет ее мать. Глагол здесь вознести чаще используется в клише вознести молитву , «вознести молитву», и в этом моменте присутствует нечто большее, чем намек на священное. Этот тон сохраняется и за счет более позднего выбора слов, например, использования старославянского град вместо русского город для «город» и архаичного местоимения сем вместо современного этим .

Мысли Цветаевой обращены в будущее. Во второй строфе она представляет себя проводницей и опекуном для своего уязвимого, похожего на саженец ребенка, что бы ни случилось. Даже смерть не помешает ей выполнить свой долг. Она защитит ее от зла ​​(«царь ты»), разделит горести («по тебе погоревать»), разделит самые счастливые минуты ( принять венец , «взять венок», сокращенно ссылка на православный обряд бракосочетания).

Конечно, она может только надеяться, но не гарантировать, что всегда будет рядом.В третьей строфе она напрямую обращается к Ариадне. Сначала она дает дельный совет («Пост перед причастием») и велит уважать авторитет («Чти все сорок / Раз сорок церквей», пресловутое количество церквей в Москве). Она как будто видит в Церкви возможного суррогатного родителя на случай, если с ней что-нибудь случится. Наконец, она осмеливается превратиться из инструктора и защитника в наставника. Она велит дочери исследовать, бродить по семихолмью , семи холмам Москвы.Она должна быть «свободной», чтобы наслаждаться городом, открывать его чудеса и, по сути, занимать место своей матери в качестве городской празднующей. Такое блуждание рискованно — да и кому хочется подвергать риску собственного ребенка? — но дочери становятся взрослыми, и надо отпустить.

Это готовит почву для финальной строфы. Цветаева вновь встает перед вопросом о собственной смертности. Однако на этот раз она может позиционировать себя в женской линии. Ариадна когда-нибудь «нежно-горько» задумается о будущем собственной дочери.Цветаева будет похоронена на Ваганьковском кладбище в Москве, где, как известно, похоронена ее собственная мать Мария Александровна Мейн, пианистка концертного уровня. Утешившись этим видением матриархальной традиции, поэт сможет «добровольно» уйти к своему вечному сыну , к своему «вечному сну». У каждой женщины в семье Цветаевой будет свой чередь , свой «очередь», бродить ( исходить ‘) и радоваться, прежде чем передать ( передать ‘) новому поколению ключи от царства ( царевать ‘).

Жизнь моей сестры не похожа на жизнь Цветаевой, и у них мало общего, кроме честности, самоуверенности и сатирической жилки. Я бы и через тысячу лет не пожелал бы своей племяннице тех ужасных лишений, которые пережила Ариадна Эфрон (голодная смерть, ссылка, политические преследования, преждевременная напрасная смерть обоих родителей и ее младшей сестры Ирины). Но стихотворение «Облака вокруг» помогает неуклюжему брату задуматься о том, чего он никогда не испытает, об отношениях между матерями и дочерьми и о тайне дочерей, которым затем предстоит стать матерью.

Элейн Файнштейн. Литературный журнал «Кардинальные точки»

    Марина Цветаева. 1940

Марина Ивановна Цветаева (1892–1941) была дочерью профессора изящных искусств Московского университета и выросла в материальном достатке. Ее мать, Мария, была самой влиятельной фигурой в доме; одаренная женщина, горькая сила, она отказалась от своей первой любви, чтобы выйти замуж за вдовца, намного старше ее.Ее значительный музыкальный талант был подорван, и она направила все свои силы на воспитание Марины, своей не по годам развитой старшей дочери. Настойчивость в многочасовых музыкальных занятиях и строгий отказ от любых слов похвалы сделали детство Марины необычайно суровым.

Когда Марине было 14 лет, ее мать умерла от туберкулеза, выразив страстное равнодушие к миру, который она покидала: «Я сожалею только о музыке и солнце». После ее смерти Марина оставила занятия музыкой и начала развивать свое увлечение для литературы.«После такой матери, — размышляла она, — у меня был только один выход: стать поэтом.

Мать осталась в ее снах, иногда как вожделенный, благожелательный образ. Однако в одном сне Цветаева встречает согбенную старуху, которая удивительно шепчет: милая. Это колдовская старуха русского фольклора, и мы снова встречаемся с ней в жестокой сказке Цветаевой «На красном коне».

К 18 годам Цветаева приобрела достаточную репутацию поэта, чтобы быть желанной гостьей на крымской даче Максимилиана Волошина.Там она встретила своего будущего мужа, Сергея Эфрона, полуеврея-сироту из раннего поколения революционеров. В 17 лет он был застенчивым, с огромными серыми глазами, пораженным поэтическим гением Цветаевой. самая преданная привязанность, которую когда-либо могла найти Цветаева. Они поженились в январе 1912 года. В течение двух лет после свадьбы они были безответственно счастливы вместе. Сережа, как его обычно называли, был начинающим писателем и обаятельным актером. Большинству людей, знавших Эфрона, он нравился, но некоторые считали его слишком во многом под влиянием жены.Он, конечно, был слаб физически — всю жизнь страдал от туберкулеза, — но Ирма Кудрова, недавно допустившая до него материалы его допросов в НКВД 1940 года, обнаружила человека необыкновенной смелости и честности.

Когда в августе 1914 года грянула война, Сережа очень хотел поступить на военную службу и сначала был отправлен на фронт санитаром в санитарном поезде. Вскоре после этого Цветаева влюбилась в Софью Парнок, талантливую сословия еврейской семьи в черноморском порту Таганрог.В раннем отрочестве Цветаеву дико, но невинно влекло к красивым девушкам, но Парнок была известна как лесбиянка. Она не то чтобы была красива, но обладала сексуальной уверенностью, которая никогда не была главной связующей нитью привязанности Цветаевой к Сереже.

Цветаева была хорошо обеспечена после смерти отца в 1913 году, и на 15 месяцев она предалась страсти к Парнок, мало думая о муже и двухлетнем ребенке. даже побывал на даче у Волошина.Лирика Парнок более чувственна и менее мучительна, чем другие любовные стихи, написанные Цветаевой. У Сергея был собственный короткий роман.

В стихах Парнок о Цветаевой она описывает ее как «неуклюжую девочку», но ее заявление о том, что она первой доставила Цветаевой сильное сексуальное удовольствие, могло быть не более чем хвастовством. В любом случае, когда дело дошло до конец, вскоре выяснилось, что именно к Сереже Цветаева чувствовала самую сильную связь. Когда пришла революция, она лежала в больнице, рожала второго ребенка.Разлученная с ним в суматохе начала Гражданской войны, она записала в своем дневнике: «Если Бог совершит это чудо и оставит тебя в живых, я пойду за тобой, как собака».

Сквозь московский голод Цветаева с двумя детьми жила в Борисоглебском переулке, в неотапливаемых комнатах, иногда без света. Ей и Эфрону предстояло разлучиться на пять лет. В те годы она и ее старшая дочь Ариадна, были почти как сестры. Аля, как ее обыкновенно называли, была таким же не по годам наблюдательным ребенком, как и сама Цветаева.Вот как она пишет о Цветаевой:

‘Моя мама совсем не похожа на мать. Матери всегда считают своих детей замечательными, и других детей тоже, но Марина не любит маленьких детей… Она все время куда-то спешит. У нее большая душа. Добрый голос. Быстрая походка. У нее зеленые глаза, крючковатый нос и красные губы.. Руки Марины все в кольцах. она не любит, когда ее беспокоят глупыми вопросами..

Семье пришлось плохо во время московского голода.Марина не умела обменивать безделушки на еду, и они с Алей часто питались картошкой, сваренной в самоваре. Иногда они вместе катались на санках по морозу, чтобы обменять крышки от бутылок на несколько копеек, часто оставляя младшую дочь Ирину. привязали к ножке стола, чтобы не причинить ей вреда. Когда зимой 1919-1920 гг. голодная смерть казалась неизбежной, Цветаева поместила обоих детей в Кунцевский приют, который, как считалось, снабжался американской продовольственной помощью. визита, у Альи была высокая температура, и Цветаева, испугавшись, повела ее домой, чтобы ухаживать за ней.Аля выжила, а Ирина умерла от голода в приюте в феврале 1920 года.

Цветаева не смогла заставить себя пойти на похороны. Она обвинила сестер Сережи, возможно несправедливо, в том, что они отказались ей помочь, заявив, что они вели себя «по-звериному». Велела всем своим друзьям написать Сереже, что ребенок умер. от пневмонии, а не от голода. Ходило много слухов о том, что она сама не заботится о ребенке. Конечно, она никогда не была так близка с Ириной, как с Алей.

На следующий год наступило новое увлечение — Евгений Ланн, поэт, друг ее сестры Аси — унизительное неприятие им и тревога за Сережу по мере приближения разгрома Белой Армии.В январе 1921 года Цветаева написала стихотворение безжалостного исследования природы своего вдохновения: «На красном коне». Тональность напоминает другие ее фольклорные стихотворения того периода, такие как «Царь-девица» (1920) и «Царь-девица» (1920). Свейн» (1922), но рассказ «На красном коне» взят не из афаньевских сказок; это ее собственное изобретение. Красавец-наездник с неумолимой жестокостью требует, чтобы все остальные ее чувства были принесены в жертву ради него. Эти сказочные жертвы, однако, не гарантируют его доброты, и встречная старуха открывает суровую правду: «Твой ангел не любит тебя.«Освобожденная от надежды завоевать его любовь, она бросается в бой в образе мужчины.

И он шепчет Я хотел это
Вот почему я выбрал тебя.
Ты моя страсть, моя сестра,
Минет до конца времен,
mybrideof ice — в доспехах —
Мое.Ты останешься со мной…

В 1922 году Гражданская война закончилась победой большевиков. Илья Эренбург, который всегда был на связи со своими друзьями, узнал, что Сережа совершил побег в Праге, где ему была предложена студенческая стипендия для обучения в университете.Он принес Цветаевой эту новость, и она, не колеблясь, собралась с Алей отправиться в ссылку, чтобы присоединиться к нему — хотя надо сказать, что Цветаева по пути находила Берлин почти непреодолимо захватывающим. Когда семья воссоединилась, она была потрясена. найти, как мало изменился Сережа из того мальчишеского юноши, которого она помнила. Сама она была сломлена своим опытом и в 30 лет преждевременно поседела. В Праге Сереже дали комнату в студенческом общежитии, а Цветаева и Аля жили в деревне Горни Мокропский.

Поначалу Цветаеву приветствовали в Праге как крупного литературного деятеля, но вскоре более традиционные соотечественники отвернулись от нее. Она потерпела неудачу, как Нина Берберова поясняет в своей автобиографии Курсив мой , чтобы показать домашние изящества, которые делают бедность терпимой. Мужчины сравнимого гения обычно находят женщину, которая позаботится о них. Анна Ахматова, единственная равная Цветаевой как русская женщина поэтесса, всегда находила друзей, которые ухаживали за ней даже в старости. Цветаевой повезло меньше, и она возмущалась тяготами повседневного круга.Тем не менее, именно в Праге у нее был короткий и жестокий роман с Константином Родзевичем, который почерпнул из нее некоторые из ее величайших стихов: «Поэма конца», «Поэма горы» и «Попытка ревности». Родзевич закончился. роман и женился на «обычной» женщине с личным доходом.

Когда я познакомился с Родзевичем в 1970-х годах, когда писал свою биографию. Это был красивый, хорошо одетый мужчина позднего среднего возраста. Его жена так ревновала его, что он соглашался встретиться со мной только тогда, когда был уверен, что она будет из.Он говорил о своей любви к Цветаевой как un grand amour и показывал мне нарисованный им ее портрет, который хранился в запертом ящике стола. Почему же он прекратил их роман? Я был настроен скептически, но я уже подозревал его. Он сражался в Красной Армии во время Гражданской войны, но сказал эмигрантам в Праге, что был частью Белой Армии, — хорошо продуманная уловка, которая не предполагала, что он заслуживает особого доверия.

Однако у него было еще два секрета, которые я обнаружил совсем недавно.Я знал, что он был активным участником евразийского движения — вместе с Сережей, получавшим от этого жалованье, и мужем моей старой кембриджской подруги Веры Трейлл Питером Сувчинским. Я также знал, что это стало прикрытием для НКВД. не догадывался, что Родзевич сам работал советским агентом.

Я также не догадывался, что он был любовником Веры Трэйлл. Последнее очевидно в интимном и длительном обмене письмами, обсуждаемом в книге Ирмы Кудровой « Смерть поэта » (2004), и проливает новый свет на жизнь Веры. раздраженное отвержение женственности Цветаевой, хотя она и восхваляла ее поэтический гений.

В одном Родзевич был достаточно точен. Горе, связанное с Цветаевой, довело Сережу до того, что он бросил ее. Когда же он предложил Цветаевой расстаться, она растерялась. «Две недели она была в помешательстве. в конце концов она сообщила мне, что не может покинуть меня, так как не может насладиться ни минутным покоем».

Цветаеву часто упрекают в том, что она предпочитает завязывать свои самые близкие отношения на расстоянии, обычно выдумывая качества их адресатов.Действительно, она была затянута эпистолярным романом с молодым берлинским критиком, с которым никогда не встречалась, в тот самый момент, когда у нее начался роман с Родзевичем. Другое дело ее важные отношения с Борисом Пастернаком. Во-первых, они были инициированы им и его энтузиазм был равен ее.

Они с Пастернаком только немного знали друг друга в Москве; хотя он был одним из поэтов, которыми она восхищалась больше всего. Пастернак написал ей после прочтения экземпляра ранних стихов Цветаевой, пораженный ее лирическим гением.Его слова — «Ты не ребенок, мой милый, золотой, несравненный поэт» — вернули ей чувство собственного достоинства. Их переписка продолжалась с нарастающей теплотой, поскольку обменивались стихами и планами стихов. Она нашла родственную душу. .Вскоре он предложил ей присоединиться к нему в Берлине, где он был в гостях у родителей. Она не смогла вовремя оформить нужные документы, и он вернулся в Россию, так и не встретившись с ней, хотя они продолжали планировать это.

В 1931 году, когда она услышала, что Пастернак расстался с женой, она, кажется, испытала какую-то панику.Она писала своей подруге Раисе Ломоновой: «Восемь лет у нас с Борисом был тайный договор: держаться до тех пор, пока мы не сможем быть вместе. Но катастрофа встречи все откладывалась». быть отвергнутой как женщина. Цикл ее стихов, Wires , представляет собой выдающийся пример стихов, которые он почерпнул из нее. Два из них были в моей предыдущей подборке, но оба здесь изменены, а остальные 12 теперь включены.

Единственным другим поэтом, которому Цветаева писала с таким же волнением, был Райнер Мария Рильке в 1926 году.Переписка возникла после того, как Леонид Пастернак, отец Бориса, художник, получил письмо от Рильке, портрет которого он сделал во время визита немецкого поэта в Москву. французский перевод, сделанный Полем Валери. Пастернак был вне себя от радости, услышав это, и очень хотел включить Цветаеву в обмен. санаторий.Она была недовольна, обнаружив, что он не умеет читать ее стихи по-русски, и после нескольких обменов репликами замолчала, что она восприняла как отказ. Есть грустная открытка из Бельвю от 7 ноября 1926 года, на которой Цветаева пишет просто:

Дорогой Райнер,
Здесь я живу.
Ты все еще любишь меня?
Марина

Элегия, которую она написала на его смерть в конце 1926 года, была с большим красноречием проанализирована в эссе Иосифа Бродского «Сноска к стихотворению». он ставит его, чтобы открыть на «высокой до».В нем мы переносимся из обычной болтовни литературного мира, чтобы оглянуться на землю, словно из театральной ложи далеко во вселенной.

Интересно, ты когда-нибудь думал обо мне?
Что ты чувствуешь сейчас, как там наверху?
Каким был твой первый взгляд на Вселенную,
последнее видение всей планеты —
который должен включать оставшегося в нем поэта,
еще не прах, еще дух в теле —
виден с любого расстояния
миль от Сотворения до вечности, намного выше
Средиземное море в хрустальном блюдце —
куда бы вы еще посмотрели, высунувшись
с локтями на краю ложи
если бы не на этой поэтессе, с ее многими горестями…

У Сережи и Марины был еще один ребенок, сын Георгий, до переезда в Париж. Сережа какое-то время работал статистом в кино, но часто болел, а Цветаева пыталась поддерживать их финансы статьями. в русскоязычной прессе и благотворительные подачки от более богатых друзей. Время от времени она читала, для чего ей приходилось выпрашивать простое моющееся платье у своей чешской подруги Анны Тесковой. Как она писала в письме Тесковой: «Нас пожирает уголь , газ, молочник, пекарь.единственное мясо, которое мы едим, — это конина».

Сережа перешел от поддержки евразийского движения к работе непосредственно в Союзе репатриации русских за границу. От этой организации он получал небольшую зарплату. Цветаева очень мало интересовалась характером этого произведения. Ее собственная изоляция среди белоэмигрантов росла, и не только из-за ее отказа подписать письмо, осуждающее Майковского как поэта после его самоубийства. «В Париже, — писала она своей чешской подруге Анне Тесковой, — ненавидит меня; они пишут обо мне всякие гадости, всячески упускают меня из виду и так далее.«К сожалению, она стала чувствовать себя такой же изолированной в собственном доме. Алье, когда-то такой близкой, стало легче общаться с отцом. И Сережа, и Аля двигались к идеалам социализма по мере развития тридцатых годов. Как только Аля получила паспорт от советского режима, она самостоятельно вернулась в Россию.

Сереже никогда не будет легко сделать то же самое. отсюда, хотя и маловероятный киллер, причастность Сережи к убийству перебежчика Игнаса Рейсса в сентябре 1937 года.Цветаева ничего не догадывалась о его деятельности, пока советский режим не организовал его возвращение в Россию, чтобы предотвратить его арест. Даже когда французская полиция допрашивала ее, она не могла поверить, что Сережа виновен в таком предательстве.

С его отъездом у нее больше не было источника дохода. Ни один эмигрантский журнал не опубликовал бы ее. Друзья, которые когда-то поддерживали ее, отвернулись. .Какое-то время она снова жила в Праге. Немецкое вторжение сделало это невозможным. К 1939 году у нее и Георгия не было другого выбора, кроме как последовать за Эфроном обратно в Россию, как когда-то она последовала за ним в изгнание; как собака», как она отметила в дневнике, который она написала на борту «Марии Ульяновой» 12 июня 1939 года, повторяя свое ранее обещание.

Никто не предупредил ее о сталинском терроре, даже Пастернак, который ненадолго встречался с ней в Париже в 1935 году во время мирной конференции — она назвала это «несовещанием».Во всяком случае, та великая усталость, которую она вызвала в «Автобусе», уже поглотила ее.

Она обнаружила, что Эфрону дали небольшой дом в Болшево, недалеко от Москвы. Другие новости были обескураживающими. И ее сестра Ася, и ее племянник были арестованы. Ее старый друг князь Мирский, убежденный коммунист и блестящий литературный критик, также был заключен в тюрьму. Осип Мандельштам был мертв.

Цветаева чувствовала себя одинокой в ​​Болшево, даже когда рядом с ней была ее уцелевшая семья.Другие члены семьи были членами группы советских агентов, завербованных Сережей во Франции. Ее сын, симпатичный молодой человек, увлекался подростковым флиртом. – записала она в блокноте. Год заключения нацистско-советского пакта был кризисным. Дальше было еще хуже. Сначала Алью арестовали и жестоко допросили; в результате она заклеймила Сережу как французского шпиона. Аля была приговорена к 15 годам ГУЛАГа, несмотря на ее «признание».Потом и самого Сережу арестовали.

Приехав в Москву, Цветаева обнаружила, что старые друзья боятся встречаться с ней, как с родственницей осужденных. Даже Эренбург был резок и озабочен. Пастернак принял ее без малейшего интима на вечере для грузинских друзей. встретиться с ней на квартире Виктора Ардова на Ордынке, что было проявлением некоторого мужества, так как ее собственный сын Лев уже находился в лагерях. «Поэма без героя», иронически отмечая, что Цветаева возражала против использования ею фигур из комедии дель арте .Цветаева прочитала свою часть «Опыта комнаты», которую Ахматова сочла слишком абстрактной.

Две женщины были очень разными существами. Цветаева не считала себя красивой женщиной. Она как-то пренебрежительно заметила, что, хотя она и будет самой важной женщиной во всех воспоминаниях ее друзей, она «никогда не считалась в мужском настоящем. «После того, как ее роман с Родзевичем закончился, она горько написала своему молодому другу Бахраху в Берлин: «Быть ​​любимой — это то, чем я не овладела искусством.И все же у Цветаевой было свое чувство величия. Она знала, что принадлежит к лучшим поэтам своего века.

Она не ошиблась, стирая различие между служением поэзии и служением Богу, так же как не допустила бы для поэзии утилитарной надежды на то, что Искусство может принести гражданское благо. В заключительном отрывке из «Искусства в свете совести» Она поясняет: «Быть ​​человеком важнее, потому что это нужнее. Врач и священник важнее в человеческом отношении, все остальные важнее в социальном.Почти два года Цветаева писала не более чем обрывки журналов.

Когда немцы вторглись в Россию в 1941 году, Цветаева эвакуировала себя и Георгия в Елабугу в Татарской республике, как раз через реку Каму от Христополя, где Союз писателей проживал ключевых писателей. работы для нее нет. Ее нерешительность была очевидна Лидии Чуковской, подруге Ахматовой. Может быть, она слышала тогда, что Сережа уже расстрелян на Лубянке.Каким бы ни был спусковой крючок, охватившая ее депрессия усугубилась неприязнью Георгия, когда она вернулась в деревенскую избу в Елабуге. Там она покончила с собой, повесившись на гвозде 31 августа 1941 года.

Марина Цветаева и «Мои стихи»

Жизнь русской поэтессы Марины Цветаевой читается как микрокосм трагедии, постигшей Россию в первой половине 20 -го века. Родившись в 1892 году в Москве в семье высшего сословия, она вышла замуж довольно рано, только чтобы иметь своего первенца, сына, воспитанного ее родственниками, с согласия мужа.За ней последовали две дочери.

Она опубликовала свой первый сборник стихов, когда ей было 18 лет, и в одночасье стала литературной сенсацией. Она продолжала публиковаться, а потом пришла Первая мировая война и русская революция. Ее муж, Сергей Эфрон, присоединился к Белой армии во время гражданской войны в России. Во время великого московского голода 1919 года отдала дочерей в государственный приют; один из них умер от голода. Спустя три года семья бежала из России и в итоге поселилась в Париже.Они жили в бедности; ее муж нашел работу агентом советской тайной полиции.

Сергей Эфрон и Марина Цветаева

Вернувшись в Россию в 1939 году, ее муж был арестован и расстрелян, а выжившая дочь отправлена ​​в трудовой лагерь. Она и ее сын бежали на восток, когда немецкие войска вторглись в Россию. В августе 1941 года Марина Цветаева покончила жизнь самоубийством.

Что она оставила после себя, так это ее поэзию: стихи, полные страсти, эмоций и тоски; стихи о любви; стихи об опустошении страны и опустошении жизни.

«Зимой» входит в сборник избранных стихов под названием Мои стихи , переведенный и изданный в 2011 году поэтом Андреем Кнеллером.

Колокола вновь нарушают тишину,
Ожидание с угрызениями совести…
Нас разделяют несколько улиц,
Лишь несколько слов!
Серебряный серп освещает ночь,
Город спит в этот час,
Падающие снежинки зажигают
Звезды на твоем воротнике.
Язвы прошлого все еще болят?
Как долго они существуют?
Вас дразнят пленительные,
Новые и мерцающие глаза.

Они (синие или коричневые?) дороже
Чем что-либо держат страницы!
Их ресницы становятся чище
На морозе…
Замолкли церковные колокола
Бессильны от угрызений совести…
Нас разделяют несколько улиц,
Всего несколько слов!
Полумесяц, в этот самый час,
Вдохновляет поэтов своим сиянием,
Ветер дует, и твой воротник
Снег засыпает.

Одно из ранних стихотворений Цветаевой, написанное до Первой мировой войны.Это любовная поэма, поэма тоски («Только несколько улиц разделяют нас / Лишь несколько слов»), поэма, намекающая на угасающие отношения. Она окутывает все это снежинками, холодом, мраком ночи.

Стихи в сборнике датированы с 1909 по 1938 годы. Тематически они соответствуют «Зиме»; вы не найдете много намеков или упоминаний о суматохе и трагедии, которые она пережила на протяжении всей своей жизни. Это стихи о любви и сильных эмоциях, что является визитной карточкой поэта.

Кнеллер говорит, что Цветаева по-прежнему остается любимой поэтессой в России, и только Анна Ахматова может быть более популярной. Чтение Мои стихи помогает объяснить, почему — перед лицом серии монументальных семейных и национальных трагедий она использует любовь как компас. Это может быть отвергнутая любовь, страстная любовная связь, безответная любовь или любовь, намеренно выраженная издалека, но это все же любовь. В любви все еще есть надежда, даже если возлюбленного больше нет.

Избранное фото Эндрю Кузнецова, Creative Commons, через Flickr.Изображение поэта Башира Томе. Источник через Flickr. Сообщение Глинна Янга, автора романов «Танцующий священник» и «Сияние света» и «Поэзия в действии»

Просмотреть больше поэтов и стихов

Хотите сделать свой утренний кофе ярче?

Подпишитесь на Стихи на каждый день и найдите красоту в своем почтовом ящике.

Редактор и Twitter-Party-Cool-Poem-Weaver в Tweetspeak Poetry

Глинн Янг живет в Сент-Луисе.Луи, где он вышел на пенсию с должности руководителя группы по онлайн-стратегии и коммуникациям в компании из списка Fortune 500. Глинн пишет стихи, рассказы и художественную литературу, и он любит кататься на велосипеде. Он автор книг «Поэзия на работе» и «Танцующий священник». Найдите Глинна в Faith, Fiction, Friends. Последние сообщения Глинна Янга (см. все)

Родственные

❤️✨ Делиться — значит заботиться

SIC Journal | После России

Диалог Гамлета с совестью

—Она на дне, с илом
И водоросли.. . Переспать с ними
Она ушла, — но и там не находит сна!
—Но я любил ее
Как сорок тысяч братьев
Никогда не мог любить ее!
— Гамлет!

Она на дне, с илом:
Ил! . . . И ее последние украшения
Поймал на берегу реки коряги. . .
—Но я люблю ее
Как сорок тысяч. . .
— Меньше,
В целом, чем одинокий любовник.

Она на дне, с илом.
—Но она та, кого я—
( недоумеваю )
—любил??

5 июня 1923 г.

Моряк

Качай и качай меня, звездная лодка!
Моя голова устала от разбивающихся волн!

Слишком долго я потерял привязку,—
Голова устала думать:

Гимнов — лавров — героев — гидр, —
Моя голова устала от претензий!

Положи меня среди трав и хвои,—
Моя голова устала от войн.. .

12 июня 1923 г.

Трещина

Чем закончилось это дело
Ни о любви, ни о дружбе не скажешь.
С каждым днем ​​ты отвечаешь все менее прямо,
С каждым днем ​​ты исчезаешь все глубже.

Пока вас ничего не беспокоит,
—Только дерево шевелится ветвями—
Как будто ты попал в ледяную расщелину —
В мою грудь, что ранила себя так над тобой!

Из сокровищницы изображений
Вот вам — случайным образом — моя догадка:
. Словно в хрустальном гробу, во мне ты
Сон — во мне, как в какой-то глубокой ране.

Ты спишь, узок этот ледяной проем!
Льды, завидующие своим трупам:
Кольцо — доспех — печать — и пояс. . .
Без возврата и без пароля.

Вдовы, зачем проклинать Елену!
Разве не прекрасная Троя Хелен
Горит! К ледяной, глубокой расселине
Голубое дно, ты погружаешься в покой. . .

Приняв тебя как Этну
Сделал Эмпедокл. . . Засыпай, мечтатель!
И скажи своим людям, им это ничего не даст:
Моя грудь не сдается мертвой.

17 июня 1923 г.

Я опоздаю к нашему фиксированному
Встреча. Остановив пружину
Со временем, в придачу, я стану седым.
Ты слишком зациклился на этом!

Я буду ходить годами — и никогда не колебаться
Во вкусе моей Офелии к горькой руте!
Я пойду через холмы и стога,
Я пройду сквозь души — и руки.

Как долго мы живем на этой земле! Эта чаща—
Крови! и каждая капля — заводь.
Но всегда на краю ручья
Лик Офелии в его горьких травах.

Та, что надеялась отведать страсти, только
Проглоченный ил! — Лежит снопом на гравии!
Я любил тебя возвышенно:
Я похоронил себя в небе!

19 июня 1923 г.

Еще рано — больше не будет!
Рано еще — чтобы больше не гореть!
Нежность! Жестокая плетка
О встречах с Подземным миром.

Какими бы глубокими ни были ваши наклонности —
Небо — бездонный чан!
О, за такую ​​любовь
Еще рано — чтобы не чувствовать себя обиженным!

Жизнь кишит завистью!
Кровь жаждет стрима
На земле. ли а вдова
Отказаться от права — на меч?

Жизнь кишит завистью!
Потеря освящена до
Мое сердце! Трава
Отказаться от своего права — на косу?

Тайная жажда трав.. .
Каждая новая съемка говорит: «Раздави меня». . .
Избавившись от креплений,
Мои раны остаются — мои собственные!

И пока Ты нас не зашьешь
— Я истекаю кровью! — пока Ты не прижмешь мою рану —
Рано еще для замороженных достигает
Из подземного мира!

19 июня 1923 г.

Примечание переводчика

Марина Цветаева родилась в Москве в 1892 году и начала публиковаться в подростковом возрасте, получив множество хороших отзывов русских литературных критиков.Она была ровесницей Анны Ахматовой, Осипа Мандельштама, Бориса Пастернака и Райнера Марии Рильке, которые были важны для нее как соперница, любовница, корреспондент и наставник соответственно, и как они должны были, по ее мнению, со временем со временем, поскольку ее взгляды на их роли в ее жизни были изменчивы.

Цветаева уехала из Советского Союза в 1922 году, чтобы воссоединиться со своим мужем после четырехлетней разлуки во время войны во время русской революции. Она жила в изгнании в Берлине, Праге и Париже до 1939 года.Период ссылки в Праге, длившийся с августа 1922 года по май 1925 года, был очень продуктивным периодом, когда новые стихи поступали через день или около того, а иногда и по два стихотворения в день, пока не родился ее сын Георгий (по прозвищу Мур). в 1924 году, когда стихов стало относительно мало.

Именно эти стихи были написаны в Праге в период с 5 по 19 июня 1923 года. Вероятным адресатом этих пяти стихотворений был молодой литературный критик Александр Бахрах, которому она написала в том же году ряд безответных эмоциональных писем и о которому она написала прозаическое произведение «Вестник моей болезни.

Офелия была частой «маской» для цветаевских персонажей в это время.

«Мореход» следует читать, имея в виду имя Цветаевой — «Марина», которое, конечно, по-русски читается как «море», как и по-английски.

В этих безответных отношениях букв, как и во многих других ее эмоциональных отношениях, во плоти или иным образом, Цветаева была в высшей степени и могущественно собственнической, контролируя «роль» своего партнера в своем воображении, часто обращаясь к мифу и заклинаниям, чтобы написать сценарий.

В реальной жизни ее дух изо всех сил пытался жить в маленьких деревнях, окружающих Прагу, где она оказалась в значительной нищете со своей маленькой дочерью и зависимым мужем-студентом-ветераном войны, а в 1924 году у нее родился маленький сын. . Живя в Праге и ее окрестностях, семья поддерживала писательство Цветаевой и небольшие пенсии беженцев от чешского правительства, а также прямые подарки от чешских друзей-литераторов, таких как Анна Тескова. К весне 1925 года Цветаева переехала в Париж, где в 1928 году эти стихи были собраны в ее последнюю изданную книгу коротких текстов « После России ».

Русский критик Симон Карлинский, также ее биограф, дает такое суждение о ее творчестве этого периода: «Если бы мы выбрали сборник стихов Цветаевой, в котором ее поэтическое мастерство достигает высшей точки, а ее человеческий и поэтический размера и размаха, мы должны были бы выбрать После России [После России].

В 1939 году Цветаева и ее сын решили последовать за мужем и дочерью обратно в Советский Союз.Вскоре после этого был казнен ее муж Сергей Эфрон; ее дочь Ариадна (Аля) также была арестована и отправлена ​​в трудовой лагерь. Ее сын-подросток был беспокойным и несчастным в СССР, а позже умер солдатом во время Второй мировой войны, вскоре после того, как Цветаева повесилась в 1941 году, в Елабуге, куда она и ее сын были эвакуированы, спасаясь от крайней нищеты. На момент смерти ей было 48 лет.

Я начал переводить Цветаеву примерно в 1978 году по рекомендации русского поэта Иосифа Бродского:

«Ну, если вы про двадцатый век, я дам вам список поэтов.Ахматова, Мандельштам, Цветаева (и она, на мой взгляд, величайшая. Величайшим поэтом двадцатого века была женщина.)» Иосиф Бродский, «Вопросы и ответы после чтения Бродского», 21 февраля 1978 г., «Iowa Review» 9(4) ): 4-5.

Для было большой честью попытаться перевести Цветаеву на протяжении почти сорока лет. Мой подход к ее переводу остался таким же, каким он был, когда я начал с ее ранних циклов «Вехи I и II.

Мой подход к переводу Цветаевой заключался в том, чтобы создать точную дословную версию, которую американцу было бы не больно и не неудобно читать.В начале процесса я просмотрел каждое слово в Оксфордском русско-английском словаре и отметил каждое значение работы и каждую идиому, в которой оно, как сообщается, используется. Эта часть перевода так же привлекательна для меня, как кроссворды для других людей; это похоже на вязание или заполнение налоговых деклараций. Он производит спокойное опьянение словом или числом. Моя цель при этом состоит в том, чтобы путем осмоса получить верное ощущение фактуры того особого языка, который выбрала Цветаева, фактуры, если хотите, ее дикции.Это медленное знакомство и заметки, к которым я возвращаюсь, помогают мне сделать верный выбор среди различных значений каждого отдельного слова.

Я прилагаю усилия, чтобы материал одной строки ограничивался одной строкой перевода, чтобы максимально сохранить темп оригинала. Это вовсе не оригинальная идея. Будучи студентом Рид-колледжа в Портленде, штат Орегон, я часто ездил в Ванкувер, штат Вашингтон, чтобы навестить Мэри Барнард, замечательную переводчицу Сапфо.Именно она убедила меня в ценности этого общего правила верности и указала мне, как сохранение темпа оригинала полезно для воспроизведения его тона. Подумайте о том, как ускорение или замедление фильма создает общий комический или лирический эффект. В интересах сохранения этой верности темпу и тону я стараюсь не пропускать и не добавлять. Цветаева может быть очень сокращенной и резкой в ​​оригинале. Она будет страдать от «добавленного объяснения».

Я не пытался переводить в рифму или метр, хотя стихи Цветаевой рифмованы и метричны с той же свежей и удивительной близостью, скажем, Эзры Паунда в «Хью Селвине Моберли ».» Замечено, что по крайней мере рифмовать по-русски гораздо проще, чем по-английски. Отчасти это связано с тем, что русский язык является флективным. Эта интонация также приводит к большему разнообразию и слоговой глубине рифмы и ассонанса, чем в английском языке — рифма может охватывать до трех слогов, а ассонанс может быть обнаружен на ударной гласной или гласном звуке на три слога вглубь рифмующегося. слова. Итак, когда вы читаете, вы должны думать обо всем этом как о недостающем.( Из Translator’s Afterwo rd, Willow Springs, № 20, весна 1987, к моему переводу Цветаевой цикла Вехи II. )

Для этих недавних переводов из После России я следовал тем же процедурам, с теми же целями, что и фундаментальная работа, чтобы, наконец, прочитать стихи Цветаевой для себя. В этих переводах я чувствовал себя более уверенно, добавляя для себя явные притяжательные местоимения и местоимения (не всегда явно нужные в русском языке), для поддержки моего прочтения любого данного стихотворения в целом.

Итак, эти переводы возникают, скидываются, как остаток моего прочтения.

Я верю, что остаток моего чтения — это подарок моим читателям на английском языке, которые в противном случае не имели бы возможности услышать что-нибудь из собственного (все еще скрытого) русского голоса Цветаевой.

Цветаева, Марина (1892–1941) — Еще двадцать стихотворений

Еще двадцать стихов

«Марина Цветаева. Макс Волошин, 1911 год» — Wikimedia Commons

В переводе А.© 2021 Все права защищены.

Эта работа может быть свободно воспроизведена, сохранена и передана в электронном виде или иным образом для любых некоммерческих целей .
Применяются условия и исключения.


Содержание


Трехпрудный переулок (Трехпрудный переулок)

Ты, кто все еще глубоко мечтает,

Чьи шаги звучат тихо,

Приезжайте на Три Пондс-лейн,

Если ты любишь мою поэзию.

О, как солнечно и как звездно,

Начался первый том Жизни.

Умоляю, пока не поздно,

Немедленно загляните в наш дом!

Мир, который будет разрушен,

Взгляни на него тайком,

Пока дом еще не продан,

Ни тополя не срубил.

Наш тополь! Вечером

Мы, дети, ютимся там;

Среди акаций, восходящих,

Цвета пепла и серебра.

Мир, безвозвратно прекрасный.

Быстро! Сделайте наш дом своей целью,

Приезжайте на Три Пондс-лейн,

В эту душу из моей души.

1913

Такие женщины

У них есть имена, как удушающие цветы,

Их взгляды, как пляшущие языки пламени…

У них темные извилистые рты,

Чьи углы влажны и глубоки.

Есть женщины – их волосы шлем,

Они окутаны тонким роковым запахом.

Почему, ну почему – в тридцать лет –

Желать мою душу, что спартанского ребенка?

Вознесение, четверг, 13 мая 1915 г.

Разлука с Софи Парнок

Ни мысли, ни жалобы, ни спора.

Нет сна.

Нет тоски по солнцу, луне, морю.

Ни паруса.

Нет ощущения тепла этих четырех стен,

Зелень сада.

Нет стремления к желаемому подарку,

Никаких ожиданий.

Нет удовольствия утром, в трамвае

Курс звона.

Не видя дня, забывчивый, я живу,

Ни числа, ни века.

Кажется, я иду по изнашиваемому канату,

Я — маленькая танцовщица,

Я – тень, чужая тень,

Я — лунатик,

Под двумя темными лунами.

13 июля 1914 г.

Для Софи

Разлука цыганской страсти!

Встретились — нас уже порвали.

Я уронил голову на руки,

И выводок: глядя в ночь.

Никто, листая наши письма,

Могли постичь их глубины,

Какими мы были вероломными, то есть —

Как мы были верны себе.

октябрь 1915 г.

Для Осипа Мандельштама

У нас ничего не забрали!

Мне сладко, что мы в разлуке.

Целую тебя – через сто

мили разлуки.

Я знаю, что наши дары — неравны.

Впервые мой голос стал тише.

Чего хотеть — юный Державин,

Своим бесхитростным стихом!

Вы доверяете страшному полету:

Пари, молодой орел!

Неспеша ты солнышко несешь —

Неужели мой юный взгляд так тяжел?

Нежно и непоколебимо,

Никто так не смотрел тебе вслед…

Целую тебя – через сто

года разлуки.

12 февраля 1916 г.

Осип в Петрограде

Откуда такая нежность?

Не первый – погладить те

Кудри – я знаю губы

Темнее твоего.

Звезды взошли и погасли,

Откуда такая нежность?

Глаза поднялись и погасли,

На моих глазах.

Никогда еще не слышал таких гимнов

Во мраке ночи,

Женат – О нежность! –

На грудь певице.

Откуда такая нежность,

Что с ним делать, мой мальчик,

Хитрый, гость-менестрель,

С ресницами – больше нет?

18 февраля 1916 г.

Осип в Москве

Его охватило странное недомогание,

И сладость охватила его,

Стою, смотрю на все подряд,

Не видя ни звезд, ни рассвета

С зоркими глазами – ребенка.

И во сне к нему прилетели орлы,

Визжащая группа с громкими крыльями,

Ссориться из-за него дивно.

И один — властелин скал —

Взъерошил клювом его кудри.

Тем не менее, с закрытыми глазами,

И рот полуоткрытый – он спал:

Не видеть этих ночных гостей,

Не слыша как, остроклювый,

Закричала златоглазая птица.

20 марта 1916 г.

Для Александра Блока

Ваше имя – синица в руке,

Ваше имя – лед на языке.

Одно быстрое движение губ.

Ваше имя – четыре буквы.

Мяч, пойманный в полете,

Во рту звенит серебро.

Камень, брошенный в тихий пруд,

Без вздоха, как и твое имя.

Ночью легкий стук копыт,

Твое имя шумный гул.

Мы назовем твое благородное чело

С этим громким щелчком курка.

Ваше имя — о, невозможно!

Поцелуй в глаза – твое имя,

В это нежное, холодное, застывшее время.

Твое имя — поцелуй в снегу.

В основе лежит голубая глотка льда.

Спи спокойно – со своим именем.

15 апреля 1916 г.

После визита

После бессонной ночи ослабла плоть

Дорогая, но ничья – не своя,

Стрелы все еще живут в вялых венах,

А ты улыбаешься людям – серафим.

После бессонной ночи ослабели руки

Глубоко равнодушны к врагам, друзьям.

В каждом случайном звуке есть радуга,

И внезапный запах холодной Флоренции.

Ваши губы имеют более яркий блеск, тени

Золото возле запавших глаз. Ночь осветила

Этот благородный лик — и с ночной тьмой

Одно лишь темнеет, но наши глаза.

19 июля 1916 г.

Меня зовут Марина

Некоторые сделаны из камня; некоторые из глины –

Но я сделан из серебра и солнечного света!

Измена — мое ремесло; меня зовут Марина,

Я смертная пена морская.

Некоторые сделаны из глины; некоторые из плоти —

Их гроб и надгробие…

Меня крестили в морской купели – и

В полете – вечно ломаюсь!

Через каждое сердце, через каждую сеть,

Моя упорная воля должна проникнуть.

От меня – видишь эти своевольные кудри?

Никакая земная соль никогда не будет получена.

Сильно стучать по твоим гранитным коленям,

С каждой волной – воскресну!

Да здравствует пена – игривая пена –

Высокая, вздымающаяся пена морская!

23 мая 1920 г.

Последний призыв

Я знаю, я умру в полумраке! В каком из двух

Кто из двух не будет в моей команде!

О, если бы мой факел погас дважды!

Чтобы я мог уйти с рассветом и закатом.

Ушел, танцуя над землей! – Дочь небес!

Ее юбка усыпана розами! Не ломая ствол!

Я знаю, что умру в полумраке! Ястребиной ночью,

Бог не захочет призвать душу моего лебедя.

Моя нежная рука отталкивает нецелованный крест,

Я устремлюсь в щедрое небо, на тот последний привет.

В ранних сумерках – с надломленной улыбкой в ​​ответ…

– До последнего хрипа я остаюсь поэтом!

Декабрь 1920 г.

Орфический

Как спящий, пьяный,

Неосведомленный и неподготовленный.

Бездна времени:

Неусыпное раскаяние.

Свободные розетки:

Мертвые и блестящие.

Мечтательный, всевидящий,

Пустое стекло.

Не ты ли,

Не выдержал

Шелест ее платья —

Перепутать обмотки Аида?

Не это ли,

Эта голова полна серебристого звука,

Плавающий вниз

Сонный Хебрус?

25 ноября 1921 г.

Отъезд в Берлин

Я не похорошела за эти годы разлуки!

Ты не рассердишься? Грубыми руками,

Что ухватились за черный хлеб-соль?

– Товарищество общего труда?

О, давайте не будем прихорашиваться к встрече

Влюбленных! – Не пренебрегайте моим общим

Язык – опрометчивый и забытый:

Хроника моей речи из дробовика.

Разочарование? Скажи это, бесстрашно!

— Оторванный от друзей, от ласкового

Духи — в хаосе, питающие надежду,

Моя четкая хватка безвозвратно сломана!

23 января 1922 г.

Эвридика – к Орфею (

Цветаева – к Пастернаку )

Те, кто бросает свои последние лохмотья

Покрытие (ни речи, ни дыхания…!)

О, ты не превышаешь свои силы,

Орфей, спускающийся в Аид?

Те, кто покидает свой последний земной

Галстуки… на ложе лжи они лежат

И созерцать великую ложь —

В поле зрения – встреча с ножом.

Я заплатил – за все эти кровавые розы,

За это свободное бессмертие…

До верхнего течения Летеи,

Любимая – мне нужен покой,

Забывчивость…ибо в доме духов,

Вот – твой призрак существует, но он настоящий –

Я умер… что я могу вам сказать, но:

‘Вы должны уйти сейчас и забыть!’

Не буду мешать! Не тянись к тебе,

Никаких рук, сюда! — Без рта, без губ

Встреча.Укушенный змеей, бессмертие

Покончил с женской страстью.

Я заплатил – помни мои стоны! –

За этот окончательный простор.

Орфею не нужно следовать за Эвридикой,

Чтобы брат не мешал сестре.

23 января 1922 г.

Моряк

Укачай меня, звездная ладья!

Голова устала от волн.

Слишком долго я искал причал —

Мой разум устал от чувств:

Гимны – лавры – герои – гидры –

Моя голова устала от этих игр.

Позвольте мне полежать на сосновой траве —

Мой разум устал от этих войн.

12 июня 1923 г.

Встреча умов (

Для Пастернака )

В мире, где все

сутулятся и потеют,

Я знаю – ты одна

Отрази меня.

В мире, где так много

Иди желая,

Я знаю – ты одна

Мой ровесник.

В мире, где все —

Слизь и слюна,

Я знаю: только ты –

Подходят мне.

3 июля 1924 г.

Поэма для моего сына

Наша совесть – не твоя!

Хватит! — Буть свободен! – Забыть все;

Дети, напишите свою историю

Твоих страстей и твоего дня.

Здесь стоит семья Лота —

В семейный альбом!

Дети! — Вы должны заселить

Ваш собственный счет с Sodom’s –

Привет. Не воюйте со своими братьями,

Тебе решать, мой кудрявый мальчик!

Твоя земля, век, день, час,

Наш грех, крест, ссора, наш —

Ярость.Одетый в изгнание

Тряпки с рождения —

Прекратить совершать похоронные обряды

В том Эдеме, в котором ты

Никогда не жил! Среди фруктов – и просмотров

Вы никогда не видели! Слепые, эти

Кто заставляет вас совершать такие обряды,

Для людей, которые едят

Хлеб, который вам дадут – один раз

Вы ушли из Медона – на Кубань.

Наши ссоры – не ваши ссоры!

Дети! Борьба с бедами –

Твоего дня.

Январь 1932 г.

Я не мстил и никогда не буду –

Не простил и не прощу –

С того дня, как открылись глаза – до дуба

Гроб, я не опущусь — Бог его знает,

Я не буду способствовать губительному падению века…

 – И все же некоторые этого заслуживают? …

Нет: я напрасно боролся: ни с кем.

И я не простил: ни одной вещи.

26 января 1935 г.

Аресты

Он ушел — я не ем.

Черствый – вкус хлеба.

Всё – как мел.

Чего бы я ни достиг.

…Мой был хлеб,

И добывать снег.

Снег не белый.

Хлеб неприятный.

23 января 1940 г.

Последнее стихотворение (

О встрече с Тарковским в тюрьме очередь )

«Я накрыл стол на шестерых…» Арсений Тарковский

Все повторяют первую строчку,

Все передают слово:

‘Накрыл стол на шестерых…’

Но вы забываете одно – седьмое.

Невеселые шестеро из вас.

По лицам – струи дождя…

Как ты мог за таким столом

Забыть седьмой — седьмой?

Безрадостные ваши гости,

Хрустальный графин простаивает.

Безутешны – они, безутешны – я.

Безымянный самый безутешный из всех.

Безрадостный и еще раз невеселый.

Ах, они не едят и не пьют!

– Как ты мог забыть их номер?

Как ты мог ошибиться в сумме?

Как ты мог, смеешь ты, не знать

Что шестеро (два брата, третий –

Ты сам, жена, отец, мать)

Семь – с тех пор, как я здесь, на земле?

Ты накрыл стол на шестерых,

Хотя шестой еще не умер.

Как пугало среди живых,

Я хочу быть призраком — с тобой,

(С ними)…робкий как вор

Ой – не тронув души! –

Как неуместный инструмент,

Сижу, незваный седьмой.

6 марта 1941 г.


Индекс по первой линии

  • Ты, кто все еще глубоко мечтает,
  • У них есть имена, как удушающие цветы,
  • Ни мысли, ни жалобы, ни спора.
  • Разлука цыганской страсти!
  • У нас ничего не забрали!
  • Откуда такая нежность?.

admin

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.