Цветаева и пастернак отношения: Марина Цветаева и Борис Пастернак – эпистолярный роман. Спектакль «1926» – ISRAELI CULTURE

Содержание

Борис Пастернак и Марина Цветаева: Эпистолярный роман без счастливого конца : vakin — LiveJournal


«Цветные тени»./ Фото: wordcreak.ru

Отношения Марины Цветаевой и Бориса Пастернака – это одна из самых трагичных страниц русской поэзии. А переписка двух великих поэтов – это намного больше, чем письма двух увлеченных друг другом людей. В юности их судьбы шли как будто параллельно, и во время редких пересечений не трогали молодых поэтов.

Родственные души


Марина Цветаева./ Фото: libkam.ru

У них было много общего. И Марина, и Борис были москвичами и почти одногодками. Их отцы были профессорами, а матери – талантливыми пианистками, причем, обе – ученицами Антона Рубинштейна. И Цветаева, и Пастернак вспоминали первые случайные встречи как нечто мимолетное и не значительное. Первый шаг к общению сделал Пастернак в 1922 году, который, прочитав «Версты» Цветаевой, пришел в восторг.

Он написал ей об этом в Прагу, где она в тот момент жила с мужем, Сергеем Эфроном, бежавшим от революции и красного террора. Цветаева, которая всегда чувствовала себя одинокой, почувствовала родственную душу и ответила. Так началось содружество и настоящая любовь двух великих людей. Длилась их переписка до 1935 года, и за все эти годы они ни разу не встретились. Хотя, судьба, как будто дразня, несколько раз почти дарила им встречу – но в последний момент передумывала.

«Брат в пятом времени года…»


Борис Пастернак./ Фото: rus-poetry.ru

И их эпистолярный роман то сходил на нет, то вспыхивал с новой страстной силой. Борис Пастернак был женат, Марина была замужем. Известно, что Цветаева хотела назвать в честь Пастернака своего сына, который родился в 1925 году. Но она, как сама писала, не посмела ввести свою любовь семью; мальчик был назван Георгием по желанию Сергея Эфрона, мужа Марины. Супруга Пастернака, Евгения Владимировна, безусловно, ревновала мужа к Цветаевой. Но обеих женщин ждало событие, которое примирило их в этой щепетильной ситуации: в 1930 году Пастернак ушел от жены к красавице Зинаиде Нейгауз.


«Наши жизни похожи, я тоже люблю тех, с кем живу, но это доля. Ты же воля моя, та, пушкинская, взамен счастья».

Из письма Цветаевой Б.Пастернаку.


Уязвленная Марина тогда говорила одной из своих приятельниц, что, если бы им с Пастернаком удалось встретиться, то у Зинаиды Николаевны не было бы шансов. Но, скорее всего, это была лишь ее иллюзия. Борис Леонидович очень ценил комфорт, и новая супруга была не только очень красивой, но и домовитой, она окружила мужа заботой, делала все для того, чтобы ничто не мешало ему творить. Своим огромным успехом в те годы Борис во многом обязан жене.

За гранью нищеты


Марина Цветаева с дочерью Ариадной./ Фото: myshared.ru

Марина же, как многие талантливые люди, была неприспособленной к быту, она маялась от неустройства и никак не могла выкарабкаться из бедности, которая преследовала ее все годы нахождения в иммиграции. В 1930-е годы по воспоминаниям Цветаевой, ее семья жила за гранью нищеты, так как супруг поэтессы не мог работать по причине болезни, и Марине со старшей дочерью Ариадной приходилось тащить быт на своих плечах. Поэтесса зарабатывала на жизнь своими творениями и переводами, а дочь шила шляпки.


«Успокойся, моя безмерно любимая, я тебя люблю совершенно безумно… Сегодня ты в таком испуге, что обидела меня. О, брось, ты ничем, ничем меня не обижала. Ты не обидела бы, а уничтожила меня только в одном случае. Если бы когда-нибудь ты перестала быть мне тем высоким захватывающим другом, какой мне дан в тебе судьбой»

Из письма Б.Пастернака Цветаевой.


Все это время Цветаева отчаянно мечтала встретиться со своим «братом в пятом времени года, шестом чувстве и четвертом измерении». Пестернак же в это время жил в достатке и даже богатстве, он был обласкан властью и купался во всеобщем почитании и обожании. В его жизни уже не было места для Марины, он был страстно увлечен новой супругой и семьей, и при этом, не забывал поддерживать оставленную первую жену и их сына. И все же, свидание Марины Цветаевой и Бориса Пастернака состоялось.

Последняя «невстреча»


Письма, письма, письма…/ Фото: literature-archive.ru

В июне 1935 года в Париже, на Международном антифашистском конгрессе писателей в защиту культуры, на который Пастернак прибыл как член советской делегации литераторов. Зал рукоплескал ему стоя, а Цветаева скромно присутствовала там как рядовой зритель. Однако, эта встреча стала, по словам Марины, «невстречей». Когда два этих талантливейших человека оказались рядом, им обоим вдруг стало понятно, что говорить не о чем. Несвоевременность всегда драматична. Эта встреча Цветаевой и Пастернака была именно несвоевременной – состоявшейся не в свое время, и, по сути, никому из них уже не нужной.


«… В течении нескольких лет меня держало в постоянной счастливой приподнятости всё , что писала тогда твоя мама, звонкий, восхищающий резонанс её рвущегося вперёд, безоглядочного одухотворения. Я для Вас писал «Девятьсот пятый год» и для мамы — «Лейтенанта Шмидта» Больше в жизни это уже никогда не повторялось…».

Из письма Б.Пастернака Ариадне Эфрон.


Как бы сложились их судьбы, если бы свидание случилось раньше? Нам не дано этого знать. История не терпит сослагательных наклонений. Жизнь Цветаевой в итоге зашла в тупик, из которого она решила выйти через петлю, покончив жизнь самоубийством в августе 1941 года. Затем настало время, когда и баловень судьбы Пастернак попал к ней в немилость. В конце своей жизни он познал все те тяготы, которые сломали Марину – опалу, гонения от властей, травлю коллег, потерю друзей. Он умер в 1960 году от рака легких. Однако, два этих великих человека оставили после себя уникальное поэтические наследие, а еще – письма, наполненные любовью, жизнью и надеждой.

Знаю, умру на заре! На которой из двух,
Вместе с которой из двух — не решить по заказу!
Ах, если б можно, чтоб дважды мой факел потух!
Чтоб на вечерней заре и на утренней сразу!

Плящущим шагом прошла по земле! — Неба дочь!
С полным передником роз! — Ни ростка не наруша!
Знаю, умру на заре! — Ястребиную ночь
Бог не пошлёт на мою лебединую душу!

Нежной рукой отведя нецелованный крест,
В щедрое небо рванусь за последним приветом.
Прорезь зари — и ответной улыбки прорез…
— Я и в предсмертной икоте останусь поэтом!

М.Цветаева

Источник — kulturologia.ru

Отношения Пастернака и Цветаевой как один из источников романа

Отношения Пастернака и Цветаевой как один из источников романа

Приведенные выше примеры, где текст романа так или иначе отзывается на образы и мотивы цветаевской поэзии или на темы и сюжеты многолетней переписки Цветаевой и Пастернака, как можно заметить, по большей части сконцентрированы вокруг фигуры главной героини романа Пастернака – Лары. Именно разговоры с ней напоминают Юрию Андреевичу «разговоры по телеграфу», именно она сопоставляется с любимой цветаевской рябиной, приход в ее комнату связан с проходом через «лабиринт», наконец, в ряде мест романа можно предположить даже намеренную «шифровку» имени Цветаевой – в уже упоминавшемся эпизоде в мелюзеевском госпитале, когда вместо появления вернувшейся Лары остается ее «водяной знак», то «в комнате, оставшейся от Лары, море, форменное море, целый океан». Эту фразу соблазнительно связать с этимологией имени Марина – «морская». Мотив моря появляется и еще два раза в связи с воспоминаниями доктора о Ларе. В первоначальном варианте 13-й главы 13-й части после отъезда Лары с Комаровским из Барыкина Живаго думает: «…Вот как я изображу тебя. Я положу черты твои на бумагу, как после страшной, взрывающей до основания бури откладывает море след предельного своего прибоя, глубоко вдавшегося в сушу ломаной линией на песке берега. Этот нанос самого легкого и невесомого, что могли поднять со дна морской души волны…»[137]

Сопоставляя прозаическую и стихотворную части романа, логично предположить, что одним из написанных Юрием Андреевичем стихотворений как раз в этот его варыкинский период является стихотворение «Разлука», также полное морской символики:

…В ушах с утра какой-то шум.

Он в памяти иль грезит?

И почему ему на ум

Все мысль о море лезет?

Когда сквозь иней на окне

Не видно света божья,

Безвыходность тоски вдвойне

С пустыней моря схожа.

Она была так дорога

Ему чертой любою,

Как морю близки берега

Всей линией прибоя…

Если предположить, что в отношениях Юрия Андреевича и Лары нашли отражение какие-нибудь черты отношений Цветаевой и Пастернака (ну хотя бы то, что при всей романической напряженности их переписки для обоих была очевидна невозможность их любовного соединения в реальном пространстве. «Дай мне руку на весь тот свет – здесь мои обе заняты», – писала Цветаева. Так же и Ларе с Юрием Андреевичем всем ходом судеб обоих не суждено быть вместе), то достаточно естественно на ум может «лезть мысль о море» при мыслях о разлуке с Ларой.

Впрочем, в строке «и почему ему на ум все мысль о море лезет», по справедливому замечанию Б. М. Гаспарова, можно предположить еще излюбленный пастернаковский каламбур, основанный на своеобразном макароннике. То есть «мысль о море» можно связать с мыслью о смерти от латинского Memento more, однако, как станет, надеюсь, ясно ниже, мотив смерти и мотивы, связанные с Цветаевой, в романе могут довольно естественно существовать в достаточно тесном соседстве.

Именно такое соседство, возможно, представляет эпизод, когда Юрий Андреевич перед смертью едет в трамвае, а по тротуару идет не узнаваемая им мадмуазель Флери: «Старая седая дама в шляпе из светлой соломки с полотняными ромашками и васильками <…> Ее путь лежал параллельно маршруту трамвая <…> Он (Живаго) подумал о нескольких развивающихся рядом существованиях, движущихся с разной скоростью одно возле другого, и о том, когда чья-нибудь судьба обгоняет в жизни судьбу другого, и кто кого переживает»[138].

В самой фамилии «Флери», а также в цветочках на шляпе можно разглядеть намек на фамилию Цветаевой, чья судьба развивалась параллельно судьбе автора романа, но раньше пришла к трагическому завершению.

Можно предположить также, что и само имя главной героини романа «Лариса» – от греческого «морская птица» – подчеркивает связь с Цветаевой. То есть, если в «Спекторском» Пастернак избирает для уподобляемой Цветаевой героини имя, созвучное цветаевскому, то, возможно, в романе он пользуется именем, близким этимологически. Напомню, имя «Марина» и само появляется в романе: это имя дочери дворника Маркела Щапова из бывшего дома Громеко в Сивцевом Вражке. Причем здесь мы встречаемся с соседством темы телеграфа и воды – их роман с Живаго называется «романом в трех ведрах».

Какую же функцию в художественном мире пастернаковского романа могут выполнять все вышеперечисленные аллюзии на цветаевскую поэзию, ее статьи, наконец, на судьбу ее отношений с автором «Доктора Живаго»? Ответ на этот вопрос нам представляется возможным найти в самом произведении. Пастернак неоднократно формулировал принципы своей эстетики, своих взглядов на задачи искусства вообще и на законы построения произведения в частности. Наиболее ясно это проявилось в повести «Охранная грамота», где факты своей биографии и события эпохи, очевидцем которых он был, Пастернак расположил в строгом соответствии тем художественным законам, которые сформулировал в этой повести. Роман «Доктор Живаго», как уже отмечали многие исследователи творчества Пастернака, построен по тому же принципу. Показать возможность преодоления смерти силами искусства было, очевидно, одной из главных задач романа. Об этой задаче искусства размышляет Юрий Живаго после похорон матери своей первой жены: «В ответ на опустошение, произведенное смертью… ему с непреодолимостью… хотелось мечтать и думать, трудиться над формами, производить красоту. Сейчас как никогда ему было ясно, что искусство всегда, не переставая, занято двумя вещами. Оно неотступно размышляет о смерти и неотступно творит этим жизнь. Большое истинное искусство, то, которое называется Откровением Иоанна, и то, которое его дописывает».

Можно предположить, что «неотступное размышление» о смерти Цветаевой было одной из доминирующих мыслей Пастернака в годы писания романа, и сам этот роман был «пропуском в бессмертие» для их литературных отношений, их по большей части заочного общения. Таким образом, роман реализовывал еще одно заявленное в нем утверждение: «Общение между смертными бессмертно и жизнь <…> символична, потому что она значительна».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Продолжение на ЛитРес

Марина Цветаева, Борис Пастернак. Души начинают видеть. Письма 1922—1936 годов. — М. : Вагриус, 2004

%PDF-1.6 % 1 0 obj > endobj 6 0 obj /Title /Subject (ISBN 5-9560-0143-7) >> endobj 2 0 obj > endobj 3 0 obj > stream

  • Марина Цветаева, Борис Пастернак. Души начинают видеть. Письма 1922—1936 годов. — М. : Вагриус, 2004
  • https://imwerden.de/
  • text
  • ru-RU
  • ISBN 5-9560-0143-7
  • endstream endobj 4 0 obj > endobj 5 0 obj > endobj 7 0 obj 1260 endobj 8 0 obj > endobj 9 0 obj > endobj 10 0 obj > endobj 11 0 obj > /Type /Page >> endobj 12 0 obj > >> /Tabs /S /Type /Page >> endobj 13 0 obj > endobj 14 0 obj > endobj 15 0 obj > endobj 16 0 obj > endobj 17 0 obj > endobj 18 0 obj > endobj 19 0 obj > endobj 20 0 obj > endobj 21 0 obj > /MediaBox [0 0 359 608] /Parent 5 0 R /Resources 763 0 R /Rotate 0 /Type /Page >> endobj 22 0 obj > endobj 23 0 obj > endobj 24 0 obj > endobj 25 0 obj > endobj 26 0 obj > endobj 27 0 obj > endobj 28 0 obj > endobj 29 0 obj > endobj 30 0 obj > endobj 31 0 obj > endobj 32 0 obj > endobj 33 0 obj > endobj 34 0 obj > endobj 35 0 obj > endobj 36 0 obj > endobj 37 0 obj > endobj 38 0 obj > endobj 39 0 obj > endobj 40 0 obj > endobj 41 0 obj > endobj 42 0 obj > endobj 43 0 obj > endobj 44 0 obj > endobj 45 0 obj > endobj 46 0 obj > endobj 47 0 obj > endobj 48 0 obj > endobj 49 0 obj > endobj 50 0 obj > endobj 51 0 obj > endobj 52 0 obj > endobj 53 0 obj > endobj 54 0 obj > endobj 55 0 obj > endobj 56 0 obj > endobj 57 0 obj > endobj 58 0 obj > endobj 59 0 obj > endobj 60 0 obj > endobj 61 0 obj > endobj 62 0 obj > endobj 63 0 obj > endobj 64 0 obj > endobj 65 0 obj > endobj 66 0 obj > endobj 67 0 obj > endobj 68 0 obj > endobj 69 0 obj > endobj 70 0 obj > endobj 71 0 obj > endobj 72 0 obj > endobj 73 0 obj > endobj 74 0 obj > endobj 75 0 obj > endobj 76 0 obj > endobj 77 0 obj > endobj 78 0 obj > endobj 79 0 obj > endobj 80 0 obj > endobj 81 0 obj > endobj 82 0 obj > endobj 83 0 obj > endobj 84 0 obj > endobj 85 0 obj > endobj 86 0 obj > endobj 87 0 obj > endobj 88 0 obj > endobj 89 0 obj > endobj 90 0 obj > endobj 91 0 obj > endobj 92 0 obj > endobj 93 0 obj > endobj 94 0 obj > endobj 95 0 obj > endobj 96 0 obj > endobj 97 0 obj > endobj 98 0 obj > endobj 99 0 obj > endobj 100 0 obj > endobj 101 0 obj > endobj 102 0 obj > endobj 103 0 obj > endobj 104 0 obj > endobj 105 0 obj > endobj 106 0 obj > endobj 107 0 obj > endobj 108 0 obj > endobj 109 0 obj > endobj 110 0 obj > endobj 111 0 obj > endobj 112 0 obj > endobj 113 0 obj > endobj 114 0 obj > endobj 115 0 obj > endobj 116 0 obj > endobj 117 0 obj > endobj 118 0 obj > endobj 119 0 obj > endobj 120 0 obj > endobj 121 0 obj > endobj 122 0 obj > endobj 123 0 obj > endobj 124 0 obj > endobj 125 0 obj > endobj 126 0 obj > endobj 127 0 obj > endobj 128 0 obj > endobj 129 0 obj > endobj 130 0 obj > endobj 131 0 obj > endobj 132 0 obj > endobj 133 0 obj > endobj 134 0 obj > endobj 135 0 obj > endobj 136 0 obj > endobj 137 0 obj > endobj 138 0 obj > endobj 139 0 obj > endobj 140 0 obj > endobj 141 0 obj > endobj 142 0 obj > endobj 143 0 obj > endobj 144 0 obj > endobj 145 0 obj > endobj 146 0 obj > endobj 147 0 obj > endobj 148 0 obj > endobj 149 0 obj > endobj 150 0 obj > endobj 151 0 obj > endobj 152 0 obj > endobj 153 0 obj > endobj 154 0 obj > endobj 155 0 obj > endobj 156 0 obj > endobj 157 0 obj > endobj 158 0 obj > endobj 159 0 obj > endobj 160 0 obj > endobj 161 0 obj > endobj 162 0 obj > endobj 163 0 obj > endobj 164 0 obj > endobj 165 0 obj > endobj 166 0 obj > endobj 167 0 obj > endobj 168 0 obj > endobj 169 0 obj > endobj 170 0 obj > endobj 171 0 obj > endobj 172 0 obj > endobj 173 0 obj > endobj 174 0 obj > endobj 175 0 obj > endobj 176 0 obj > endobj 177 0 obj > endobj 178 0 obj > endobj 179 0 obj > endobj 180 0 obj > endobj 181 0 obj > endobj 182 0 obj > endobj 183 0 obj > endobj 184 0 obj > endobj 185 0 obj > endobj 186 0 obj > endobj 187 0 obj > endobj 188 0 obj > endobj 189 0 obj > endobj 190 0 obj > endobj 191 0 obj > endobj 192 0 obj > endobj 193 0 obj > endobj 194 0 obj > endobj 195 0 obj > endobj 196 0 obj > endobj 197 0 obj > endobj 198 0 obj > endobj 199 0 obj > endobj 200 0 obj > endobj 201 0 obj > endobj 202 0 obj > endobj 203 0 obj > endobj 204 0 obj > endobj 205 0 obj > endobj 206 0 obj > endobj 207 0 obj > endobj 208 0 obj > endobj 209 0 obj > endobj 210 0 obj > endobj 211 0 obj > endobj 212 0 obj > endobj 213 0 obj > endobj 214 0 obj > endobj 215 0 obj > endobj 216 0 obj > endobj 217 0 obj > endobj 218 0 obj > endobj 219 0 obj > endobj 220 0 obj > endobj 221 0 obj > endobj 222 0 obj > endobj 223 0 obj > endobj 224 0 obj > endobj 225 0 obj > endobj 226 0 obj > endobj 227 0 obj > endobj 228 0 obj > endobj 229 0 obj > endobj 230 0 obj > endobj 231 0 obj > endobj 232 0 obj > endobj 233 0 obj > endobj 234 0 obj > endobj 235 0 obj > endobj 236 0 obj > endobj 237 0 obj > endobj 238 0 obj > endobj 239 0 obj > endobj 240 0 obj > endobj 241 0 obj > endobj 242 0 obj > endobj 243 0 obj > endobj 244 0 obj > endobj 245 0 obj > endobj 246 0 obj > endobj 247 0 obj > endobj 248 0 obj > endobj 249 0 obj > endobj 250 0 obj > endobj 251 0 obj > endobj 252 0 obj > endobj 253 0 obj > endobj 254 0 obj > endobj 255 0 obj > endobj 256 0 obj > endobj 257 0 obj > endobj 258 0 obj > endobj 259 0 obj > endobj 260 0 obj > endobj 261 0 obj > endobj 262 0 obj > endobj 263 0 obj > endobj 264 0 obj > endobj 265 0 obj > endobj 266 0 obj > endobj 267 0 obj > endobj 268 0 obj > endobj 269 0 obj > endobj 270 0 obj > endobj 271 0 obj > endobj 272 0 obj > endobj 273 0 obj > endobj 274 0 obj > endobj 275 0 obj > endobj 276 0 obj > endobj 277 0 obj > endobj 278 0 obj > endobj 279 0 obj > endobj 280 0 obj > endobj 281 0 obj > endobj 282 0 obj > endobj 283 0 obj > endobj 284 0 obj > endobj 285 0 obj > endobj 286 0 obj > endobj 287 0 obj > endobj 288 0 obj > endobj 289 0 obj > endobj 290 0 obj > endobj 291 0 obj > endobj 292 0 obj > endobj 293 0 obj > endobj 294 0 obj > endobj 295 0 obj > endobj 296 0 obj > endobj 297 0 obj > endobj 298 0 obj > endobj 299 0 obj > endobj 300 0 obj > endobj 301 0 obj > endobj 302 0 obj > endobj 303 0 obj > endobj 304 0 obj > endobj 305 0 obj > endobj 306 0 obj > endobj 307 0 obj > endobj 308 0 obj > endobj 309 0 obj > endobj 310 0 obj > endobj 311 0 obj > endobj 312 0 obj > endobj 313 0 obj > endobj 314 0 obj > endobj 315 0 obj > endobj 316 0 obj > endobj 317 0 obj > endobj 318 0 obj > endobj 319 0 obj > endobj 320 0 obj > endobj 321 0 obj > endobj 322 0 obj > endobj 323 0 obj > endobj 324 0 obj > endobj 325 0 obj > endobj 326 0 obj > endobj 327 0 obj > endobj 328 0 obj > endobj 329 0 obj > endobj 330 0 obj > endobj 331 0 obj > endobj 332 0 obj > endobj 333 0 obj > endobj 334 0 obj > endobj 335 0 obj > endobj 336 0 obj > endobj 337 0 obj > endobj 338 0 obj > endobj 339 0 obj > endobj 340 0 obj > endobj 341 0 obj > endobj 342 0 obj > endobj 343 0 obj > endobj 344 0 obj > endobj 345 0 obj > endobj 346 0 obj > endobj 347 0 obj > endobj 348 0 obj > endobj 349 0 obj > endobj 350 0 obj > endobj 351 0 obj > endobj 352 0 obj > endobj 353 0 obj > endobj 354 0 obj > endobj 355 0 obj > endobj 356 0 obj > endobj 357 0 obj > endobj 358 0 obj > endobj 359 0 obj > endobj 360 0 obj > endobj 361 0 obj > endobj 362 0 obj > endobj 363 0 obj > endobj 364 0 obj > endobj 365 0 obj > endobj 366 0 obj > endobj 367 0 obj > endobj 368 0 obj > endobj 369 0 obj > endobj 370 0 obj > endobj 371 0 obj > endobj 372 0 obj > endobj 373 0 obj > endobj 374 0 obj > endobj 375 0 obj > endobj 376 0 obj > endobj 377 0 obj > endobj 378 0 obj > endobj 379 0 obj > endobj 380 0 obj > endobj 381 0 obj > endobj 382 0 obj > endobj 383 0 obj > endobj 384 0 obj > endobj 385 0 obj > endobj 386 0 obj > endobj 387 0 obj > endobj 388 0 obj > endobj 389 0 obj > endobj 390 0 obj > endobj 391 0 obj > endobj 392 0 obj > endobj 393 0 obj > endobj 394 0 obj > endobj 395 0 obj > endobj 396 0 obj > endobj 397 0 obj > endobj 398 0 obj > endobj 399 0 obj > endobj 400 0 obj > endobj 401 0 obj > endobj 402 0 obj > endobj 403 0 obj > endobj 404 0 obj > endobj 405 0 obj > endobj 406 0 obj > endobj 407 0 obj > endobj 408 0 obj > endobj 409 0 obj > endobj 410 0 obj > endobj 411 0 obj > endobj 412 0 obj > endobj 413 0 obj > endobj 414 0 obj > endobj 415 0 obj > endobj 416 0 obj > endobj 417 0 obj > endobj 418 0 obj > endobj 419 0 obj > endobj 420 0 obj > endobj 421 0 obj > endobj 422 0 obj > endobj 423 0 obj > endobj 424 0 obj > endobj 425 0 obj > endobj 426 0 obj > endobj 427 0 obj > endobj 428 0 obj > endobj 429 0 obj > endobj 430 0 obj > endobj 431 0 obj > endobj 432 0 obj > endobj 433 0 obj > endobj 434 0 obj > endobj 435 0 obj > endobj 436 0 obj > endobj 437 0 obj > endobj 438 0 obj > endobj 439 0 obj > endobj 440 0 obj > endobj 441 0 obj > endobj 442 0 obj > endobj 443 0 obj > endobj 444 0 obj > endobj 445 0 obj > endobj 446 0 obj > endobj 447 0 obj > endobj 448 0 obj > endobj 449 0 obj > endobj 450 0 obj > endobj 451 0 obj > endobj 452 0 obj > endobj 453 0 obj > endobj 454 0 obj > endobj 455 0 obj > endobj 456 0 obj > endobj 457 0 obj > endobj 458 0 obj > endobj 459 0 obj > endobj 460 0 obj > endobj 461 0 obj > endobj 462 0 obj > endobj 463 0 obj > endobj 464 0 obj > endobj 465 0 obj > endobj 466 0 obj > endobj 467 0 obj > endobj 468 0 obj > endobj 469 0 obj > endobj 470 0 obj > endobj 471 0 obj > endobj 472 0 obj > endobj 473 0 obj > endobj 474 0 obj > endobj 475 0 obj > endobj 476 0 obj > endobj 477 0 obj > endobj 478 0 obj > endobj 479 0 obj > endobj 480 0 obj > endobj 481 0 obj > endobj 482 0 obj > endobj 483 0 obj > endobj 484 0 obj > endobj 485 0 obj > endobj 486 0 obj > endobj 487 0 obj > endobj 488 0 obj > endobj 489 0 obj > endobj 490 0 obj > endobj 491 0 obj > endobj 492 0 obj > endobj 493 0 obj > endobj 494 0 obj > endobj 495 0 obj > endobj 496 0 obj > endobj 497 0 obj > endobj 498 0 obj > endobj 499 0 obj > endobj 500 0 obj > endobj 501 0 obj > endobj 502 0 obj > endobj 503 0 obj > endobj 504 0 obj > endobj 505 0 obj > endobj 506 0 obj > endobj 507 0 obj > endobj 508 0 obj > endobj 509 0 obj > endobj 510 0 obj > endobj 511 0 obj > endobj 512 0 obj > endobj 513 0 obj > endobj 514 0 obj > endobj 515 0 obj > endobj 516 0 obj > endobj 517 0 obj > endobj 518 0 obj > endobj 519 0 obj > endobj 520 0 obj > endobj 521 0 obj > endobj 522 0 obj > endobj 523 0 obj > endobj 524 0 obj > endobj 525 0 obj > endobj 526 0 obj > endobj 527 0 obj > endobj 528 0 obj > endobj 529 0 obj > endobj 530 0 obj > endobj 531 0 obj > endobj 532 0 obj > endobj 533 0 obj > endobj 534 0 obj > endobj 535 0 obj > endobj 536 0 obj > endobj 537 0 obj > endobj 538 0 obj > endobj 539 0 obj > endobj 540 0 obj > endobj 541 0 obj > endobj 542 0 obj > endobj 543 0 obj > endobj 544 0 obj > endobj 545 0 obj > endobj 546 0 obj > endobj 547 0 obj > endobj 548 0 obj > endobj 549 0 obj > endobj 550 0 obj > endobj 551 0 obj > endobj 552 0 obj > endobj 553 0 obj > endobj 554 0 obj > endobj 555 0 obj > endobj 556 0 obj > endobj 557 0 obj > endobj 558 0 obj > endobj 559 0 obj > endobj 560 0 obj > endobj 561 0 obj > endobj 562 0 obj > endobj 563 0 obj > endobj 564 0 obj > endobj 565 0 obj > endobj 566 0 obj > endobj 567 0 obj > endobj 568 0 obj > endobj 569 0 obj > endobj 570 0 obj > endobj 571 0 obj > endobj 572 0 obj > endobj 573 0 obj > endobj 574 0 obj > endobj 575 0 obj > endobj 576 0 obj > endobj 577 0 obj > endobj 578 0 obj > endobj 579 0 obj > endobj 580 0 obj > endobj 581 0 obj > endobj 582 0 obj > endobj 583 0 obj > endobj 584 0 obj > endobj 585 0 obj > endobj 586 0 obj > endobj 587 0 obj > endobj 588 0 obj > endobj 589 0 obj > endobj 590 0 obj > endobj 591 0 obj > endobj 592 0 obj > endobj 593 0 obj > endobj 594 0 obj > endobj 595 0 obj > endobj 596 0 obj > endobj 597 0 obj > endobj 598 0 obj > endobj 599 0 obj > endobj 600 0 obj > endobj 601 0 obj > endobj 602 0 obj > endobj 603 0 obj > endobj 604 0 obj > endobj 605 0 obj > endobj 606 0 obj > endobj 607 0 obj > endobj 608 0 obj > endobj 609 0 obj > endobj 610 0 obj > endobj 611 0 obj > endobj 612 0 obj > endobj 613 0 obj > endobj 614 0 obj > endobj 615 0 obj > endobj 616 0 obj > endobj 617 0 obj > endobj 618 0 obj > endobj 619 0 obj > endobj 620 0 obj > endobj 621 0 obj > endobj 622 0 obj > endobj 623 0 obj > endobj 624 0 obj > endobj 625 0 obj > endobj 626 0 obj > endobj 627 0 obj > endobj 628 0 obj > endobj 629 0 obj > endobj 630 0 obj > endobj 631 0 obj > endobj 632 0 obj > endobj 633 0 obj > endobj 634 0 obj > endobj 635 0 obj > endobj 636 0 obj > endobj 637 0 obj > endobj 638 0 obj > endobj 639 0 obj > endobj 640 0 obj > endobj 641 0 obj > endobj 642 0 obj > endobj 643 0 obj > endobj 644 0 obj > endobj 645 0 obj > endobj 646 0 obj > endobj 647 0 obj > endobj 648 0 obj > endobj 649 0 obj > endobj 650 0 obj > endobj 651 0 obj > endobj 652 0 obj > endobj 653 0 obj > endobj 654 0 obj > endobj 655 0 obj > endobj 656 0 obj > endobj 657 0 obj > endobj 658 0 obj > endobj 659 0 obj > endobj 660 0 obj > endobj 661 0 obj > endobj 662 0 obj > endobj 663 0 obj > endobj 664 0 obj > endobj 665 0 obj > endobj 666 0 obj > endobj 667 0 obj > endobj 668 0 obj > endobj 669 0 obj > endobj 670 0 obj > endobj 671 0 obj > endobj 672 0 obj > endobj 673 0 obj > endobj 674 0 obj > endobj 675 0 obj > endobj 676 0 obj > endobj 677 0 obj > endobj 678 0 obj > endobj 679 0 obj > endobj 680 0 obj > endobj 681 0 obj > endobj 682 0 obj > endobj 683 0 obj > endobj 684 0 obj > endobj 685 0 obj > endobj 686 0 obj > endobj 687 0 obj > endobj 688 0 obj > endobj 689 0 obj > endobj 690 0 obj > endobj 691 0 obj > endobj 692 0 obj > endobj 693 0 obj > endobj 694 0 obj > endobj 695 0 obj > endobj 696 0 obj > endobj 697 0 obj > endobj 698 0 obj > endobj 699 0 obj > endobj 700 0 obj > endobj 701 0 obj > endobj 702 0 obj > endobj 703 0 obj > endobj 704 0 obj > endobj 705 0 obj > endobj 706 0 obj > endobj 707 0 obj > endobj 708 0 obj > endobj 709 0 obj > endobj 710 0 obj > endobj 711 0 obj > endobj 712 0 obj > endobj 713 0 obj > endobj 714 0 obj > endobj 715 0 obj > endobj 716 0 obj > endobj 717 0 obj > endobj 718 0 obj > endobj 719 0 obj > endobj 720 0 obj > endobj 721 0 obj > endobj 722 0 obj > endobj 723 0 obj > endobj 724 0 obj > endobj 725 0 obj > endobj 726 0 obj > endobj 727 0 obj > endobj 728 0 obj > endobj 729 0 obj > endobj 730 0 obj > endobj 731 0 obj > >> /Rotate 0 /Type /Page >> endobj 732 0 obj > /Type /Page >> endobj 733 0 obj > stream xmMO0麏V >n/N+!qƸ2 4,UU>~7

    Пастернак. Марина Цветаева

    Пастернак

    Когда я пишу, я ни о чем не думаю, кроме вещи. Потом, когда написано – о тебе. Когда напечатано – о всех.

    Марина Цветаева – Борису Пастернаку

    В течение нескольких лет меня держало в постоянной счастливой приподнятости все, что писала тогда твоя мама, звонкий, восхищающий резонанс ее рвущегося вперед, безоглядочного одухотворения.

    Борис Пастернак – Ариадне Эфрон

    В жизни Цветаевой отношения с Борисом Пастернаком явились уникальными, не похожими ни на какие другие. Если с героями ее увлечений все казалось – и оказывалось – преувеличенным, то теперь, даже поднимаясь на самые гиперболические высоты, чувства оставались вровень им обоим – и Цветаевой, и Пастернаку. Свалившись летом 1922 года, как снег на голову, первым письмом Пастернака и его книгой «Сестра моя – жизнь», отношения видоизменялись: то, как море, завладевали всей жизнью до самого горизонта, то превращались в едва бьющийся, но живой родник, – но никогда не иссякли совсем, протянулись до их последних дней. Можно с уверенностью сказать, что в жизни Цветаевой это были самые значительные человеческие отношения. И с уверенностью – что для нее они были значительнее, чем для Пастернака.

    Они не укладываются в обычные мерки. Была ли то страсть или дружба, творческая близость или эпистолярный роман? Все вместе, неразрывно, питая и усиливая одно другое. В их отношениях каждый предстает в полном объеме своего человеческого облика и возможностей. Это удивительно, ибо в плане реальном: жизненных встреч, бытовых подробностей – связь Цветаевой с Пастернаком выглядит эфемерной, придуманной – полетом фантазии.

    Несколько – всегда случайных – встреч в Москве, до отъезда Цветаевой. Внезапное потрясение поэзией: Пастернака – «Верстами», Цветаевой – «Сестрой…». Восторг, чувство невероятной близости и понимания, настоящая дружба через границы – в стихах и письмах. Дважды – разминовение в Берлине: когда Цветаева уехала, не дождавшись его приезда, и когда она не смогла приехать проститься с Пастернаком перед его возвращением в Россию. Планы встреч – заведомо нереальные, но внушающие надежды и помогающие жить: летом 1925 года в Веймаре, городе обожаемого обоими Гёте. Конечно, не состоялось. Снова: в 1927 году вместе поедем к Райнеру Мария Рильке – тому, кто в современности олицетворял для них Поэзию. И не могло состояться – не только потому, что Рильке умер в последние дни 1926 года, но и потому, что в какой-то момент Цветаева отстранила Пастернака, захотела владеть этой любовью одна… После смерти Рильке Цветаева опять мечтает: «…ты приедешь ко мне и мы вместе поедем в Лондон. Строй на Лондон, строй Лондон, у меня в него давняя вера». Нужно ли говорить, что и с Лондоном ничего не вышло?

    Заочные, заоблачные отношения с Пастернаком стали существеннейшей частью жизни Цветаевой. Воспользовавшись выражением Эфрона, можно сказать, что Пастернак «растопил печь» сильнее, чем кто бы то ни было. Пастернаковский «ураган» несся с огромной силой вне конкретности встреч и расстояний. Духовное пламя пылало ярче и дольше, чем «растопленное» Родзевичем и другими. Сама Цветаева связала ощущение от встречи с Пастернаком с огнем. Получив «Темы и вариации», она писала ему: «Ваша книга – ожог… Ну, вот, обожглась, обожглась и загорелась, — и сна нет, и дня нет. Только Вы, Вы один» (выделено мною. – В. Ш.). Из этого огня рождались стихи, поэмы, письма, полубезумные мечты о жизни вместе – где, каким образом? Как увязать это с тем, что у каждого семья, дети? Что они разделены границей, становящейся все менее преодолимой?

    Терпеливо, как щебень бьют,

    Терпеливо, как смерти ждут,

    Терпеливо, как вести зреют,

    Терпеливо, как месть лелеют —

    Буду ждать тебя…

    Не «лирика» – ожиданье, растянувшееся на годы. Так когда-то, когда он был в Белой армии, Цветаева ждала мужа. В обращенном к Пастернаку цикле «Провода» мелькнул образ «далей донских», как бы случайно заскочивший из «Лебединого Стана» в чешские Мокропсы.

    Стихотворный «пожар», вызванный дружбой с Пастернаком, продолжался много лет, начиная с берлинского «Неподражаемо лжет жизнь…» вплоть до написанного в 1934 году стихотворения «Тоска по родине! Давно…» – в общей сложности около сорока вещей. Стихи, посвященные Пастернаку, навеянные его личностью, поэзией, перепиской с ним, представляют собой огромный монолог, в котором изредка угадываются реплики адресата. Этот монолог растекается по разным руслам, охватывает все основное в мироощущении Цветаевой, в том числе и «мнимости», которые составляли самое существо и смысл ее жизни: душа, любовь, поэзия, Россия, разлука. Эти «мнимости» также важны Пастернаку – она была в этом уверена. Стихотворный поток предназначался из души в душу, не боясь чужого глаза, границ, непонимания. Адресат – всего лишь повод, чтобы стихи явились: Пастернак был лучшим из таких поводов, с ним она могла говорить, как с самой собой. Она воспринимала его как своего двойника и была уверена, что он читает все именно так, как она пишет. Пастернак был избран ею в идеальные читатели, и не обманул ее ожиданий. Был ли он тем Борисом Пастернаком, которого знали окружающие, которого мы теперь представляем себе по его опубликованной переписке, по воспоминаниям о нем? Я думаю, что с живым, но «заочным» Пастернаком Цветаева поступила, как поступала с поэтами в своих эссе-воспоминаниях: высвобождая из-под шелухи обыденного, строя свое отношение на сущности и отметая все мелкое, этой сущности чуждое. В Пастернаке главным был – Поэт, собрат, «равносущий» в «струнном рукомесле», способный откликаться на любой ее звук. И потому ее монолог к нему ширился, видоизменялся, оборачивался то восторгом, то торжественной речью, то страстным признанием и призывом, то рыданием. Накал страсти достигает предела в одном из самых драматических цветаевских циклов – «Провода». Лирическая героиня кидается от отчаяния к надежде, голос переходит с крика на шепот, ритм рвется, передавая прерывистую речь человека, спешащего высказать самое важное, задыхающегося от окончательности произносимых слов, от спазм, сжимающих горло:

    Чтоб высказать тебе… да нет, в ряды

    И в рифмы сдавленные… Сердце – шире!

    Боюсь, что мало для такой беды

    Всего Расина и всего Шекспира!

    «Всё плакали, и если кровь болит…

    Всё плакали, и если в розах – змеи…»

    Но был один – у Федры – Ипполит!

    Плач Ариадны – об одном Тезее!

    Терзание! Ни берегов, ни вех!

    Да, ибо утверждаю, в счете сбившись,

    Что я в тебе утрачиваю всех

    Когда-либо и где-либо небывших!

    Какие чаянья – когда насквозь

    Тобой пропитанный – весь воздух свыкся!

    Раз Наксосом мне – собственная кость!

    Раз собственная кровь под кожей – Стиксом!

    Тщета! во мне она! Везде! закрыв

    Глаза: без дна она! без дня! И дата

    Лжет календарная…

    Как ты – Разрыв,

    Не Ариадна я и не …

    – Утрата!

    О по каким морям и городам

    Тебя искать? (Незримого – незрячей!)

    Я про?воды вверяю провода?м,

    И в телеграфный столб упершись – плачу[176].

    Написанные в марте 1923 года, когда их эпистолярно-поэтический роман лишь начинался, эти стихи уже «накликивали» беду, несмотря на то, что первое же письмо Пастернака не оставляло сомнений – она нашла родную душу! «Сестра моя – жизнь», а вслед за ней «Темы и вариации» подтверждали это. Родная душа-Поэт – ни с чем не сравнимое счастье, страшно было спугнуть и потерять его. Может быть, в этом подсознательная причина предчувствия разлуки? Дорвавшись до родной души, Цветаева жаждет с ней слиться, отдать ей свою. Для нее, как всегда, отдать важнее, чем присвоить. Она делает это в стихах – проза и письма не могут вместить беспредельности и интенсивности ее чувств. «Ведь мне нужно сказать Вам безмерное: разворотить грудь!» – пишет она Пастернаку, обещая «сделаться большим поэтом». И в другом письме: «Сумейте, наконец, быть тем, кому это нужно слышать, тем бездонным чаном, ничего не задерживающим (читайте внимательно!!!), чтоб сквозь Вас – как сквозь Бога – ПРОРВОЙ!» Прорвой «хлестали» стихи, и Пастернак сумел быть таким, каким хотела его видеть Цветаева, он брал так же щедро, как она давала. Его восторг перед ее поэзией, его отклики на все, что она ему посылала, сторицей возмещали недооценку критиков, еще усугублявшую остро ощущавшийся Цветаевой отрыв от мира. Пастернак связывал ее с тем миром, где оба они были небожителями.

    Кульминация их отношений приходится на весну и лето 1926 года, когда, неожиданно для них обоих, Рильке стал участником их переписки. Его заочное присутствие придало их чувствам еще бо?льшую остроту и напряженность: Пастернак просит Цветаеву решить, может ли он приехать к ней сейчас или нужно ждать год, в течение которого он надеялся устроить свои московские дела. Тогда же, 18 мая 1926 года, он написал первое обращенное к ней стихотворение-акростих «Мельканье рук и ног, и вслед ему…». По сравнению с Цветаевой Пастернак гораздо скупее на выражение чувств в стихах: между 1926 и 1929 годами он написал ей три стихотворения. Скупее – и сдержаннее. «Пастернаковские» стихи Цветаевой органически сливаются с ее письмами к нему, это общая «прорва» ее безмерных чувств. Адресат – идеальная пара лирической героини, оторванная от нее волею судьбы. Эта мысль пронизывает все, что писала Цветаева к Пастернаку.

    Pac-стояние: вёрсты, дали…

    Нас расклеили, распаяли,

    В две руки развели, распяв,

    И не знали, что это – сплав

    Вдохновений и сухожилий…

    «Сплав вдохновений и сухожилий» – та идеальная, несбыточная близость, которой не суждено осуществиться; Цветаева находит подтверждение в трагических «разрозненных парах» древности. Ее стихи полны страсти и тоски, боль разлуки чередуется с надеждой на встречу:

    Где бы ты ни был – тебя настигну,

    Выстрадаю – и верну назад…

    Если не здесь, в земном измерении – то во сне:

    Весна наводит сон. Уснем.

    Хоть врозь, а все ж сдается: всё

    Разрозненности сводит сон.

    Авось увидимся во сне.

    Она уверяет его – и себя – что они могут быть счастливы: «Борис, Борис, как бы мы с тобой были счастливы – и в Москве, и в Веймаре, и в Праге, и на этом свете и особенно на том, который уже весь в нас». Да, в другой жизни – наверняка:

    Дай мне руку – на весь тот свет!

    Здесь – мои обе заняты.

    Она повторяет это неоднократно. Посвящая Пастернаку цикл «Двое» (вариант названия – «Пара»), Цветаева писала: «Моему брату в пятом времени года, шестом чувстве и четвертом измерении – Борису Пастернаку».

    Брат, но с какой-то столь

    Странною примесью

    Смуты…

    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

    По гробовой костер —

    Брат, но с условием:

    Вместе и в рай и в ад!

    Ее связь с Пастернаком воспринималась Цветаевой как мистический брак, в котором вдохновенье связывает крепче любых других уз:

    Не в пуху – в пере

    Лебедином – брак!

    Браки розные есть, разные есть!

    Она была уверена, что он принадлежит ей, эта уверенность держала, помогала противостоять повседневности. Этот «пожар» не вклинивался в ее семейную жизнь. В романе «Спекторский» Пастернак так определил отношения между героем и Марией Ильиной:

    И оба уносились в эмпиреи,

    Взаимоокрылившись, то есть врозь…

    На мой взгляд, эти строки подтверждают справедливость мысли о влиянии личности Марины Цветаевой на образ героини «Спекторского» Марии Ильиной: Пастернак и Цветаева «взаимоокрылялись» в стихах и письмах, «то есть врозь», и связь их всегда была на уровне эмпирей[177].

    Вереницею певчих свай,

    Подпирающих Эмпиреи,

    Посылаю тебе свой пай

    Праха дольнего…

    Сюжетные подробности в «Спекторском» не соответствуют житейской реальности встреч Пастернака и Цветаевой, но чувство, связывающее Спекторского и Ильину, их духовная близость и поглощенность друг другом прямо соотносятся с отношениями Пастернака и Цветаевой в годы, когда создавался «Спекторский». Мария Ильина – наиболее лирическое и интимное из всего, обращенного Пастернаком к Цветаевой в стихах.

    В трех «цветаевских» стихотворениях двадцатых годов нет ничего от любовной лирики. Они обращены к другу-поэту и воспринимаются как над-личные. Не зная адресата, почти невозможно догадаться, что этот друг – женщина: в них присутствуют «олень», «поэт», «снег» – все слова мужского рода и безличное местоимение «ты». Лишь в конце стихотворения «Мельканье рук и ног, и вслед ему…» Пастернак проговаривается:

    Ответь листвой, стволами, сном ветвей

    И ветром и травою мне и ей.

    (Курсив мой. – В. Ш.)

    Эти стихи, как и «Мгновенный снег, когда булыжник узрен…», не оставляют сомнений в адресате, ибо являются акростихами, третье «Ты вправе, вывернув карман…» было помечено инициалами «М. Ц.» («Марине Цветаевой»). Может показаться, что эти над-личные стихи вопиюще противоречат страстному накалу писем Пастернака к Цветаевой – но только на первый взгляд. Стихи касались основного в их отношениях с Цветаевой – самосознания поэта. Главное в их необычайной близости – то, что оба были поэтами и одинаково воспринимали понятие «Поэт». Все остальное вытекало из этого или к этому пристраивалось. Естественно, что тема поэта звучит в их стихах друг другу и в самых интимных письмах. Закономерно и то, что в теоретических работах о поэзии Цветаева постоянно оборачивалась на Пастернака, его творчеству посвятила три статьи: «Световой ливень», «Эпос и лирика современной России (Владимир Маяковский и Борис Пастернак)» и «Поэты с историей и поэты без истории». В январе 1932 года Цветаева окончила «Поэт и Время» – с докладом под этим названием она выступила 21 января. В «Послесловии» она ссылалась на недавнее выступление Пастернака на дискуссии о поэзии[178]:

    «Сенсацией прений было выступление Пастернака. Пастернак сказал, во-первых, что

    – Кое-что не уничтожено Революцией…

    Затем он добавил, что

    – Время существует для человека, а не человек для времени.

    Борис Пастернак – там, я – здесь, через все пространства и запреты, внешние и внутренние (Борис Пастернак – с Революцией, я – ни с кем), Пастернак и я, не сговариваясь, думаем над одним и говорим одно.

    Это и есть: современность».

    Выступление Пастернака действительно оказалось сенсацией; обозреватель «Литературной газеты» подчеркнул: «Особняком стоит выступление Б. Пастернака» и назвал его «реакционными мыслями». Цитируя Пастернака, он продолжил фразу «кое-что не уничтожено революцией»: «Искусство оставлено живым как самое загадочное и вечно существующее. Но у нас «потому такая бестолочь, что на поэтов всё время кричат: „это надо“, „то надо“! Но прежде всего нужно говорить о том, что нужно самому поэту: время существует для человека, а не человек для времени…»

    Отчет кончался зловеще – в те времена такие угрозы были понятны каждому: «Хорошо было бы Б. Пастернаку задуматься о том, кто и почему ему аплодирует». Среди аплодирующих была Цветаева. Знаменательно, что обозреватель «Литературной газеты» пишет слово «революция» с маленькой буквы, Цветаева – с большой.

    Ее определение «Борис Пастернак – с Революцией» справедливо для мироощущения Пастернака, но слишком общо, чтобы выразить его сложные и менявшиеся представления. Отношение к Революции (с большой буквы) не совпадало с отношением ко времени революции. Принципиально Цветаева и Пастернак решали проблему Поэта и Времени одинаково:

    Не спи, не спи, художник,

    Не предавайся сну.

    Ты – вечности заложник

    У времени в плену.

    (Курсив мой. – В. Ш.)

    Но понимала ли Цветаева, как ограничена свобода Пастернака его положением внутри советской системы, все плотнее окружавшей саму повседневность художника? Могла ли представить двойное давление, которое он испытывает: Времени в философском понятии и плена современности, ежедневно и требовательно вмешивающейся в твою жизнь? Для Цветаевой это был только быт: навязчивый, тяжелый, иногда невыносимый, – от него возможно было отключиться, забыть его, сбыв с рук очередную бытовую заботу. Время в советском ощущении она узнала лишь по возвращении на родину: чувство зависимости от чего-то неуловимо-страшного, щупальцами пронизавшего все вокруг и стремящегося так же пронизать душу. Отгородиться от него, исключить его из своего мира практически невозможно; с мыслями о нем ежедневно просыпаешься утром и ложишься вечером. Тональность высказываний о современности Цветаевой и Пастернака определяется разницей повседневного времени, в котором жил каждый из них. При всем неприятии Цветаевой («Время! Я не поспеваю… ты меня обманешь… ты меня обмеришь…») в ее чувстве времени нет зловещести, которая присуща стихам Пастернака. В первом из «цветаевских» стихотворений век-охотник гонит, травит оленя-поэта:

    «Ату его, сквозь тьму времен! Резвей

    Реви рога! Ату!..»

    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

    Ему б уплыть стихом во тьму времен;

    Такие клады в дуплах и во рту.

    А тут носи из лога в лог: ату!

    И обращаясь к веку, противопоставляя ему поэтов – его и ее – себя и Цветаеву, Пастернак спрашивает:

    Век, отчего травить охоты нет?

    Ответь листвой, стволами, сном ветвей

    И ветром и травою мне и ей.

    Цветаева отметила в этих стихах не «ату!», не травлю, а естественность пастернаковского оленя. Действительно, поэт у Пастернака – явление природы – всегда неожиданное, врывающееся в обыденность, как «дикий снег летом» – «бессмертная внезапность» (из стихотворения «Мгновенный снег, когда булыжник узрен…»). Но отношения поэта с его временем окрашены не только трагической (в высоком смысле) нотой, а чувством реального ужаса, гораздо более близкого мандельштамовскому «веку-волкодаву», чем цветаевскому «миру гирь», «миру мер», «где насморком назван – плач». В стихотворении «Прокрасться…» Цветаева предполагает:

    А может, лучшая победа

    Над временем и тяготеньем —

    Пройти, чтоб не оставить следа,

    Пройти, чтоб не оставить тени

    На стенах…

    Может быть – отказом

    Взять? Вычеркнуться из зеркал?

    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

    Может быть – обманом

    Взять? Выписаться из широт?..

    В ее устах эти трагические вопросы облечены в форму романтической риторики. Для собратьев по «струнному рукомеслу» в Советской России вопрос об отношениях со временем ставился реальнее и грубее. В конечном счете речь шла о жизни и смерти. Не о том, чтобы

    Распасться, не оставив праха

    На урну… —

    а о том, сохранить ли в себе поэта перед угрозой насильственной гибели или, предав поэта, стараться приспособиться и выжить. Об этом замечательно рассказала Надежда Мандельштам в своих книгах[179]. Жизнь современников Цветаевой в России была не трагичнее, но страшнее, чем у нее. Вспомним мандельштамовское:

    И вместо ключа Ипокрены

    Давнишнего страха струя

    Ворвется в халтурные стены

    Московского злого жилья.

    Такого страха Цветаева не знала. Понимала ли она глубину обращенных к ней слов Пастернака?

    Он думал: «Где она – сейчас, сегодня?»

    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

    «Счастливей моего ли и свободней,

    Или порабощенней и мертвей?»

    Чувствовала ли, что «порабощенность» относится не столько к Вечности, сколько к повседневности, понимала ли буквальный смысл слов «до? крови кроил наш век закройщик» и «судеб, расплющенных в лепёху»? Могла ли представить себе, что акростих ей, предпосланный «Лейтенанту Шмидту», Пастернак снял в отдельном издании не по своей воле? В каком-то смысле они жили в разных измерениях и это, а не только особенности поэтического мышления каждого, выразилось в их стихах, обращенных друг к другу. Не исключено, что эта причина сыграла важную роль в их последующем отдалении и даже расхождении.

    Пастернаковские письма звучали по-другому. Читая их рядом со стихами к Цветаевой, видишь, как всё сегодняшнее, текущее, временное отпускает его, и он может жить в тех эмпиреях, куда его уносит вместе с нею. В письмах они невероятно близки, открыты – может быть, гораздо более, чем были бы при встрече. Книга, составленная из их переписки, стихов и отзывов друг о друге, – это повесть о высокой дружбе и любви. Конечно, и о любви. Ибо, невзирая на все более отдаляющуюся реальность встречи – или благодаря этому – это была любовь со своими взлетами, падениями, разрывами и примирениями. Временами их переписка походит на лихорадку. Их швыряет от темы к теме: от разбора «Крысолова» или «Лейтенанта Шмидта» они переходят к своим чувствам, к планам на будущее, к описанию природы или мыслям о людях. К их письмам можно с основанием отнести слова немецкого поэта Ф. Гёльдерлина, взятые Цветаевой эпиграфом к «Поэме Горы»: «О любимый! Тебя удивляет эта речь? Все расстающиеся говорят, как пьяные и любят торжественность». Они и были расстающимися—с первого оклика, несмотря на потоки писем, чувств, надежд. Подсознательно каждый из них знал, что судьба определила им быть «разрозненной парой».

    Но какая огромная разница – подсознательно знать и из чужих уст услышать! Когда в феврале 1931 года совершенно случайно от приехавшего из Москвы Бориса Пильняка Цветаева услышала, что Пастернак разошелся с женой, это оказалось для нее громом среди ясного неба. По горячим следам она описала Р. Н. Ломоносовой разговор с Пильняком:

    «Вечер у Борисиного друга, французского поэта Вильдрака. Пригласил „на Пильняка“, который только что из Москвы. Знакомимся, подсаживается.

    Я: – А Борис? Здоровье?

    П.: – Совершенно здоров.

    Я: – Ну, слава Богу!

    П.: – Он сейчас у меня живет, на Ямской.

    Я: – С квартиры выселили?

    П.: – Нет, с женой разошелся, с Женей.

    Я: – А мальчик?

    П.: – Мальчик с ней…

    …С Борисом у нас вот уже (1923 г. – 1931 г.) – восемь лет тайный уговор: дожить друг до друга. Но КАТАСТРОФА встречи все оттягивалась, как гроза, которая где-то за горами. Изредка – перекаты грома, и опять ничего – живешь».

    Пусть Цветаева утешает себя тем, что, будь она рядом, никакой новой жены не было бы, выделенное, как вопль, «КАТАСТРОФА» говорит больше любых слов. Катастрофа неосуществившейся встречи обернулась ненужностью встречи: «Наша реальная встреча была бы прежде всего большим горем (я, моя семья – он, его семья, моя жалость, его совесть). Теперь ее вовсе не будет. Борис не с Женей, которую он встретил до меня, Борис без Жени и не со мной, с другой, которая не я — не мой Борис, просто – лучший русский поэт. Сразу отвожу руки». Для Цветаевой это действительно была катастрофа: она теряла не потенциального мужа или возлюбленного, а «равносущего», единственного, кто понимал и принимал ее безусловно. Ведь только с Пастернаком она могла быть самой собой: Сивиллой, Ариадной, Эвридикой, Федрой… – Психеей… Но она знала, что в реальном мире Психее предпочитают Еву, которой она себя не считала, не была и не хотела быть. «Как жить с душой – в квартире?» — их отношения с Пастернаком никак не могли бы вписаться в рамку быта. И не она ли наколдовала восемь лет назад:

    Не надо Орфею сходить к Эвридике

    И братьям тревожить сестер.

    Но сколько бы ни повторяла она это в стихах и письмах, как бы ясно ни отдавала себе отчет в том, что совместная жизнь с Пастернаком для нее невозможна, – его новая женитьба ощущалась изменой тому высочайшему, что связывало только их двоих. Удар был тем больнее, чем яснее она сознавала: это неповторимо, дважды такого не бывает. «Еще пять лет назад у меня бы душа разорвалась, но пять лет – это столько дней, и каждый учил – все тому же…» Надо было продолжать жить, и Цветаева знала, что будет. Предстояла еще «катастрофа встречи».

    В конце июня 1935 года Пастернак приехал в Париж на Международный конгресс писателей в защиту культуры. Обстоятельства этой поездки известны: Пастернак долгое время находился в депрессии, ехать на конгресс отказался, но был вынужден личным распоряжением Сталина. Он пробыл в Париже 10 дней, с 24 июня по 4 июля. Где-то в кулуарах конгресса или в гостинице он виделся с Цветаевой и ее семьей – этим глаголом определил Пастернак свою встречу с ней в письме к Тициану Табидзе. Цветаева назвала это свидание «невстречей». «О встрече с Пастернаком (– была — и какая невстреча!) напишу, когда отзоветесь. Сейчас тяжело…» – делилась Цветаева с Тесковой.

    Цветаева уехала с Муром к морю за неделю до отъезда Пастернака из Парижа. Можно понять: Мур только что перенес операцию аппендицита, его необходимо было как можно скорее увезти, дешевые билеты на поезд были взяты задолго до известия о приезде Пастернака – цветаевская бедность, чувство долга… Все это правда, но… если бы долгожданное свидание с Пастернаком оказалось той встречей, о которой они когда-то мечтали… Цветаева ринулась бы в нее, забыв обо всем – как она умела – переустроила свои дела и планы. Еще неделю быть с Пастернаком! Когда-то она была уверена, что ради этого помчится в любой конец Европы. Теперь оказалось не нужно – слишком многое день за днем вставало между ними. Вероятно, Пастернака уже перестало восхищать то, что пишет Цветаева; эволюция его собственного творчества уводила его в другую сторону. Косвенно это подтверждается его первым письмом после встречи в Париже: описывая симптомы своей многомесячной болезни, он относит к ним и то, «что имея твои оттиски, я не читал их». Прежде такого быть не могло: все, что писала Цветаева, было радостью, могло стать лекарством от любой болезни. Да и отзыв о цветаевских оттисках, прочитанных три месяца спустя, не по-пастернаковски сдержанный, «кислый». Вспомним письмо Пастернака к А. С. Эфрон, цитированное в эпиграфе к этой главке: «В течение нескольких лет…» Ко времени «невстречи» прошло уже тринадцать лет с начала их переписки.

    Как бы то ни было, ни один из них не сумел преодолеть возникшую между ними грань. Этот комплекс слишком сложен и слишком мало достоверных свидетельств, чтобы настаивать на точном объяснении. Сюда входило и состояние Пастернака – его депрессия, владевший им страх, ощущение ложности своего положения на конгрессе, куда его привезли силком. И Цветаева – с ее гордой застенчивостью, затаенной обидой, со все углублявшимся чувством одиночества и семейного разлада, противостоять которому она не могла. Цветаева, не понимавшая, по словам ее дочери, никаких депрессий, не уловила в шепоте Пастернака ужаса его положения – и лишь высокомерно удивилась: «Борис Пастернак, на которого я годы подряд — через сотни верст – оборачивалась, как на второго себя, мне на Пис<ательском> Съезде шепотом сказал: – Я не посмел не поехать, ко мне приехал секретарь С<тали>на, я – испугался» (письмо к А. А. Тесковой). Пытался ли Пастернак объяснить ей правду? В автобиографическом очерке «Люди и положения» (1956 год) он так рассказал о центральном эпизоде их «невстречи»: «Члены семьи Цветаевой настаивали на ее возвращении в Россию. <…> Цветаева спрашивала, что я думаю по этому поводу. У меня на этот счёт не было определенного мнения. Я не знал, что ей посоветовать, и слишком боялся, что ей и ее замечательному семейству будет у нас трудно и неспокойно (выделено мною. – В. Ш.). Общая трагедия семьи неизмеримо превзошла мои опасения». Но Цветаевой в реальном мире всегда было «трудно и неспокойно» – ни эти слова, ни эпический тон Пастернака не соответствуют происшедшему. Долго держалась версия, что Пастернак пытался отговорить ее от возвращения. В первом издании этой книги я писала: «как она могла не расслышать крика в его шепотом произнесенных словах: „Марина, не езжай в Россию, там холодно, сплошной сквозняк“?[180] Ведь он кричал ее же стихами: «Чтоб выдул мне душу – российский сквозняк!» Не услышала… Может быть, он сам заглушил их другими словами…»

    Но из письма Цветаевой Николаю Тихонову, с которым она познакомилась на этом съезде, разговор с Пастернаком предстает в ином свете: «От Бориса – у меня смутное чувство. Он для меня труден тем, что все, что для меня – право, для него – его, Борисин, порок, болезнь.

    Как мне – тогда… – Почему ты плачешь? – Я не плачу, это глаза плачут. – Если я сейчас не плачу, то потому что решил всячески удерживаться от истерии и неврастении. (Я так удивилась – что тут же перестала плакать). – Ты – полюбишь Колхозы!

    …В ответ на слезы мне – «Колхозы»!

    В ответ на чувства мне – «Челюскин»!»

    В тетради Цветаевой после этого двустишия подтверждено: «Б<орис> П<астернак> и я – Писательский Съезд…»

    Теперь, когда опубликованы Сводные тетради Цветаевой, в черновике ее письма к Пастернаку эта драматическая история предстает в ином свете. Фраза «всё, что для меня – право, для него – … порок, болезнь» – еще раз утверждает неколебимость позиции Цветаевой: как и в 1932 году речь идет о свободе личности, поступиться которой для нее невозможно. Но взгляды Пастернака менялись, он пытался определить свое место в коллективе. «Я защищала право человека на уединение, – пишет Цветаева, – не в комнате, для писательской работы, а – в мире, и с этого места не сойду». Несколько лет назад для обоих эта идея формулировалась как «время для человека». Теперь Пастернак ощущает ее как «порок», он готов переломить себя, чтобы избавиться от «индивидуализма».

    Цветаева пытается объясниться:

    «Вы мне – массы, я – страждущие единицы. Если массы вправе самоутверждаться – то почему же не вправе – единица? <…> Я вправе, живя раз и час, не знать, что? такое К<олхо>зы, так же как К<олхо>зы не знают, – что? такое – я. Равенство – так равенство.<…>

    Странная вещь: что ты меня не любишь – мне все равно, а вот – только вспомню твои К<олх>озы – и слезы. (И сейчас плачу.)

    <…> Мне стыдно защищать перед тобой право человека на одиночество, п. ч. все сто?ющие были одиноки…»

    Это был крах: Цветаева потеряла последнего единомышленника. После такого открытия не стоило оставаться в Париже дольше. Настоящий разговор между ними не состоялся. Цветаева не посвятила его в конфликт, раздиравший ее семью, Пастернак не решился сказать ей о том, что происходит в Советской России и с ним самим. Тем не менее из записи Цветаевой видно, что Пастернак говорил с ней о возвращении в Россию и не совсем так, как помнилось ему через много лет: «Логически: что? ты мог другого, как не звать меня (фраза не окончена, но по логике текста ясно, что разговор шел о России. – В. Ш.). Раз ты сам не только в ней живешь, но в нее рвешься». И в следующей фразе Цветаева объясняет со свойственным ей благородством: «Ты давал мне лучшее, что? у тебя есть…»

    Илья Эренбург идиллически вспоминал о конгрессе: «В коридоре во время дебатов Марина Цветаева читала стихи Пастернаку»[181]. О чем можно говорить и какие стихи читать в коридоре? Надо было вырваться из людской толчеи, даже от близких, уединиться, сосредоточиться – на это Пастернака не хватило. Но через несколько дней в Лондоне Пастернак был откровенен с Р. Н. Ломоносовой, которая написала мужу: «Позавчера приехал Пастернак с группой других. Он в ужасном морально-физическом состоянии. Вся обстановка садически-нелепая. Писать обо всем невозможно. Расскажу… Жить в вечном страхе! Нет, уж лучше чистить нужники»[182]. Ломоносова связала депрессию Пастернака с «обстановкой» и страхом, Цветаева – нет. Даже если они с Пастернаком пытались что-то сказать друг другу, то «мимо», не слыша и не понимая один другого. Цветаева уехала из Парижа с тяжелым чувством – может быть, окончательной утраты. Впереди была еще встреча – через несколько лет в Москве.

    * * *

    Полгода в Вандее окрашены Пастернаком – и Райнером Мария Рильке, которого «подарил» ей Пастернак. Это была невероятная щедрость с его стороны – пошла ли бы она сама на такое? Узнав от отца, что Рильке слышал о нем, читал и одобряет его стихи, Пастернак написал поэту, которого боготворил с юности. И в первом – и единственном – письме к Рильке он сказал ему о Цветаевой, дал ее парижский адрес, просил послать ей книги. Рильке исполнил его просьбу. Так завязалась их тройственная переписка[183]. Для Цветаевой это было таким же чудом, как дружба с самим Пастернаком, даже бо?льшим: если в Пастернаке она нашла «равносущего», то Рильке был для нее одним из богов, следующим воплощением Орфея: «Германский Орфей, то есть Орфей, на этот раз явившийся в Германии. Не Dichter (Рильке) – Geist der Dichtung» [Не поэт – дух поэзии, нем. – В. Ш.]. Это было решающей причиной того, что ей не приходило в голову самой обратиться к Рильке – как когда-то познакомиться с Блоком. Писать ему, получать от него письма и сборники с дарственными надписями, посылать ему свои книги и знать, что он держит их на письменном столе и старается читать (Рильке сильно отстал от русского языка, который хорошо знал в молодости) – этих переживаний было сверхдостаточно. Жизнь как бы приостановилась в ожидании встречи, свелась к стихам и напряженной переписке с Рильке и Пастернаком.

    Это не освобождало от повседневных забот: прогулок с Муром, сидения с детьми на пляже, купаний, базаров, стирки, завтраков, обедов, ужинов. Все же в письмах этого лета быт чувствуется менее остро, чем в другие времена. Жизнь текла складно, все были здоровы, Мур начинал ходить, Аля росла, Сергей Яковлевич отдыхал и набирался сил. Без неприятностей, правда, не обошлось. В середине лета Цветаева получила из Праги от В. Ф. Булгакова письмо, что ей прекращают выплачивать чешскую стипендию, если она не вернется в Чехословакию. «Ваше письмо уподобилось грому среди ясного неба, – отвечал Эфрон Булгакову. – Положение наше таково. Мы – понадеявшись на чешское (Завазалово) полуобещание, ухлопали все деньги, заработанные в Париже, на съемку помещения в Вандее, заплатив до середины октября. Собирались жить на Маринину литературную стипендию. Мое „Верстовое“ жалованье в счет не идет, ибо получаю с номера, а не помесячно, и гроши (давно уже проедены). И вот теперь, без предупреждения, этот страшный (не преувеличиваю) для нас материальный, а следовательно и всякий иной, удар. <…>

    Впервые за десять лет представилась возможность отдохнуть у моря и словно нарочно судьба смеется – направив удар именно сейчас.

    Из литераторов в Париже все устроены, кроме нас. Чтобы устроиться – нужно пресмыкаться. Вы знаете Марину»[184].

    Цветаева и Эфрон объясняли отказ в стипендии происками русских «друзей» – может быть, не без оснований. В Прагу из Сен-Жиля полетели письма и официальные прошения. Главным ходатаем был все тот же Булгаков, его Сергей Яковлевич просил связаться со всеми, кто мог помочь в этом деле. Через месяц стало известно, что стипендию Цветаевой, сократив с 1000 до 500 крон, оставили на два месяца – до ее возвращения в Чехию. Вопрос о стипендии еще выяснялся и утрясался, в результате в урезанном виде она была оставлена за Цветаевой на неопределенное время. Можно было жить во Франции. Эти волнения отнимали время, но не могли выбить Цветаеву из колеи. В письме, где она сообщала Пастернаку о возможности потерять этот единственный свой постоянный «заработок», она пишет о дошедшем до нее пренебрежительном отзыве Маяковского в статье «Подождем обвинять поэтов»: «Между нами — такой выпад Маяковского огорчает меня больше, чем чешская стипендия…» Это не фраза, только такого плана вещи могли ранить Цветаеву. По поводу остального, житейского, ее кипение, негодование оставались на поверхности души. Этим летом Цветаева написала три небольшие поэмы, внутренне связанные с Пастернаком и Рильке: «С моря», «Попытка Комнаты» и «Лестница». Все три чрезвычайно сложно построены. «С моря» она определила как «вместо письма». И на самом деле, это как письмо – потому что написано пером по бумаге и в конце концов послано по почте. Но в то же время – и не письмо, отрицание письма, противоположность реальности письма – нереальность сна. Не ощущая никаких преград, вместе с морским ветром лирическая героиня из Сен-Жиля попадает в Москву, является во сне Пастернаку. Цветаева подчеркивает: «Ведь не совместный / Сон, а взаимный…» Поэма осуществляет загаданное в «Проводах»:

    …все?

    Разрозненности сводит сон.

    Авось увидимся во сне.

    Во «взаимном» сне, в котором лирическая героиня и адресат одновременно видят друг друга, она приносит ему в подарок «осколки», выброшенные морем: крабьи скорлупки, ракушки, змеиную шкурку… Преломляясь в сновиденном воображении, они оказываются связанными с отношениями сновидящих – и с человеческими отношениями вообще:

    Это? – какой-то любви окуски…

    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

    Это – уже нелюбви – огрызки:

    Совести. Чем слезу

    Лить-то – ее грызу…

    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

    Это – да нашей игры осколки

    Завтрашние…

    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

    Стой-ка: гремучей змеи обноски:

    Ревности! Обновись,

    Гордостью назвалась.

    Как бывает во сне, сюда вплетаются, казалось бы, совершенно посторонние мотивы: цензура, мысли о происхождении земли, о смысле рождения и жизни, о России… Все объединено морем: непонятным, чуждым человеческой радости и горю, но в восприятии лирической героини очеловеченным.

    Море играло. Играть – быть добрым.

    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

    Море играло, играть – быть глупым…

    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

    Море устало, устать – быть добрым…

    Одновременно оно олицетворяет разлуку, преодолеть которую может только сон:

    Море роднит с Москвой… —

    это последняя, несбыточная надежда Цветаевой… Однако в контексте она имеет конкретное воплощение: «Советоро?ссию с Океаном» роднит морская звезда. Символ советской России, отказавшейся от божественной Вифлеемской, – не новая красная пятиконечная, а древнейшая из древних – морская звезда:

    Что на корме корабля Россия

    Весь корабельный крах:

    Вещь о пяти концах…

    В подтексте едва слышна надежда на крах «Советоро?ссии», которая «обречена морской», гибельной звезде. И гораздо явственнее сквозь всю поэму – собственное имя автора: Марина, морская. Это себя вместе с морскими «осколками» и «огрызками» принесла она в подарок адресату своего письма-сна, себя со всем светлым и темным, что в ней есть. Ее именем объясняется почти мистическое совпадение. Тем же летом, посылая Цветаевой последнюю – французскую – книгу своих стихов «Vergers», Рильке в дарственном четверостишии тоже преподнес ей «дары моря»:

    Прими песок и ракушки со дна

    французских вод моей – что так странна —

    души…

    (пер. К. Азадовского)

    Когда-то и Мандельштам оставил ей на память об остывшей дружбе песок Коктебеля:

    Прими ж ладонями моими

    Пересыпаемый песок…

    Не с этим ли песком играет она теперь в Сен-Жиле, на берегу Океана?

    Только песок, между пальцев, ливкий…

    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

    Только песок, между пальцев, плёский…

    Мандельштам и Рильке – Цветаевой, Цветаева – Пастернаку. Что за странные подарки: песок, ракушки, крабьи скорлупки?

    У вечности ворует всякий,

    А вечность – как морской песок… —

    сказано у Мандельштама. Даря друг другу «осколки» моря – вечности, – каждый из них подсознательно приобщается сам и приобщает другого к бессмертию – в стихах. Вот и у Цветаевой «С моря»:

    Вечность, махни веслом!

    Влечь нас…

    «Попытка Комнаты» так же сновиденна и ирреальна, как и «С моря». Она возникала в ответ на вопрос Рильке: какой будет комната, где мы встретимся? Так рассказывала Цветаева, предваряя чтение поэмы[185]. Пытаясь представить место свидания, о котором мечтала, Цветаева – скорее всего, неожиданно для самой себя – обнаруживает в поэме, что оно не состоится, что ему нет места в реальности: свидание душ возможно лишь в «Психеином дворце», в потустороннем мире, на «тем свету»… Стены, пол, мебель, сам дом на глазах автора и читателя превращались в нечто неосязаемое, в пустоту между световым «оком» неба и зеленой «брешью» земли. И в этой пустоте герои становились бесплотными:

    …Над ничем двух тел

    Потолок достоверно пел —

    Всеми ангелами.

    «Попытка Комнаты» предсказала не-встречу с Рильке, невозможность встречи. Оказалась свидетельством ее необязательности. Отказом от нее. Предвосхищением смерти Рильке. Но Цветаева осознала это, только когда над ней разразилась эта смерть.

    Их переписка неожиданно оборвалась в августе 1926 года – Рильке перестал отвечать на ее письма. Кончилось лето, Цветаева с семьей переехала из Вандеи в Бельвю под Парижем; после улицы Руве они никогда больше не жили в городе и за следующие 12 лет сменили еще пять пригородов и шесть квартир. В начале ноября Цветаева послала Рильке открытку со своим новым адресом и единственным вопросом: «Ты меня еще любишь?» Ответа не последовало. Она знала, что Рильке нездоров, но не могла себе представить, что он болен смертельно и умирает. 29 декабря 1926 года Райнер Мария Рильке умер. Цветаева узнала об этом 31 декабря. Новый год начинался этой смертью.

    Двадцать девятого, в среду, в мглистое?

    Ясное? – нету сведений! —

    Осиротели не только мы с тобой

    В это пред-последнее

    Утро…

    Этот первый отклик на весть о смерти был естественно обращен к Пастернаку: они осиротели вместе. Для каждого это сиротство осталось незаживающей раной и оказалось творческим стимулом. Цветаева пишет «Новогоднее» – первое посмертное письмо к Рильке, единственный у нее Реквием.

    Почему – единственный? Позже она писала стихи на смерть поэтов: циклы памяти Владимира Маяковского (1930), Максимилиана Волошина (1932) и Николая Гронского (1935). Всех троих она знала лично. С Маяковским встречалась еще в Москве, следила за всем, что он пишет, и, вопреки эмигрантскому большинству, считала его настоящим поэтом и восхищалась силой его дарования. Ее открытое письмо к нему осенью 1928 года стало поводом для обвинения Цветаевой в просоветских симпатиях и полуразрыва с нею одних и полного разрыва других эмигрантских кругов. В частности, ежедневная газета «Последние новости» прервала публикацию стихов из «Лебединого Стана» и почти пять лет не печатала ничего цветаевского. Для нее это было тяжелым материальным ударом. По существу ничего «просоветского» в обращении Цветаевой к Маяковскому нет, оно между строк вычитывалось теми, кто хотел видеть в Маяковском только «поставившего свое перо в услужение… Советскому правительству и партии» (определение Маяковского)[186]. Для Цветаевой он был Поэтом – явлением более значительным, нежели любые политические, социальные, сиюминутные интересы. В поэзии Маяковского она видела выражение одной из сторон русской революции и современной русской жизни, и как всякий настоящий поэт он был ее братом по «струнному рукомеслу».

    Самоубийство Маяковского в апреле 1930 года вызвало лицемерные официальные «оправдания» советских и потоки брани со стороны эмигрантов. Смерть поэта стала поводом не для осмысления его трагического пути, а для шельмования. В этом хоре цикл «Маяковскому», созданный Цветаевой в августе-сентябре, прозвучал диссонансом: для нее было бесспорным все, что вызывало споры вокруг его имени. Цветаева ввязывалась в полемику.

    Ушедший– раз в столетье

    Приходит…

    Не исключено, что это – прямой ответ В. Ходасевичу, утверждавшему при жизни и издевательски повторившему после смерти Маяковского: «Лошадиного поступью прошел он по русской литературе – и ныне, сдается мне, стоит уже при конце своего пути. Пятнадцать лет – лошадиный век» (выделено мною. – В. Ш.)[187]. Может быть, «лошадиная поступь» заставила Цветаеву обратить внимание на «устойчивые, грубые ботинки, подбитые железом», в которых лежал в гробу Маяковский. Эти слова из газеты она взяла эпиграфом к третьему стихотворению цикла.

    В сапогах, подкованных железом,

    В сапогах, в которых гору брал…

    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

    В сапогах, в которых, понаморщась,

    Гору нес – и брал – и клял[188] – и пел —…

    Там, где эмигрантское большинство усматривало прислуживание большевикам, Цветаева видела служение Революции. Маяковский был и оставался «первым» и «передовым бойцом» современной революционной поэзии, ее «главарем», «…без Маяковского русская революция бы сильно потеряла, так же, как сам Маяковский – без Революции», – напишет она через два с половиной года. Тогда же она по-новому посмотрит на причину его самоубийства. Сейчас она принимает распространенную версию. В разгар работы над стихами памяти Маяковского Цветаева спрашивала Саломею Андроникову: «…как Вы восприняли конец Маяковского? В связи ли, по-Вашему, с той барышней, которой увлекался в последний приезд? Правда ли, что она вышла замуж?» Цветаева могла понять Маяковского: несколько лет назад она сама «рвалась к смерти» – и, может быть, только «Поэма Горы» и «Поэма Конца» спасли ее. Разве внутренний лейтмотив их не тот же, что в предсмертных стихах Маяковского: «Любовная лодка разбилась о быт…»? В щемящей жалости к Маяковскому излилась жалость и к себе, ко всем таким:

    – Враг ты мой родной!

    Никаких любовных лодок

    Новых – нету под луной.

    Цветаева иронизирует над Маяковским, осуждавшим самоубийство Есенина, упрекает его в несоответствии самому себе:

    Вроде юнкера, на То?ске

    Выстрелившего – с тоски!

    Парень! не по-маяковски

    Действуешь: по-шаховски.

    Но в ее иронии нет насмешки, она звучит трагически – самоубийство Маяковского оправдано трагедией.

    Сложная структура цикла близка ранней поэме Маяковского «Человек». Шестое – центральное – стихотворение в намеренно-искаженном зеркале отражает главку «Маяковский в небе». Если Маяковский наглухо прячет трагедию под почти шутовской маской, сопровождаемой затасканной до пошлости песенкой Герцога из оперы Дж. Верди, то у Цветаевой трагедия выступает на первый план, едва прикрытая шутливой формой диалога. Встреча только что прибывшего на тот свет Маяковского и «старожила» Есенина проходит на фоне незримых кровавых теней погибших в последнее десятилетие поэтов: А. Блока, Ф. Сологуба, Н. Гумилева. Кажется, Цветаева приближается к решению вопроса о причине самоубийства Маяковского, но еще не додумывает свою мысль до конца. Главное – акт защиты: оградить от клеветы честь поэта, его доброе имя, провозгласить ему Вечную Память. Это в равной мере относится и к циклу памяти М. Волошина «Ici—haut». Позиция защитника, полемика и ирония, необходимые защитнику, приглушают непосредственное чувство потери. Смерть Маяковского и Волошина воспринимается отстраненно – без протеста, без острого горя, пронизывающего «Новогоднее». Плач, рыдание, то и дело прорывающиеся в нем, здесь отсутствуют. Основная в «Новогоднем» проблема бессмертия в циклах «Маяковскому» и «Ici—haut» молчаливо обходится, земное возобладает над небесным.

    Данный текст является ознакомительным фрагментом.

    Продолжение на ЛитРес

    Нет повести печальнее на свете… (Марина Цветаева − Борис Пастернак: роман в письмах)

    По трущобам земных широт

    Рассовали нас, как сирот.

    Который уж, ну который − март?!

    Разбили нас − как колоду карт!

    (М. Цветаева Б. Пастернаку, 24 марта 1925 г.)

    «Пастернак, я с такой силой думала о Вас, нет, не о Вас, о себе без Вас, о дорогах без Вас, ‒ ах, Пастернак, ведь ноги миллиарды верст пройдут, пока мы встретимся! (Простите за такой взрыв правды, пишу, как перед смертью.)»

    (Из письма Марины Цветаевой Борису Пастернаку от 9 марта 1923 г.)

     

    Нет, конечно, они были старше, чем Ромео и Джульетта, но история их любви – такая же страстная, такая же печальная…

    А почему эта публикация вышла именно в марте, вы уже, наверное, поняли исходя из двух вышеприведённых цитат в эпиграфе!

    …Мне кажется, что этот уникальный литературный поэтический 100-летний юбилей я заметил первым в России, поэтому счёл обязательным опубликовать эту статью именно к  9 марта 2022 года (см. строки из «цветаевского письма выше, в эпиграфе).

    Как всегда для удобства примем к сокращению их имена: «МЦ», «БП».

    Именно 9 марта МЦ подписывает для БП свой сборник «Ремесло» так: «Моему заочному другу – заоблачному брату – Борису Пастернаку».

    Именно в 1922 году, то есть ровно 100 лет назад, началась эта беспримерная по искренности, по жару души переписка.

    ПЕРЕПИСКА ДВУХ ВЕЛИКИХ ПОЭТОВ, ДВУХ НЕПРЕВЗОЙДЕННЫХ ГЕНИЕВ РУССКОЙ ПОЭЗИИ!

    Перед вами их цитатник – учебник любви и страсти, книга высокого творчества, тайного жара души и бесконечного  одиночества….

    ЭТОТ  ЦИТАТНИК ВЫ МОЖЕТЕ ИСПОЛЬЗОВАТЬ В СВОИХ ЛИЧНЫХ  ЦЕЛЯХ ДОПУСТИМ, ПРИЗНАВАТЬСЯ В ЛЮБВИ СЛОВАМИ ПАСТЕРНАКА ИЛИ ЦВЕТАЕВОЙ…

    Речь идёт о необычной книге. По моему мнению, она – лучшая среди произведений эпистолярного жанра. Это переписка не просто между двумя  людьми, а уникальный роман в письмах между двумя великими поэтами ХХ века.

    Сейчас в наш технологически продвинутый век, когда большие письма своим знакомым, родным и близким окончательно уступили место коротким бездушным эсмскам, это выдающееся произведение возвышается огромным айсбергом, но только не ледяным, а поистине огнедышащим, в которое два его автора вложили весь жар своей души!

    В мировой литературе вряд ли было что-то подобное этой переписке! Это сплошные обнажённые чувства, в письмах нет никаких бытоописаний, а только стихи и страсть, поэзия и любовь! Цветаева называла стихи Пастернака «световым ливнем»! Их общение сквозь время, сквозь разные страны, сквозь пространство – это не просто письма, это – ожог души. Это погружение в самые потаённые глубины чувств! Две бесконечно родственные души, но разобщенные расстояниями, вёрстами, милями…

    Иногда поэтов, особенно таких великих, как они, называли безумными, не вполне нормальными. Но в ответ на это утверждение всегда приходит на ум цитата из великого русского философа Владимира Соловьёва, когда один генерал сказал ему: «Я, конечно, понимаю, что гении имеют право на сумасшествие…»,  на что философ ответил: «Иногда мне тоже кажется, что я – сумасшедший, но чаще, я думаю, что я-то нормальный, а все вокруг ‒ сумасшедшие…».

    Они, несомненно, создавали такие письма, которые не напишет больше никто! И, судя по всему, такого уже не будет больше НИКОГДА!  

    5 мая 1926 года Пастернак пишет Цветаевой: «Если ты обложишь меня льдом  … Я теперь никогда уже не смогу разлюбить тебя, потому что ты моё единственное законное небо… Марина, у меня волосы становятся дыбом от боли и холода, когда я тебя называю…».

     Итак, они не пишут и не напишут  друг другу ни о чём земном, только касаются друг друга крыльями души!

    …«Их переписка – событие поистине мирового значения» говорил профессор Борис Аверин.

    И сейчас, спустя ровно 100 лет, возникает всё время мысль, что ни Пастернак, ни Цветаева нами и сегодня до конца не поняты и не познаны, дотянуться до них – вот наша задача, дорогой мой читатель!

    1. Н А Ч А Л О

     

    Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес,

    Оттого что лес моя колыбель, и могила лес,

    Оттого что я на земле стою ‒ лишь одной ногой,

    Оттого что я о тебе спою ‒ как никто другой.

     

    Я тебя отвоюю у всех времен, у всех ночей,

    У всех золотых знамен, у всех мечей,

    Я ключи закину и псов прогоню с крыльца

    Оттого что в земной ночи я вернее пса.

                                                            (МЦ)

     

    В мае 1922 года Цветаева уехала из России в Берлин к обретённому вновь после многолетней разлуки мужу Сергею Эфрону. Начались трудные и долгие годы её пребывания вне Родины.

    Вскоре  Борис Пастернак прочёл её сборник «Вёрсты»,  изданный в 1921 году,  и написал ей восторженное письмо. Это произошло в 1922 году, т.е. ровно 100 лет назад.

    В это время МЦ вместе с мужем Сергеем Эфроном,  бежавшим от революции и красного террора, переехала  в Прагу. 

    Цветаева, которая всегда чувствовала себя одинокой, почувствовала родственную душу и ответила. Так началось содружество и настоящая любовь двух великих людей. Длилась их переписка до 1935 года, и за все эти годы они ни разу не встретились. Хотя  судьба, как будто дразня, несколько раз почти дарила им встреч, но в последний момент передумывала.

    И их эпистолярный роман то сходил на нет, то вспыхивал с новой страстной силой. Борис Пастернак был женат, Марина была замужем. Известно, что Цветаева хотела назвать в честь Пастернака своего сына, который родился в 1925 году. Но она, как сама писала, не посмела ввести свою любовь в семью; мальчик был назван Георгием по желанию мужа.

    Супруга Пастернака, Евгения Владимировна, безусловно, ревновала мужа к Цветаевой. Но обеих женщин ждало событие, которое примирило их в этой щепетильной ситуации: в 1930 году Пастернак ушел от жены к красавице Зинаиде Нейгауз.

    «Наши жизни похожи, я тоже люблю тех, с кем живу, но это доля. Ты же воля моя, та, пушкинская, взамен счастья». (Из письма Цветаевой Б. Пастернаку.)

    Это положило начало длительной переписке между двумя творческими личностями. Пастернак рассматривал эти отношения, как чисто дружеские, и даже уклонялся от личных встреч. А Цветаева, почувствовав родственную душу, решила, что наконец-то нашла свой мужской идеал. Для нее переписка превратилась в бурный любовный роман. Поэтесса посвятила Пастернаку большое количество прекрасных стихотворений, среди которых, допустим, «Рас-стояние: версты, мили…» (1925 г.).

    Общение с БП для МЦ – обретение утраченного неба, возвращение на Олимп, откуда волей случая сброшена её душа великого поэта на грешную землю. Именно БП становится  её собеседником, потому что именно он, как равновеликий ей поэт способен услышать музыку её лиры, понять суть её души. МЦ пишет ему: «Вы сейчас мой любимый русский поэт, и мне нисколько не стыдно сказать, что только для Вас и именно для Вас сяду в вагон и приеду. Мой любимый вид общения потусторонний: сон. Письмо как некий вид потустороннего общения. А второе переписка. Письмо, как некий вид потустороннего общения. Вы у меня в жизни не умещаетесь, очевидно простите за смелость!..» (МЦ)

     

    2. ВЫСОКАЯ  БОЛЕЗНЬ (НАДЕЖДА НА ВСТРЕЧУ)

     

    Но нежданно по портьере

    Пробежит вторженья дрожь,

    Тишину шагами меря.

    Ты, как будущность, войдешь.

     

    Ты появишься у двери

    В чем-то белом, без причуд,

    В чем-то, впрямь из тех материй,

    Из которых хлопья шьют.

                                                        (БП)

     

    По словам дочери МЦ – Ариадны Эфрон  «все, что было создано ею (Цветаевой М.Л.) в двадцатые годы и в начале тридцатых, в пору ее творческой зрелости и щедрости, кем бы и чем бы ни вдохновлялось это созданное, все это, от сердца к сердцу, было направлено, нацелено на Пастернака, фокусировано на него, обращено к нему, как молитва.»

    «И всегда, всегда, всегда, Пастернак, на всех вокзалах моей жизни, у всех фонарных столбов моих судеб, вдоль всех асфальтов, под всеми «косыми ливнями» это будет: мой вызов, Ваш приход…»  (МЦ)

    «Ты же – воля моя. Ты – мой вершинный брат, всё остальное в моей жизни – аршинное…»  (МЦ)

     «О, как много мужества нужно жить! Как много лжи! И как еще больше — правды!  Борис Пастернак для меня святыня, это вся моя надежда, тo небо за краем земли, то, чего еще не было…»

    В одном из ответных писем БП обращается к ней так: «Марина, бездоннодушевный друг мой…»

    И с тревожной верой, с тревожным восторгом Марина принимает предложение Пастернака, романтическое и несбыточное, встретиться в Веймаре, под сенью обожаемого обоими Гете, в мае 1925 года. (Именно в Веймаре великий немецкий поэт прожил большую часть своей жизни 50 лет! (М.Л.)

    «…А теперь о Веймаре: Пастернак, не шутите! Я буду жить этим все два года напролет. И если за эти годы умру ( не умру!), это будет моей предпоследней мыслью. Вы не шутите только. Я себя знаю. Пастернак, я сейчас возвращалась черной проселочной дорогой… шла ощупью: грязь, ямы, темные фонарные столбы. Пастернак, я с такой силой думала о Вас нет, не о Вас о себе без Вас, об этих фонарях и дорогах без Вас, ах, Пастернак, ведь ноги миллиарды верст пройдут, пока мы встретимся! …Два года роста впереди, до Веймара. (Вдруг по безумному! начинаю верить!) Мне хочется дать Вам одно обещание, даю его безмолвно: буду присылать Вам стихи и все, что у меня будет в жизни…».

    МЦ верит и не верит в их будущую встречу: «Вы. Как с этим жить? Дело не в том, что Вы там, а я здесь, дело в том, что Вы будете там, что я никогда не буду знать, есть Вы или нет. Тоска по Вас и страх за Вас, дикий страх, я себя знаю. А теперь просто: я живой человек, и мне очень больно. Где-то на высотах себя лед (отрешение!), в глубине, в сердцевине боль. Эти дни  до Вашего отъезда я буду очень мучиться. Пастернак, два года роста впереди, до Веймара».

    Из двух назначенных лет проходит год огромный год «жизни, как она есть» во всей ее растворяющейся повседневности и календарности, со всеми ее заботами, досадами, радостями, дождями, радугами, бессонницами, недоразумениями, новыми знакомствами, старыми спорами, шумящими примусами, огромный год творчества в потоке жизни и наперекор ему год переписки с Пастернаком, год нарастания этой титанической, поэтической страсти, страсти «поверх барьеров»

    Именно в те годы БП признается ей: «Какие удивительные стихи Вы пишете! Как больно, что сейчас Вы больше меня! Вообще Вы возмутительно большой поэт. Говоря о щемяще-малой, неуловимо электризующей прелести, об искре, о любви я говорил об этом. Я точно это знаю. Любить Вас так, как надо, мне не дадут, и всех прежде, конечно, Вы».

    МЦ на это отвечала:

    «Ничья хвала и ничье признанье мне не нужны, кроме Вашего. О, не бойтесь моих безмерных слов, их вина в том, что они еще слова, т.е. не могут еще быть только чувствами…»

     

    3. МУКИ ТВОРЧЕСТВА

     

    Крик разлук и встреч

    Ты, окно в ночи!

    Может сотни свеч,

    Может три свечи…

     

    Нет и нет уму

    Моему покоя.

    И в моем дому

    Завелось такое.

     

    Помолись, дружок,

    за бессонный дом,

    За окно с огнем!

     

                           (МЦ)

     

    …Знаете ли вы, что такое муки творчества и как становится легче поэту преодолеть их, если есть на свете такой же поэт (хотя и совсем иного склада), который вдохновляет его, даёт советы, делится своим необычным мнением?! Ну, если тут ещё случается и взаимная любовь, то тогда из двух этих искр обязательно начнут загораться стихотворные шедевры. Так оно и случилось меж ними!

    МЦ«Вы первый поэт, в чей завтрашний день я верю, как в свой. Вы первый поэт, чьи стихи меньше него самого, хотя больше всех остальных. Вы Пастернак, в полной чистоте сердца, мой первый поэт, т.е. судьба, свершающаяся <вариант: разворачивающаяся> на моих глазах, и я так же спокойно (уверенно) говорю Пастернак, как Байрон, как Лермонтов. Ни о ком не могу сказать сейчас: я его современник, если скажу польщу, пощажу, солгу. И вот, Пастернак, я счастлива быть  Вашим современником…Поднимите голову ввысь: там Ваши читатели».

    Цветаева! Нет она не завидовала таланту другого, она просто радовалась за него:

    «Чехия, 10 нов. февраля 1923 г. 

    Пастернак! Вы первый поэт, которого я за жизнь вижу. Вы первый поэт, в чей завтрашний день я верю, как в свой. Вы первый поэт, чьи стихи меньше него самого, хотя больше всех остальных. Пастернак, я много поэтов знала: и старых, и малых, и не один из них меня помнит. Это были люди, писавшие стихи: прекрасно писавшие стихи или (реже) писавшие прекрасные стихи. И всё. Каторжного клейма поэта я
    ни на одном не видела: это жжет за версту!

    Вы единственный, современником которого я могу себя назвать и радостно! во всеуслышание! называю…Ваша книга ожог. Та ливень, а эта ожог: мне было больно…

    Это прорвалось как плотина. Стихи к Вам. И я такие странные вещи в них узнаю. Швыряет, как волны.

    Друзей у меня нет, здесь не любят стихов, а вне не стихов, а того, из чего они чтo я? Негостеприимная хозяйка, молодая женщина в старых платьях»

    Как у любого поэта с БП случались творческие кризисы, когда долго не давалось то или иное стихотворение, когда просто «не писалось».  И здесь МЦ вдохновляла его:

     «Вот я тебя не понимаю: бросить стихи. А потом что? С моста в Москву-реку? Да со стихами, милый друг, как с любовью: пока она тебя не бросит… Ты же у Лиры крепостной.

    Мой Пастернак, я может быть вправду когда-нибудь сделаюсь большим поэтом, благодаря Вам!»

    Стихотворный «пожар», вызванный дружбой с Пастернаком, продолжался много лет, начиная с берлинского «Неподражаемо лжет жизнь…» вплоть до написанного в 1934 году стихотворения «Тоска по родине! Давно…» – в общей сложности около сорока вещей! Стихи, посвященные Пастернаку, навеянные его личностью, поэзией, перепиской с ним, представляют собой огромный монолог, в котором изредка угадываются реплики адресата. Этот монолог растекается по разным руслам, охватывает все основное в мироощущении Цветаевой

    … А вот еще одно  признание МЦ:

    «Пастернак, если Вам вдруг станет трудно или не нужно, ни о чем не прошу, а этого требую: прервите. Тогда загоню вглубь, прерву, чтобы под землей тлело… Я не понимаю времени, я понимаю только Пространство.

    Вы не бойтесь. Это одно такое письмо. Я ведь не глупей  стала и не нищей, оттого что Вами захлебнулась. Вам не только моя оценка тяжела, но и мое отношение, Вы еще не понимаете, что Вы одаривающий. Буду в меру. В стихах нет. Но в стихах Вы простите. Ведь мне нужно сказать Вам безмерное: разворотить грудь! В беседе это делается путем молчаний. А у меня ведь только перо! Две страсти борются во мне, два страха: страх, что не поверите и страх, что, поверив, отшатнетесь.  

    В слове я отыгрываюсь, как когда-нибудь отыграюсь в том праведном и щедром мире от кривизны и скудности этого. Вам ясно? В жизни я безмерно дика, из рук скольжу. Пастернак, сколько у меня к Вам вопросов!

    … Перо из рук… Уже выходить из княжества слов… Сейчас лягу и буду думать о Вас. Сначала с открытыми глазами,  потом с закрытыми. Из княжества слов в княжество снов.


    Пастернак, я буду думать о Вас только хорошее, настоящее, большое. Как через сто лет! Ни одной случайности не допущу, ни одного самовластия. Господи, все дни моей
    жизни принадлежат Вам! Как все мои стихи»….

     

    4. ТАЙНЫЙ  ЖАР

     

    О,  по каким морям и городам

    Тебя искать? (незримого незрячей!)

    Я проводы вверяю проводам,

    И в телеграфный столб упершись плачу.

                                    (МЦ, 18 марта 1923 г.)

     

    Пастернак пришёл в её жизнь дождём, «световым ливнем», в сны его души погружалась она, читая его стихи.

    МЦ: «Две страсти борются во мне, два страха: страх, что не поверите и страх, что, поверив, отшатнетесь. Встреча с Вами весь смысл моей жизни здесь на земле…

    Борис, я с тобой боюсь всех слов, вот причина моего неписанья. Ведь у нас кроме слов нет ничего, мы на них обречены. Ведь всё что с другими без слов, через воздух, то теплое облако от к у нас словами, безголосыми, без поправки голоса. Мало произнесено (воздух съел) утверждено, безмолвно пробрано. Борис, во всяком людском отношении слова только на выручку, на худой конец, и конец всегда худой. Ведь говорят на прощанье».

    БП старался идти вровень с ней, быть достойным её дара: «Давай молчать и жить, и расти. Не обгоняй меня, я так отстал. Семь лет я был нравственным трупом. Но я нагоню тебя, ты увидишь. Про страшный твой дар не могу думать. Догадаюсь когда-нибудь, случится инстинктивно. Открытый же и ясный твой дар захватывает тем, что становясь долгом, возвышает человека. Он навязывает свободу, как призванье, как край, где тебя можно встретить…».

    Цветаева посвящала Пастернаку стихи и мечтала назвать сына в его честь…

    Пастернак связывал ее с тем миром, где оба они были небожителями. В письмах они невероятно близки, открыты – может быть, гораздо более, чем были бы при встрече…

    МЦ: «Две страсти борются во мне, два страха: страх, что не поверите и страх, что, поверив, отшатнетесь. Встреча с Вами весь смысл моей жизни здесь на земле…»

    О встрече с БП, которая было назначено на 1 мая 1925 года, Марина думала, как о встрече высоко в небе, где они свидятся, прожив жизни.

    МЦ проставила в одной рукописи такое посвящение БП: «Моему брату в пятом времени года, шестом чувстве и четвертом измерении, и в седьмом небе».

    Тринадцать лет длилась эта переписка, достигнув апогеи в 1926 году. Цветаева потом напишет об этом: «Летом 26 года Борис безумно рванулся ко мне, хотел приехать я   отвела: не хотела всеобщей катастрофы».

    Более ста писем… Это удивительная история Любви, Дружбы и Содружества, это – «тайный жар», это «высокая болезнь», отраженная в письмах, прозе, критических заметках.

    5. СТРАСТЬ

     

    Сними ладонь с моей груди,
    Мы провода под током.
    Друг к другу вновь, того гляди,
    Нас бросит ненароком.

     

    Пройдут года, ты вступишь в брак,
    Забудешь неустройства.
    Быть женщиной
    великий шаг,
    Сводить с ума
    геройство.

                                                      (БП)

     

    В  их письмах есть всё: взрывы и срывы, лёд и пламень цветаевской любви к Борису Пастернаку и его ответные чувства!

    МЦ: «И всегда, всегда, всегда, Пастернак, на всех вокзалах моей жизни, у всех фонарных столбов моих судеб, вдоль всех асфальтов, под всеми «косыми ливнями» это будет: мой вызов, Ваш приход..».

    Или  прочитаем эти её строки: «Борюшка, я еще никогда никому из любимых не говорила ты разве в шутку, от неловкости и явности внезапных пустот, заткнуть дыру. Я вся на Вы, а с Вами, с тобою это ты неудержимо рвется, мой большой брат.

    Борис, я два года, я больше двух лет тебя люблю, ты ведь не скажешь, что это воображение. Люблю, мне это иногда кажется пустым словом, заменим: хочу, жалею, восхищаюсь и т.д., замени, т.е. не существенно. Мне всегда хочется сказать: я тебя больше, лучше, чем люблю. Ты мне насквозь родной, такой же жутко, страшно родной, как я сама, без всякого уюта, как горы. (Это не объяснение в любви, а объяснение в судьбе.) Ни одна моя строка, ни одна моя тоска, ни один мой помысел не минут тебя».

    БП отвечал ей в письмах полной взаимностью: «…Никогда теперь не смогу уже разлюбить тебя, ты мое единственное законное небо, и жена до того, до того законная, что в этом слове, от силы, в него нахлынувшей, начинает мне слышаться безумье, ранее никогда в нем не обитавшее. Марина, у меня волосы становятся дыбом от боли и холода, когда я тебя называю. И я тебя не спрашиваю, хочешь ли ты или нет, т.е. допускаешь ли, потому что, порываясь по всему своему складу к свету и счастью, я бы и горе твоего отказа отожествил с тобою, т.е. с хватающей за сердце единственностью, с которой мне никогда не разойтись».

    А разве могут оставить нас равнодушными такие пастернаковские строки:

     «Успокойся, моя безмерно любимая, я тебя люблю совершенно безумно… Сегодня ты в таком испуге, что обидела меня. О, брось, ты ничем, ничем меня не обижала. Ты не обидела бы, а уничтожила меня только в одном случае. Если бы когда-нибудь ты перестала быть мне тем высоким захватывающим другом, какой мне  дан в тебе судьбой».

    И её, и его признания в любви это не просто обычные признания, это – сама поэзия, сама – страсть:

     «Дай мне только верить, что я дышу одним воздухом с тобою и любить этот общий воздух. Вы сердечный мой воздух, которым день и ночь дышу я, того не зная….»

    (Из письма Б. Пастернака  Цветаевой)

     

    Или насладимся другими его строками:

     «Марина, золотой мой друг, изумительное, сверхъестественно родное предназначенье, утренняя дымящаяся моя душа, Марина, моя мученица, моя жалость, Марина. О, как я Вас люблю, Марина! Так вольно, так прирожденно, так обогащающе ясно. Так с руки это душе, ничего нет легче! Я боготворю тебя…»

    (Пастернак – Цветаевой 14 июня 1924 г.)

     

    Для него Марина в те годы была воплощением блоковской вечной женственности: «Я так люблю тебя, что даже небрежен и равнодушен, ты такая своя, точно была всегда моей сестрой, и первой любовью, и женой, и матерью, и всем тем, чем была для меня женщина. Ты та женщина. Дай мне только верить, что я дышу одним воздухом с тобою и любить этот общий воздух». 

    Цветаева отвечала ему всегда по-своему, но с такой же страстью, с таким же вдохновением, только в её голосе постоянно нарастают ноты тревоги, сомнения, ноты одиночества:

    «О Вас, поэте, я буду говорить другим. Ни от одного слова не отрекаюсь, но Вам это тяжело, буду молчать. Но тогда останется одно: о себе к Вам (в упор), то, чего я так тщательно (из-за Вас же!) не хотела. Пастернак, если Вам вдруг станет трудно или не нужно, — ни о чем не прошу, а этого требую: прервите. Тогда загоню вглубь, прерву, чтобы под землей тлело, как  тогда, в феврале, стихи. Сейчас 2 ч<аса> ночи. Пастернак, Вы будете живы? Я не понимаю времени, я понимаю только Пространство. Я ведь не глупей стала и не нищей,  оттого что Вами захлебнулась. Вам не только моя оценка тяжела, но и мое отношение… Ты мне насквозь родной, такой же страшно, жутко родной, как я сама, без всякого уюта… (Это не объяснение в любви, а объяснение в судьбе.)».

    Из письма МЦ своей подруге О. Черновой: «С Б.П. мне не жить, но сына от него я хочу, чтобы он в нём через меня жил. Если это не сбудется, не сбылась моя жизнь, замысел её….».

    МЦ обещает думать о нём и в свои последние минуты: «Борис, сделаем чудо. Когда я думаю о своем смертном часе, я всегда думаю: кого? Чью руку? И только твою! Я не хочу ни священников, ни поэтов, я хочу того, кто только для меня одной знает слова, из-за, через меня их узнал, нашел. Я хочу такой силы в телесном ощущении руки. Я хочу твоего слова, Борис, на ту жизнь…»

     

    6. РАЗЛУКА

     

    Рас-стояние: вёрсты, мили…

    Нас рас-ставили, рас-садили,

    Чтобы тихо себя вели

    По двум разным концам земли.

    Рас-стояние: вёрсты, дали…

    Нас расклеили, распаяли,

    В две руки развели, распяв,

    И не знали, что это сплав

    Вдохновений и сухожилий…

    Не рассо́рили рассори́ли,

    Расслоили…

    Стена да ров.

    Расселили нас, как орлов-

    Заговорщиков: вёрсты, дали…

    Не расстроили растеряли.

    По трущобам земных широт

    Рассовали нас, как сирот.

    Который уж, ну который март?!

    Разбили нас как колоду карт!

                             (МЦ, 24 марта 1925 г.)

     

    Это стихотворение Марина Цветаева посвятила Борису Пастернаку. Вдали от России она чувствовала себя чужой. И даже те, кто бежал из СССР, не были её близки ни по духу, ни по творчеству. Переписка с Борисом Пастернаком стала тем живительный источником, который питал её желание писать и жить.

    Родная душа Поэт ни с чем не сравнимое счастье, страшно было спугнуть и потерять его. Может быть, в этом подсознательная причина предчувствия разлуки? Дорвавшись до родной души, Цветаева жаждет с ней слиться, отдать ей свою.  Для нее, как всегда, отдать важнее, чем присвоить. Она делает это в стихах – проза и письма не могут вместить беспредельности и интенсивности ее чувств.

    МЦ пишет в те годы: «Если я умру, не встретив с тобой такого, — моя судьба не сбылась, я не сбылась, потому что ты моя последняя надежда на всю меня, ту меня, которая есть и которой без тебя не быть. Пойми степень насущности для меня того рассвета».

    Оторвавшись от России, не влившись в эмиграцию, Марина постепенно становилась как бы неким островом, отделившимся от родного материка течением Истории и собственной судьбы. Становилась одинокой, как остров, со всеми своими неразведанными сокровищами…

    Пастернак остро и болезненно ощутил эту отторгнутость Марины, неумолимую последовательность, с которой обрывались связующие её с Россией нити живых человеческих отношений.

    Как человек высокоинтеллектуальный, Марина по силе своего таланта, характера, да и самой сути, перестраивала и перекраивала собеседников на свой особый, не свойственный окружающим, лад. Не каждый выдерживал такое напряжение ума.

    Увы, с  каждым годом пропасть, разделяющая поэтов, все больше увеличивалась. Таяли надежды на долгожданную встречу. В 1930 г. Пастернак ушёл от первой жены художницы Евгении Лурье ради новой любовной страсти пианистки Зинаиды  Нейгауз. В его жизни всё меньше остается места для «родственной души» Марины Цветаевой…

     

    7. КРИК

     

    Вчера еще в глаза глядел,
    А нынче
    все косится в сторону!
    Вчера еще до птиц сидел,

    Все жаворонки нынче вороны!

     

    Я глупая, а ты умен,

    Живой, а я остолбенелая.

    О вопль женщин всех времен:

    «Мой милый, что тебе я сделала?!»

     

    И слезы ей вода, и кровь

    Вода, в крови, в слезах умылася!

    Не мать, а мачеха Любовь:

    Не ждите ни суда, ни милости.

     

    Увозят милых корабли,

    Уводит их дорога белая…

    И стон стоит вдоль всей земли:

    «Мой милый, что тебе я сделала?»

     

    Вчера еще в ногах лежал!

    Равнял с Китайскою державою!

    Враз обе рученьки разжал,

    Жизнь выпала копейкой ржавою!

     

    Детоубийцей на суду

    Стою немилая, несмелая.

    Я и в аду тебе скажу:

    «Мой милый, что тебе я сделала?»

     

    Спрошу я стул, спрошу кровать:

    «За что, за что терплю и бедствую?»

    «Отцеловал колесовать:

    Другую целовать», ответствуют.

     

    Жить приучил в самом огне,

    Сам бросил в степь заледенелую!

    Вот что ты, милый, сделал мне!

    Мой милый, что тебе я сделала?

     

    Все ведаю не прекословь!

    Вновь зрячая уж не любовница!

    Где отступается Любовь,

    Там подступает Смерть-садовница.

     

    Само что дерево трясти!

    В срок яблоко спадает спелое…

    За все, за все меня прости,

    Мой милый, что тебе я сделала!

     

                                                      (МЦ)

     

    8.  БЕЗНАДЁЖНОСТЬ

     

    Пересмотрите все мое добро,
    Скажите
    или я ослепла?
    Где золото мое? Где серебро?
    В моей руке
    лишь горстка пепла!

     

    И это всё, что лестью и мольбой

    Я выпросила у счастливых.

    И это всё, что я возьму с собой

    В край целований молчаливых.

     

                                                 (МЦ)

     

    …Ничто не вечно под луною…Их роман подходил к концу. Цветаева  пишет Пастернаку  31 декабря 1931 г.: «Каждое наше письмо последнее. Однo последнее до встречи, другoе последнее навсегда. Может быть, оттого что редко пишем, что каждый раз все заново. Душа питается жизнью, здесь (в переписке) душа питается душой, саможорство, безвыходность… Борис, я с тобой боюсь всех слов, вот причина моего неписанья. Ведь у нас кроме слов нет ничего, мы на них обречены… Совсем проще: я просто годы никого не целовала кроме Мура и своих, когда уезжали. Нужно ли тебе это знать? … Если я умру, не встретив с тобой такого, моя судьба не сбылась, я не сбылась, потому что ты моя последняя надежда на всю меня, ту меня, которая есть и которой без тебя не быть. Пойми степень насущности для меня того рассвета…»

    Да, своей кульминации их роман достиг в середине 20-х годов. 1931-1935 годы – затянувшаяся развязка. В начале 1931 г. приехавший из Москвы известный писатель Б. Пильняк рассказывал, что «Борис совершенно здоров» и разошелся с женой. О новой любви Пастернака Цветаева знала прежде, но развод и последовавшая за ним женитьба вызвали ее ревность. В феврале в письме к своей знакомой Р. Ломоносовой Марина Ивановна всерьез рассуждала: «С Борисом у нас уже восемь лет тайный уговор: дожить друг до друга… Поймите меня правильно: я, зная себя, наверное, от своих к Борису бы не ушла, но если бы ушла – то только к нему».

    И убеждала себя, как пишет А. Саакянц, в том, что «если бы Пастернак оказался за границей или она – в Москве, то никакой второй женитьбы Пастернака не было бы». Противопоставляя «быт» и «бытие» в жизни, в отношениях с людьми Марина Ивановна почему-то эти два понятия соединяла, а иногда и подменяла одно другим.

    …Но годы шли, а планы, не претворенные в действие, расплывались и рассеивались, а судьба оставалась ложной и невыносимой, а дети и заботы росли, а письма, начиная с 1931 года,  приходили все реже.

     «Стихи устали», − говорила маленькая в ту пору дочь МЦ Ариадна Марине, когда ей не писалось. Наступило время, когда «устали» пастернаковы письма. Почувствовав это по неуловимому сперва изменению их тональности, Марина перестала вызывать их на себя; выдерживала чрезмерно долгие «контрольные» паузы между получением их и ответом; в ответе же не усмиряла накапливавшейся горечи:

     «Борис, я соскучилась по русской природе, по лопухам, по неплющевому лесу, по себе там. Если бы можно было родиться заново … У меня сейчас чувство, что я уже нигде не живу. У меня вообще атрофия настоящего, не только не живу, никогда в нем и не бываю. Борис, у меня нет ни друзей, ни денег, ни свободы, ничего, только тетрадь. И ее у меня нет. За что?..»  

     

    9. «НЕВСТРЕЧА» ОДИНОЧЕСТВО

     

    Одиноко брожу по земле,
    Никому не желанен, не мил…
    В целом мире не встретился мне,
    Кто бы горе мое разделил.

    Если б в слезы кровавые вновь
    Мог я все свое горе излить,
    Я бы выплакал всю свою кровь,
    Чтоб с людьми ничего не делить
    .

                                                          (МЦ)

    В начале 30-х годов,  хотя переписка, а значит и отношения продолжаются, но прежней близости и неистовства уже нет.

    В 1935 г., через десять лет после несбывшейся «встречи в Веймаре», о которой так хорошо мечталось, состоялось их «беглое и бедное свидание в Париже, за кулисами Всемирного конгресса деятелей культуры» (А. Эфрон), которое сама Цветаева назовет «невстречей». Вообще встреч с «героями» своих романов Марина Ивановна всегда опасалась и избегала (это случилось раньше, в 1923 г., и по отношению к Пастернаку: он был в Берлине, но вместе с женой, и Цветаева не смогла, а скорее всего – не захотела приехать, заранее объясняя свои опасения в письме: «Я не люблю встреч в жизни: сшибаются лбами».)


    Эта «невстреча» в Париже окончательно разделяет их. Цветаева не поймет и не услышит Пастернака. Она увидела больного человека, находившегося в состоянии, близком к нервному расстройству, поэта, находящегося в тот момент в глубоком творческом и нравственном кризисе. «Признававшая только  экспрессии, никаких  депрессий  Марина не понимала, болезнями не считала, они ей казались просто дурными чертами характера, выпущенными на поверхность – расхлябанностью, безволием, эгоизмом, слабостями, на которые человек (мужчина!) не вправе», − пишет в своих воспоминаниях А. Эфрон. Никакого сочувствия, соучастия и даже попытки понять со стороны Марины Ивановны не было.

    В 1937 г., вспоминая то время, в письме к родителям Борис Леонидович напишет: «Когда меня посылали в Париж и я был болен…причины были в воздухе, и – широчайшего порядка: меня тошнило, что из меня делали, помните? меня угнетала утрата принадлежности себе…».

    Трагедия несвободы художника, творца, остро переживаемая Пастернаком, столкнувшимся с «нелепостями» жизни, «становящимися препятствиями» (в т.ч. культ личности Сталина и всё, что было тогда с этим  связано в СССР – М.Л.), прошла мимо сознания Цветаевой. Как ни странно, она была поглощена другим: Борис Леонидович говорил о своей жене, о том, что тоскует по ней, а однажды даже попросил Марину Ивановну примерить платье, которое хотел привезти Зинаиде Николаевне в подарок. Этого Цветаева не сможет простить и  забыть.   Уже в Москве в 1941 г. она очень зло изобразит «Пастернака в Париже, как беспомощно он искал платье «для Зины»… комическое выражение лица «Бориса» при этом и осанку его жены». Резкость слов Марины Ивановны неприятно поразит литературного критика Эмму Герштейн, и она сохранит этот эпизод в своих воспоминаниях.

    И ещё после этой печальной «невстречи» она напишет ему эти горькие и яркие − яростные строки, которые приведу с некоторыми сокращениями:

    Пастернаку Б.Л. конец октября 1935 г.

     «Дорогой Борис! Отвечаю сразу бросив всё (полу-вслух, как когда читаешь письмо. Иначе начну думать, а это заводит далёко). …Здесь предел моего понимания, человеческого понимания.

    ….Ибо вы в последнюю минуту отводили руку и оставляли меня, давно выбывшую из семьи людей, один на один с моей человечностью. Между вами, нечеловеками, я была только человек.

    Собой (душой) я была только в своих тетрадях и на одиноких дорогах редких, ибо я всю жизнь водила ребенка за руку. На «мягкость» в общении меня уже не хватало, только на общение: служение: бесполезное жертвоприношение. О вашей мягкости: Вы ею откупаетесь, затыкаете этой гигроскопической ватой дыры ран, вами наносимых, вопиющую глотку ранам. О, вы добры, вы при встрече не можете первыми встать, ни даже откашляться для начала прощальной фразы чтобы «не обидеть». Вы «идете за папиросами» и исчезаете навсегда и оказываетесь в Москве, Волхонка, 14, или еще дальше. Роберт Шуман забыл, что у него были дети, число забыл, имена забыл, факт забыл, только спросил о старших девочках: всё ли у них такие чудесные голоса?

    Но теперь ваше оправдание только такие создают такое.  Ваш был и Гёте, не пошедший проститься с Шиллером и 10 лет не приехавший во Франкфурт повидаться с матерью бережась для Второго Фауста или еще чего-то, но в 74 года осмелившийся влюбиться и решивший жениться здесь уже сердца (физического!) не бережа. Ибо в этом вы растратчики… Ибо вы от всего (всего себя, этой ужасной жути: нечеловеческого в себе, божественного в себе)  лечитесь самым простым любовью… Я сама выбрала мир нечеловеков что же мне роптать?  …Ну, живи. Будь здоров. Меньше думай о себе…»  

    А вот ещё из её писем той поры: «О, Борис, «Борис, как я вечно о тебе думаю, физически оборачиваюсь в твою сторону за помощью! Ты не знаешь моего одиночества…»

     «Думаю о Борисе Пастернаке он счастливее меня, потому что у него есть двое-трое друзей поэтов, знающих цену его труду, у меня же ни одного человека, который бы на час стихи предпочел бы всему. Это так. У меня нет друзей…»

    10. РАССТАВАНИЕ

     

    Тоска по родине! Давно
    Разоблаченная морока!
    Мне совершенно все равно

    Где совершенно одинокой

    Быть, по каким камням домой

    Брести с кошелкою базарной

    В дом, и не знающий, что мой,

    Как госпиталь или казарма.

     

    Мне все равно, каких среди

    Лиц ощетиниваться пленным

    Львом, из какой людской среды

    Быть вытесненной непременно

     

    Не обольщусь и языком
    Родным, его призывом млечным.
    Мне безразлично
    на каком
    Непонимаемой быть встречным!..

     

    Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,
    И все
    равно, и все едино.
    Но если по дороге
    куст
    Встает, особенно
    рябина…

     

    Итак, переписка Марины Цветаевой с Борисом Пастернаком длилась с 1922 по 1935-36 годы, достигла апогея в двадцатые годы, а потом постепенно стала сходить на нет. Из разновременно предполагавшихся встреч не состоялась ни одна, кроме той – неудачной «невстречи» в июне 1935-го, когда Борис Леонидович приехал в Париж по самую маковку погруженный в свои личные переживания и события, среди которых, как почуялось Марине, места для нее не оставалось. Его отчужденность и околдованность не ею потрясли и глубочайше ранили ее, тем более, что ее заочность с Пастернаком была единственным ее оплотом и убежищем от реальных неудач и обид последних лет эмиграции.

    МЦ просто не могла на расстоянии понять, что живя в советском обществе 20-30-х годов, которое было помимо всего прочего пропитано культом личности Сталина, шпиономанией и массовыми репрессиями, Пастернак не мог обо всём ей ни открыто сказать, ни написать…

    В дальнейшем, по возвращении Марины в СССР, они виделись с Борисом Леонидовичем достаточно часто, он много и усердно помогал ей и поддерживал ее, но с заоблачностью их дружбы было покончено: однажды сойдя с такой высоты, вторично подняться на нее невозможно, как невозможно дважды войти в одну и ту же реку.

    …Конечно, они очень переживали окончание этого необыкновенного романа в письмах, этой незаконченной любовной повести. Оба вспоминали при этом шекспировские строки: «Нет повести печальнее на свете…».

    Особенно горько было Марине.  Достаточно привести еще  несколько отрывком из её писем:

     «Борис, никогда ничто меня не утешит в этой утрате тебя…

    Борис, а нам с тобой не жить. Не потому, что ты не потому что я (любим, жалеем, связаны), а потому что и ты, и я из жизни как из жил! Мы только  встретимся та самая секунда взрыва, когда еще горит фитиль и еще можно остановить и не останавливаешь….

    Б.П., когда мы встретимся? Встретимся ли? Дай мне руку на весь тот свет, здесь мои обе заняты!..

    Борис, сделаем чудо. Когда я думаю о своем смертном часе, я всегда думаю: кого? Чью руку? И только твою! Я не хочу ни священников, ни поэтов, я хочу того, кто только для меня одной знает слова, из-за, через меня их узнал, нашел. Я хочу такой силы в телесном ощущении руки. Я хочу твоего слова, Борис, на ту жизнь…»

    С 1936 г. они больше не переписывались. Все последующее – только эпилог романа.      Их отношения продолжаются и после возвращения Цветаевой в СССР. По сути дела, Пастернак окажется чуть ли не единственным человеком, который на протяжении двух лет будет всегда готов откликнуться, помочь, но для обоих это отношения совершенно другого уровня: того, что было в 20-ые годы, по утверждению Пастернака, «больше в жизни…никогда не повторялось»….

     

    11. ПРОЩАНИЕ (ЕЛАБУГА)

     

    Как будто бы железом,
    Обмокнутым в сурьму,
    Тебя вели нарезом
    По сердцу моему.

    И в нем навек засело

    Смиренье этих черт,

    И оттого нет дела,

    Что свет жестокосерд.

     

    И оттого двоится

    Вся эта ночь в снегу,

    И провести границы

    Меж нас я не могу.

     

    Но кто мы и откуда,

    Когда от всех тех лет

    Остались пересуды,

    А нас на свете нет?

     

                                (БП)

    18 июня 1939 года Марина Цветаева вернулась в СССР из эмиграции. С этого дня началась самая драматическая, хотя и короткая, часть «романа» поэтессы с родиной.

    27 августа 1939 г. её дочь − Ариадну Эфрон арестовали, под пытками она дала признательные показания и была осуждена за «шпионаж» на 8 лет лагерей… 10 октября этого же года арестовали Сергея Яковлевича Эфрона. От дочери Цветаева ещё успеет получить весной 1941 года несколько писем – из лагеря в Коми АССР (Севжелдорлага), от мужа – уже никогда, ни строчки.

    Начинаются бесконечные мытарства без постоянного жилья. Все это время Цветаева отчаянно мечтала встретиться с БП − со своим «братом в пятом времени года, шестом чувстве и четвертом измерении».

    Борис Леонидович продолжал и тогда морально и материально помогать Цветаевой.

    Известно, что как-то в начале лета 1941 г. Марина Ивановна приехала в Переделкино и Зинаида Николаевна, жена БП, обошла всех соседей, чтобы собрать необходимую сумму для оплаты квартиры МЦ на Покровском бульваре.

    С Пастернаком Марина Ивановна будет советоваться, нужно ли ей уезжать из Москвы после начала бомбардировок города в июле 1941 года, но к совету его не прислушается. Борис Леонидович отговаривал ее от отъезда, т.к. Москва была источником договоров и заработка, сам он не мог себе позволить отрываться от нее. Он уедет из города только в октябре, когда оставаться дольше уже не будет возможности.

    А 8 августа он провожал Марину Ивановну на речном вокзале в Елабугу.

    Воспоминания об этих тяжелых проводах, о «невероятном страдании» в глазах Цветаевой сохранил молодой тогда поэт В. Боков, приехавший с Пастернаком из Переделкина: «Вряд ли уезжавшие знали, что их ждет в эвакуации. Не знал тогда и Пастернак, что сам отправится в Чистополь, но Марины уже не будет в живых».

    Может быть, упреки Пастернака в свой адрес после гибели Цветаевой вызваны и мыслью о том, что, если бы он был ближе к ней, отговорил от поспешного отъезда, − а ведь он и не хотел, чтобы она уезжала, − тогда этого бы не произошло. Он мучился тем, что отпустил ее, уступив, как всегда, настойчивости ее желания, а он, как никто другой, знал, что «касается духовной области – она приверженица абсолютной монархии и монархом признает исключительно себя!» Цветаева сама строила свою судьбу, сама завязывала и развязывала дружбы, поступая так, как требовалось именно ей. «Я ничего не могу изменить в движении моих стихий в движении к концу…».

    Как бы сложились их судьбы, если бы не война? Нам не дано этого знать. История не терпит сослагательных наклонений. Жизнь Цветаевой в итоге зашла в тупик, из которого она решила выйти через петлю, покончив жизнь самоубийством в августе 1941 года в Елабуге…

     

    За то, что мне прямая неизбежность

    Прощение обид,

    За всю мою безудержную нежность

    И слишком гордый вид,

    За быстроту стремительных событий,

    За правду, за игру…

    Послушайте! Еще меня любите

    За то, что я умру.

     

    9 сентября 1941 года Б.Л Пастернак, потрясенный трагическим известием о гибели МЦ писал жене в Чистополь: «Вчера ночью Федин сказал мне, будто с собой покончила Марина. Я не хочу верить этому… Это никогда не простится мне… по многим причинам я отошел от нее и не навязывался ей, а в последний год как бы и совсем забыл. И вот тебе! Как это страшно». Строки этого письма широко известны и часто приводятся как подтверждение мучительного одиночества, покинутости всеми Цветаевой после ее возвращения в Россию. Если уж сам Пастернак, «заоблачный брат», «отошел от нее», «забыл», то чего же ждать от других! Но было ли на самом деле это отчуждение и забвение? Не писались ли эти строки Борисом Леонидовичем в минуты горя и ужаса, вызванного сообщением о смерти Цветаевой? Не преувеличены ли упреки в свой адрес?

    Нет, никто не имел права обвинить Пастернака в равнодушии к Цветаевой. Он сделал для нее больше, чем кто бы то ни был,  то, что считал необходимым и возможным. Ему не перед кем было оправдываться. Только перед собой….

    А вот что, десятилетие спустя, в октябре 1951 года, писал Пастернак дочери МЦ − Ариадне о годах своей высокой дружбы с Мариной: «…В течение нескольких лет меня держало в постоянной счастливой приподнятости все, что писала тогда твоя мама, звонкий, восхищающий резонанс ее рвущегося вперед, безоглядочного одухотворения… Больше в жизни это уже никогда не повторялось…»

    Вспоминая МЦ, БП писал о ней: «Она была более русской, чем мы все, не только по крови, но и по ритмам, жившим в её душе, по своему огромному и единственному по силе языку…»

    Затем настало время, когда и баловень судьбы Пастернак попал к ней в немилость. В конце своей жизни он познал все те тяготы, которые сломали Марину – опалу, гонения от властей, травлю коллег, потерю друзей. Он умер в 1960 году от рака легких, пережив Цветаеву почти на 30 лет…

     

    ВМЕСТО  ПОСЛЕСЛОВИЯ

     

    Да, роману в письмах Бориса Леонидовича Пастернака и Марины Ивановны Цветаевой в этом году исполняется уже ровно СТО  ЛЕТ.  Не было у Марины сына от Б. Пастернака. НЕ случилось! Но остались стихи, рожденные их любовью. Не в этом ли и есть великая сила Любви?!..

     

    Единственные дни

     

    На протяженье многих зим

    Я помню дни солнцеворота,

    И каждый был неповторим

    И повторялся вновь без счета.

     

    И целая их череда

    Составилась мало-помалу −

    Тех дней единственных, когда

    Нам кажется, что время стало.

     

    Я помню их наперечет:

    Зима подходит к середине,

    Дороги мокнут, с крыш течет

    И солнце греется на льдине.

     

    И любящие, как во сне,

    Друг к другу тянутся поспешней,

    И на деревьях в вышине

    Потеют от тепла скворешни.

     

    И полусонным стрелкам лень

    Ворочаться на циферблате,

    И дольше века длится день,

    И не кончается объятье.

     

                         Борис Пастернак

     

    Стихи, посвященные Борису Пастернаку

     

    Знаю, умру на заре! На которой из двух,

    Вместе с которой из двух − не решить по заказу!

    Ах, если б можно, чтоб дважды мой факел потух!

    Чтоб на вечерней заре и на утренней сразу!

     

    Плящущим шагом прошла по земле! − Неба дочь!
    С полным передником роз! − Ни ростка не наруша!
    Знаю, умру на заре! − Ястребиную ночь
    Бог не пошлёт на мою лебединую душу!

     

    Нежной рукой отведя нецелованный крест,

    В щедрое небо рванусь за последним приветом.

    Прорезь зари − и ответной улыбки прорез…

    − Я и в предсмертной икоте останусь поэтом!

     

                                                        Марина Цветаева

    Пройдут ещё и ещё годы и столетия, но навсегда сохранятся в нашей памяти два этих великих удивительных безмерно талантливых человека, которые оставили после себя уникальное поэтические наследие, а еще – письма, наполненные любовью, жизнью и надеждой…

     

    С вами был автор рубрики «Поэтический календарь» Михаил Лиознов

    Читать онлайн «Пастернак — Цветаева — Рильке» — автор Екатерина Зотова

    Вместо предисловия

    Интересно следить за чувствами талантливого поэта. Вдвойне интересно, если речь идет о двух поэтах, втройне — если это отношения мужчины и женщины. И пусть некоторые считают такое любопытство предосудительным, стремление узнать, как любят и от чего страдают люди, наделенные особо острыми чувствами, перевешивает скромность. Ведь, погружаясь в мир другого, мы что-то проясняем и в самих себе.

    Пытаясь выразить на бумаге свои чувства к Пастернаку, Марина Цветаева справедливо посетовала: «В беседе это делается путем молчаний» (ЦП, 51). В самом деле, большая часть человеческих отношений, так или иначе, остается вне поля зрения посторонних. Прикосновения, взгляды, жесты — их не зафиксируешь… Поэтому, читая повествования о жизни известных людей, необходимо помнить, что перед нами — более или менее удачная реконструкция событий. Даже авторы воспоминаний, чаще невольно, а иногда и осознанно, выдают желаемое за действительное, заставляя исследователей ломать голову над расхождением «показаний» различных свидетелей.

    Однако в литературе ХХ века есть уникальный случай, когда глубокое чувство зародилось и было прожито только в письмах. Этот эпистолярный роман стал, пожалуй, самым долгим в истории русской литературы. Марина Цветаева и Борис Пастернак переписывались четырнадцать лет — с 1922 по 1936 год. Более того: на несколько месяцев 1926 года отношения превратились в своеобразный любовный треугольник — к диалогу незадолго до своей смерти подключился великий поэт Райнер Мария Рильке.

    Их переписка поражает напряженностью духовной борьбы. Борьбы не только за внимание к себе (этим как раз трудно кого-либо удивить), но и с собственным несовершенством, борьбы, цель которой — стать достойным собеседника, поднять себя на новую духовную и творческую высоту.

    В отношениях этих людей было немало странного, труднообъяснимого, порой — почти невероятного. Родители Пастернака и Цветаевой принадлежали к весьма немногочисленному кругу московской творческой элиты. Однако сами они познакомились уже взрослыми людьми, примерно в 1918 году, а «разглядели» друг друга и вовсе заочно, летом 1922 года, вскоре после того, как Марина Ивановна с дочкой Ариадной уехала в Чехию к мужу, участнику белого движения. Потом более десяти лет они будут жить мечтой о встрече, но, увидевшись, опять не узнают друг друга…

    А почти мистическая история их знакомства с Рильке! В 1925 году на глаза Райнеру попадаются стихотворения Пастернака, сначала по-русски, а чуть позже и по-французски. В декабре того же года отец Бориса, Леонид Осипович Пастернак, живущий с семьей в Берлине, решил поздравить своего давнего знакомого с 50-летием. В ответном письме к художнику Рильке благосклонно упоминает о творчестве его сына. Потрясенный Борис Леонидович, давно мечтающий о встрече со своим кумиром, пишет ему восторженное письмо, в котором просит переслать ответ через Цветаеву, в то время жившую во Франции. Знакомство Марины Ивановны с Рильке мгновенно переросло в бурный роман в письмах, длившийся около четырех месяцев…

    До недавнего времени был опубликован лишь небольшой фрагмент этой переписки — письма трех поэтов 1926 года. В августе 1941 года Марина Ивановна отдала письма Рильке и Пастернака, как самое ценное, на хранение сотруднице Гослитиздата А. П. Рябининой. Выбор оказался точным… (Письма самой Цветаевой, адресованные Рильке, хранились в семейном архиве Зибер-Рильке.) Впрочем, основная часть ее архива, привезенная в СССР, тоже дожила до наших дней благодаря преданности сына Георгия. После гибели матери он, 16-летний подросток, в неразберихе первых месяцев войны сумел вывезти сундук с бумагами из глухой Елабуги в Москву к тетушке по отцу Е. Я. Эфрон. Там они дождались освобождения из лагерей дочери Цветаевой, Ариадны Сергеевны Эфрон. Просмотрев письма и черновые тетради, она передала их на хранение в Государственный архив литературы и искусства, но при этом, повинуясь желанию матери, закрыла для изучения и публикации до 2000 года.

    Гораздо драматичнее сложилась судьба писем Цветаевой к Пастернаку. Осенью 1941 года Борис Леонидович тоже доверил их своей знакомой, большой любительнице поэзии. Боясь расстаться с ними, она всюду возила их с собой — и однажды, измотанная, забыла в поезде… Однако еще до этого часть цветаевских писем оказалась скопирована известным собирателем автографов, бывшим футуристом Алексеем Крученых и его помощниками. Кроме того, у Марины Ивановны была счастливая привычка — набрасывать ответы в рабочую тетрадь. После того, как фонд Цветаевой был открыт, по этим черновикам удалось восстановить примерный текст большинства пропавших писем.

    Собранные вместе, письма Пастернака и Цветаевой были опубликованы в 2004 году в сборнике «Души начинают видеть: Письма 1922 — 1936 годов». Они-то и позволили, проникнув в тайну взаимоотношений великих поэтов, проследить, как творилась и разрушалась любовная иллюзия, давшая миру целую россыпь поэтических шедевров.

    Предыстория. Старший

    Мелкий пражский чиновник Йозеф Рильке и не подозревал, что его сыну суждено взлететь к высотам поэзии. Он хотел, чтобы единственный выживший ребенок воплотил его несбывшуюся мечту и стал блестящим офицером, или, на худой конец, выбился в высший свет (об этом грезила жена). Несколько лет мальчик проучился в военной школе, ставшей для него «букварем ужасов». Однако в 15 лет из-за слабого здоровья его оттуда отчислили.

    К этому времени Рене (таково его настоящее имя — Райнером он назовет себя позже) уже твердо решил стать поэтом. Юноша рвался к успеху и одновременно остро чувствовал свою необразованность (в задачи военной школы не входило разностороннее развитие питомцев). Благодаря помощи дяди, который видел его своим наследником в адвокатуре, он сумел самостоятельно одолеть курс гимназии и поступить в Пражский университет. Но, проучившись всего полгода, бросает его, чтобы полностью посвятить себя литературе. Первый сборник стихов вышел в 1894 году, когда автору было 18 лет. Он пробовал себя в лирике, драме и прозе, активно участвовал в творческой жизни Праги.

    К концу 90-х годов Рильке утвердился в звании литератора. Однако в это же время назревает первый в его жизни духовный кризис, связанный с потребностью в более высоких ценностях, нежели типичные для лирики всех времен любовь и верность. Преодолеть его молодому поэту помогла удивительная женщина, уроженка Санкт-Петербурга, друг Фридриха Ницше Лу Андреас-Саломе. Образованная, умная, независимая, 36-летняя Лу стала для Райнера не только возлюбленной, но и проводником в мир высшей духовности. Она раскрывает перед ним богатства мировой культуры, в том числе — и русской литературы.

    В апреле 1899 года Рильке вместе с четой Андреасов приезжает в Россию. Огромное впечатление произвела на него пасхальная ночь в московском кремле — толпы людей всех сословий, воодушевленных одной божественной радостью. Пять лет спустя поэт писал:

    «Пасха была у меня один-единственный раз. Это случилось в ту долгую, необычную, необыкновенную, волнующую ночь, когда вокруг теснились толпы народа, а Иван Великий ударял меня в темноте, удар за ударом. То была моя Пасха, и я верю, что мне ее хватит на всю жизнь; весть в ту московскую ночь была дана мне странно большой, она была дана мне прямо в кровь и в сердце».

    Среди прочих рекомендаций было у поэта и письмо к художнику Леониду Пастернаку, с помощью которого путешественники надеялись попасть к Льву Толстому. Связанный с писателем тесными творческими отношениями, Леонид Осипович охотно откликнулся на просьбу — и встреча состоялась. В благодарность Рильке подарил ему свои сборники.

    Л. О. Пастернак. Р. М. Рильке в Москве (1926)

    Сразу после этой поездки Райнер и Лу начинают усиленно готовиться к следующей. С помощью подруги поэт изучает русский язык, читает в оригинале не только произведения русских писателей XIX века, но даже «Слово о полку Игореве», которое позже попытается перевести на немецкий. В мае 1900 года они вновь прибыли в Россию и за три месяца побывали в Москве, Санкт-Петербурге, Киеве, Полтаве, Воронеже, проплыли на пароходе от Саратова до Ярославля, заехали в деревню к крестьянскому поэту Спиридону Дрожжину… В поезде, который вез Рильке и Лу в Ясную Поляну к Толстому, они внезапно столкнулись с семьей Пастернака, ехавшей на отдых в Одессу. На всю жизнь запомнит 10-летний Боря незнакомца в развевающейся крылатке, который говорил на каком-то совершенно особом, только ему присущем немецком языке. Но лишь годы спустя этот образ соединится в его сознании с именем любимого поэта.

    Больше Рильке в Россию не приезжал. Вскоре он нашел единомышленников в немецкой деревушке Ворпсведе, которую облюбовали молодые художники, позже будут другие идеалы, другие, не менее сильные впечатления. Тем не менее за несколько месяцев до смерти поэт написал:

    «Россия стала, в известном смысле, основой моего жизненного восприятия и опыта».

    На рубеже веков к нему пришла известность, правда, без соответствующей финансовой составляющей. Впрочем, Райнера это не очень тяготило. Мягкий, скромный, располагающий к себе, он был окружен состоятельными друзьями-покровителями, в имениях которых часто жил месяцами. И все же больше всего поэт оберегал свое «святое одиночество», которое считал главным условием творческого успеха. Характерная деталь: прожив меньше двух лет в браке с художницей Кларой Вестгоф, Рильке все последующие годы — более 20! — переписывался с женой. Оставаясь близкими по духу, они охотно делились впечатлениями и мыслями, но — жили врозь и, более того, почти не встречались. Поэт не был аскетом, однако в зрелости, едва почувствовав вероятность плодотворной работы, жестко прерывал любые отношения и уходил в свой «затвор».

    По-видимому, именно русские впечатления сформировали главное направление творчества Рильке — нащупывание связей между «этим» и «тем» миром, поиск условий, при которых человеку не грозило бы обезличивание ни «здесь», ни «там». Он ощущал себя стрелой, которую кто-то время от времени выпускает в не ведомую поэту цель, а стихи — посланием, которое вручил ему таинственный стрелок. Отсюда — убежденность: «произведение искусства хорошо тогда, когда вызвано необходимостью». Эту формулу Рильке записал в начале девятисотых годов и с тех пор неукоснительно следовал провозглашенному принципу. Именно с этого момента периоды лирической активности сменяются в его творчестве годами молчания. К примеру, один из последних циклов, «Дуинезские элегии», занимающий 40 страниц небольшого формата, поэт писал с перерывами 10 лет.

    Считая произвол в искусстве непозволительным для истинного художника, Рильке тем не менее не довольствовался ролью безразличного гонца. Все его зрелое творчество пронизано стремлением проникнуть в тайну посылающего и понять смысл послания, которое он должен передать людям. С годами он все дальше отходит от традиционных религиозных и философских концепций, все острее чувствует одиночество человека в окружении безликого фабричного ширпотреба, бездуховных людских масс и безучастного мира высших существ, которых по привычке именует ангелами. В «Дуинезских элегиях» поэт нащупывает два пути, выводящих из пустоты. Один — самоотверженная любовь, выносящая любящих за грани времени и земного пространства. Другой путь — творчество, в процессе которого человек одушевляет окружающие предметы, проявляя исконный смысл творения. Лишь этими деяниями люди способны «удивить ангелов» и тем самым привлечь их внимание к собственной личности.

    В конце 1925 года Рильке переживал странное время. С одной стороны, 50-летний юбилей вызвал в Европе бурный интерес к его творчеству, едва ли не самый сильный за всю жизнь. Это, бесспорно, радовало поэта, не привыкшего к шумной славе. С другой — уже появились первые признаки лейкемии, которая год спустя оборвет его жизнь. После шумного юбилейного лета в Париже он уезжает в свой любимый «замок» Мюзот, перестроенный из старинной крепостной башни, который предоставили ему друзья. Однако одиночество тяготит заболевающего, и в начале 1926 года он уезжает в санаторий. Там Райнера и застало письмо Леонида Пастернака…

    Младшие

    В судьбах Пастернака и Цветаевой много сходного — и не меньше различий. Оба родились в Москве, Борис — 29 января (10 февраля) 1890 года, Марина — 26 сентября (8 октября) 1892. Оба чувствовали Москву своей не только фактической, но и духовной родиной.

    Они выросли в семьях, где, казалось, сам воздух был пронизан духом творчества. Их отцы благодаря исключительному трудолюбию и природному таланту к середине жизни достигли видного положения в обществе. Сын сельского священника Иван Владимирович Цветаев стал искусствоведом, профессором Московского университета, основателем и строителем Музея изящных искусств на Волхонке, а одессит Леонид Осипович Пастернак — известным художником, прославившимся иллюстрациями к произведениям Льва Толстого, преподавателем московского Училища живописи, ваяния и зодчества. Впрочем, на этом сходство заканчивается…

    Борис Пастернак был первенцем в дружной, сплоченной семье, где культ творческой свободы парадоксальным образом сочетался со всеобщим стремлением подчинять личные интересы благополучию родных. В юности он упорно отстаивал право на самостоятельность, рано начал зарабатывать репетиторством — и в то же время всю жизнь чувствовал вину перед близкими за то, что не стал тем, кем они хотели бы его видеть. Можно предположить, что именно в отрочестве под влиянием родителей сформировалось его понимание жизни как дара свыше, за который необходимо отблагодарить самоотверженным творческим служением.

    В доме Цветаевых все было иначе. Иван Владимирович женился на М. А. Мейн вскоре после смерти первой, любимой жены. Мария Александровна в юности испытала сильное чувство к женатому человеку и замуж вышла скорее из послушания отцу, которого очень любила. Между супругами сразу установились теплые, доверительные отношения, однако эта близость осложнялась непростым отношением к мачехе дочери Ивана Владимировича от первого брака (в момент свадьбы ей было уже 8 лет). А когда Марине было всего 9, мать заболела тяжелой формой чахотки. После этого, вплоть до ее смерти в 1906 году, девочка вместе с младшей сестрой Асей большую часть времени проводила в заграничных пансионах неподалеку от санаториев, в которых лечилась Мария Александровна. Разлука с горячо любимой матерью и жесткость требований воспитателей сделали Марину замкнутой, упрямой, самостоятельной.

    Ее любимыми авторами надолго стали немецкие и французские романтики. Она рано усвоила их взгляд на жизнь как на неравный поединок добра со злом, мещанской пошлости с рыцарским блеском. Своенравная Марина отвергает любые авторитеты, прислушиваясь лишь к собственным убеждениям. Еще в отрочестве или ранней юности она почувствовала грань, отделяющую мечты от повседневности, и тогда же приняла мир собственных грез за высшую реальность, родную стихию человеческого духа — словом, за то, что в большинстве религий именуется «тем светом». Там можно было на равных общаться с гениями минувших веков и влюбиться в юного герцога Рейхштадтского, несчастного сына Наполеона, который из-за своего происхождения умер в заточении. Там не было унизительных недоразумений, поражений и собственного бессилия, больно ранящих в реальности. Наконец, именно оттуда, из этого таинственного, неисчерпаемого кладезя возможностей, нисходит вдохновение… С тех пор Цветаева подчиняет жизнь неудержимому полету своей фантазии. В гимназиях учится кое-как, однако в 16 лет едет одна в Париж поклониться праху Наполеона и увидеть легендарную Сару Бернар, игравшую герцога Рейхштадского в пьесе Э. Ростана «Орленок».

    Марина (справа) и Анастасия Цветаевы (1905)

    Путь Цветаевой в поэзию был прям и естественен. Еще в отрочестве стихи стали для нее лирическим дневником, озарившим отталкивающе серый мир светом воображения. Впрочем, тут стоит оговориться. То, что нам представляется «фантазиями», Марина считала истиной, ниспосланной высшей, божественной силой, и подчинялась ей со всею страстью.

    Гораздо более замысловатым оказался путь Пастернака. С 13 лет, после встречи со Скрябиным, он по собственному желанию серьезно занялся музыкой (учителями были преподаватели консерватории). Однако в девятнадцать, усомнившись в том, что именно музыка является его призванием, Борис бросает ее, полностью отдавшись изучению философии. Юного романтика не образумили ни одобрение Скрябиным его первой сонаты, ни уговоры родителей, видевших сына композитором. Спустя еще три года он, подхваченный мощной лирической волной, оставляет и философию. Оставляет на пике успеха — как раз в июле 1912 года его штудии понравились главе неокантианства, профессору Марбургского университета Герману Когену. В эти дни Пастернак писал своему другу А. Штиху:

    «Я знаю, что выдвинулся бы в философии, — все то, что я иногда намечал в гостиной или в метель hat sein gutes Recht. Но в этом году в Москве я сломлю себя в последний раз. <…> Я написал в день реферата — почти бессознательно — за 3 часа до очной ставки перед корифеем чистого рационализма, — перед гением иных вдохновений — 5 стихотв. <…> Боже, как успешна эта поездка в Марбург. Но я бросаю все; — искусство, и больше ничего».

    (Впрочем, это не помешало Борису весной следующего года успешно окончить московский университет.)

    Имена Цветаевой и Пастернака появились в печати в тот краткий промежуток, когда заканчивалась эпоха русского символизма, а новые «властители дум» еще не набрали силу. В октябре 1910 года, 18-летней гимназисткой, Марина на собственные средства издает первую книгу стихов «Вечерний альбом», которая вызовет сдержанное одобрение критики и подарит ей дружбу с поэтом Максимилианом Волошиным. В начале 1912-го выйдет вторая книга — «Волшебный фонарь», еще через год — сборник «Из двух книг». Дебют Пастернака состоялся в самом начале 1913 года: несколько стихотворений было опубликовано в небольшом коллективном сборнике «Лирика». Той же осенью вышла его первая книга «Близнец в тучах», через три года — второй сборник «Поверх барьеров». Стихи молодых авторов явно выделялись на общем фоне. Однако попасть «в струю» читательских ожиданий тогда удалось не им, а выступившим в это же время и удачно «разделившим» сферы влияния Анне Ахматовой, Владимиру Маяковскому и Сергею Есенину.

    Б. Л. Пастернак. 1910-е годы.

    В принципе, это объяснимо. Ни Пастернак, ни Цветаева не смогли сразу обрести собственный голос. Марине пришлось годами освобождаться от романтических штампов, унаследованных от любимых авторов, и собственной зацикленности на «девичьих» темах. Процесс шел постепенно, по мере того, как юная женщина нащупывала свою реальную, а не выдуманную сущность. А гораздо более искушенный в творчестве Борис в это время напряженно искал средства для воплощения в слове своего — весьма непростого — мировосприятия. Любопытно, что в этих поисках они шли как бы навстречу друг другу: Цветаева уходила от «средних», обезличенных образов к обретению собственной неповторимости, Пастернак — от крайностей футуристического эксперимента ко все большей внятности выражения. Их творческие пути пересекутся в середине 20-х годов, а затем вновь разойдутся. Он пойдет к классической ясности стиля и будет упорно овладевать искусством говорить «о времени и о себе». Она, так и не обретя «своего» читателя, в последних поэмах прорвется в безвоздушное пространство высокой зауми, и лишь затем овладеет аскетичным стилем зрелости. Даже многие преданные поклонники предпочитали и предпочитают «раннюю» Цветаеву «поздней». В письме Марины Ивановны своей пражской подруге А. А. Тесковой от 24 сентября 1926 года есть выразительный пример такого отношения:

    «…С Совреме <нными> Записками (журнал, издававшийся в Париже в 1920 — 1930-е гг., — Е.З.) разошлась совсем, — просят стихов прежней Марины Цветаевой, т.е. 16 года. Недавно письмо от одного из редакторов: „Вы, поэт Божьей милостью, либо сознательно себя уродуете, либо морочите публику“»

    Но все это будет потом. А пока оба идут к первым зрелым книгам. После революции они знакомятся, изредка встречаются в общих компаниях — и не проявляют друг к другу ни малейшего интереса. Более того, на одном из поэтических вечеров Цветаева слышит выступление Пастернака, и оно ей активно не нравится, как, впрочем, и ему — ранние стихи Марины Ивановны.

    Революционный водоворот весны-лета 1917 года с бесконечными спорами, митингами и собраниями, порожденными взрывом массового интереса к общественной жизни, кардинальная ломка старого строя, далеко не идеального для него лично, захватили Пастернака и вкупе с влюбленностью вылились в книгу стихов с примечательным названием «Сестра моя жизнь». Ее основой оказалась причудливая смесь интимнейшей вневременной лирики, репортерски точно схваченных примет текущих событий и философских прозрений вселенского масштаба. Характерный пример получившегося сплава — четверостишие из стихотворения «Степь»:

    Тенистая полночь стоит у пути,

    На шлях навалилась звездами,

    И через дорогу за тын перейти

    Нельзя, не топча мирозданья.

    Так Борис Пастернак обрел свой голос. В 1919 году рукопись вызвала горячее одобрение Маяковского, однако к читателю книга дошла только летом 1922 года.

    В сборники «Вёрсты» (вышли в 1921 и 1922 годах) Цветаева включит стихи, написанные в 1916 — 1920 годах. За время, прошедшее с выхода предыдущих книг, она многое пережила и многому научилась. Ей оказался близок революционный дух освобождения от любых условностей (в первую очередь — от условности брака), хотя ни идеологии, ни методов революции Марина Ивановна не принимала категорически. Она все зорче вглядывается в окружающую жизнь. Поэтому, оставаясь в круге «своих» тем (любовь — разлука — творчество — Москва — судьба), поэт насыщает свой образный строй множеством бытовых подробностей, а язык — словами из самых разных языковых пластов.

    «Сестра моя жизнь» и «Вёрсты» принесли авторам известность в кругах любителей и знатоков поэзии, хотя до популярности «лидирующей тройки» Ахматова — Есенин — Маяковский им было далеко. Те же годы вносят принципиальные перемены и в их личную жизнь. Летом 1921 года, после трех лет неизвестности, Марина Цветаева узнает, что жив ее муж Сергей Эфрон, примкнувший в середине 1918 года к белому движению и вместе с войсками Врангеля покинувший Россию. В мае 1922 года, несмотря на множество пережитых за годы разлуки любовных романов, она с дочкой уезжает к нему в Прагу. В сентябре 1921 года из-за пошатнувшегося здоровья и бытовой нестабильности покинули Россию и родители Пастернака с дочерьми. А в начале следующего, 1922 года завершилась браком очередная влюбленность Бориса. Его женой стала студентка ВХУТЕМАСа, художница Евгения Лурье.

    «Как странно и глупо кроится жизнь…» (1922 — 1923)

    О только что вышедшей книге «Вёрсты» Пастернак узнал от Маяковского, очень ее хвалившего. Было это до 11 апреля 1922 года — дня, когда на похоронах Т. Ф. Скрябиной, вдовы композитора, Борис Леонидович в последний раз столкнулся с Цветаевой перед ее отъездом из России. Тогда он передал ей слова Маяковского, хотя сам книги еще не видел. «Вёрсты» попали к нему в руки лишь два месяца спустя, когда Марина Ивановна уже была за границей. И тотчас же в Берлин летят ошеломленные строки. (Впрочем — не летят: Пастернак не знал адреса, и письмо переслал Цветаевой их общий знакомый, писатель Илья Эренбург.)

    «Сейчас я с дрожью в голосе стал читать брату Ваше «Знаю, умру на заре, на которой из двух» — и был, как чужим, перебит волною подкатывавшего к горлу рыданья, наконец прорвавшегося, и когда я перевел свои попытки с этого стихотворенья на «Я расскажу тебе про великий обман», я был так же точно Вами отброшен, и когда я перенес их на «Версты и версты и версты и черствый хлеб» — случилось то же самое.

    <…> Простите, простите, простите! Как могло случиться, что, плетясь вместе с Вами следом за гробом Татьяны Федоровны, я не знал, с кем рядом иду» (ЦП, 11).

    Пастернак сетует, что не сразу приобрел сборник

    «Месяц назад я мог достать Вас со ста шагов, и существовали уже „Версты“, и была на свете та книжная лавка в уровень с панелью без порога, куда сдала меня ленивая волна теплого плоившегося асфальта!» (ЦП, 12)

    Борис Леонидович нежно упрекает Цветаеву за то, что она не подарила ему своей книги, называет ее «первостепенным и редким поэтом» (ЦП, 13), в конце письма говорит о скорой поездке за границу, о своем желании встретиться — и подписывается: «Потрясенный Вами Б. Пастернак» (ЦП, 13).

    Можно представить, какое впечатление произвело на Цветаеву, не избалованную признаниями собратьев по перу, это бурное излияние чувств! Но она крепится и отвечает лишь через два дня после получения письма, давая ему «остыть в себе» (ЦП, 13). Возможно, поэтому на первый план в ответе выступает чувство обиды: как мог НЕ заметить? (Чего-чего, а цену себе Цветаева знала.) Она подробно вспоминает несколько их встреч, а затем, словно стремясь уколоть, признается, что и сама практически не знакома с его творчеством — знает всего 5, 6 стихотворений (ЦП, 16). Тем не менее, живо откликается на предложение о встрече.

    Вскоре после отправки письма Марина Ивановна получила посылку с недавно вышедшей книгой «Сестра моя жизнь». (Дарственная надпись на ней помечена тем же днем, что и первое письмо Пастернака. Однако в ответе о ней не упоминается, значит, книга дошла позже.) Прочитав ее, Цветаева взахлеб, буквально за несколько дней, пишет статью «Световой ливень», которая до сих пор остается одним из наиболее проникновенных откликов на книгу.

    Откровенно признаваясь: «стихи Пастернака читаю первый раз», «с самим Пастернаком знакома почти что шапочно», она доверяет не столько воспоминаниям, сколько собственным представлениям о сущности Поэта и, опираясь на них, размашистыми мазками создает образ автора. Начинает со ставшего хрестоматийным портрета: «в лице зараз и от араба, и от его коня: настороженность, вслушивание, — и вот-вот… Полнейшая готовность к бегу». Чуть ниже — о его даре: «Стих — формула его сущности. Божественное „иначе нельзя“». Увлекаясь, Цветаева видит в нем воплощение демиурга, создателя поэзии, ровесника «первых рек, первых зорь, первых гроз», появившегося на свет «до Адама»; в нем ей чудится «веселость взрыва, обвала, удара, наичистейшее разряжение всех жизненных сил и жил, некая раскаленность добела, которую — издалека — можно принять просто за белый лист». И чуть ниже:

    «Пастернак — это сплошное настежь: глаза, ноздри, уши, губы, руки. До него ничего не было. Все двери с петли: в Жизнь!»

    Похоже ли это на реального Бориса Леонидовича? Да, похоже, но — лишь отчасти. С той же степенью достоверности можно утверждать, что это написано о… Марине Цветаевой. Или, к примеру, о Маяковском. Впрочем, дальше Марина Ивановна пытается «здраво и трезво» (ее любимая формула, означающая уступку внешней необходимости) охарактеризовать саму книгу. Она очень точно выхватывает несколько существенных особенностей поэзии Пастернака (конкретность бытовых деталей; показ революции «через природу»; один из любимых образов поэта — дождь). Выхватывает, и — щедро делится с читателем россыпью «вкусных» цитат, подтверждающих ее правоту. Под конец сама чувствует, что «ничего не сказала. Ничего — ни о чем — ибо передо мной: Жизнь, и я таких слов не знаю». Чуть ниже уточняет: «Это не отзыв: попытка выхода, чтобы не захлебнуться». И в самом конце — еще одна фраза, вошедшая в учебники литературы: «Единственный современник, на которого мне не хватило грудной клетки».

    О том, что́ почувствовал «современник», получив по почте рукопись статьи вместе с только что вышедшими сборниками «Разлука», «Стихи к Блоку» и поэмой «Царь Девица», Цветаева долгое время могла лишь гадать — ответное письмо Пастернак напишет только через четыре месяца, 12 ноября. За это время Марина Ивановна пережила бурное увлечение владельцем берлинского издательства «Геликон» А. Г. Вишняком и, не прижившись в Берлине, 1 августа 1922 года уехала в Чехию. Денег не хватало, поэтому на следующие три года пристанищем семьи будут съемные комнаты в деревнях под Прагой.

    А Пастернак с женой приехали в Германию в 20-х числах августа — снова разминулись… (Возможно, первопричиной задержки с ответом и был расчет на личную встречу.) Приехал в надежде переломить творческий застой. В Берлине его встретили хорошо, тот же Вишняк заключил договор на издание книги стихов «Темы и вариации» (она появится в конце декабря 1922 года). Но одновременно в эмигрантских литературных кругах сформировалось мнение, будто сила Пастернака — в его… непонятности. Поэта это бесило: «Я хочу, чтобы меня понимали зыряне (старое название народности коми, — Е.З.)», — оборвал он одного из поклонников.

    Любопытно, что почти о том же скажет и Цветаева в письме от 10 февраля 1923 года. Но — как скажет!

    «Пастернак, есть тайный шифр. Вы — сплошь шифрованы. Вы безнадежны для «публики». Вы — царская перекличка или полководческая. Вы переписка Пастернака с его Гением. <…> Если Вас будут любить, то из страха: одни, боясь «отстать», другие, зорчайшие, чуя. Но знать… Да и я Вас не знаю, никогда не осмелюсь, потому что и Пастернак часто сам не знает, Пастернак пишет буквы, а потом — в порыве ночного прозрения — на секунду осознаёт, чтобы утром опять забыть.

    А есть другой мир, — продолжает она, — где Ваша тайнопись — Детская пропись. Горние Вас читают шутя. Закиньте выше голову — выше! — Там Ваш «Политехнический зал»» (ЦП, 36).

    Как видим, для Цветаевой сложность пастернаковской поэзии — еще одно свидетельство его избранности высшим, духовным миром. И одновременно — какая блистательная отповедь стремлению Пастернака «быть понятным», о котором она, к слову, вряд ли знала. И уж точно не знала Марина Ивановна, что в это время уже вышла книга Райнера Мария Рильке «Дуинезские элегии», центральная тема которой — проблема взаимопонимания «этого» и «того» мира…

    При всей своей усидчивости и аккуратности, Борис Леонидович частенько запаздывал с ответами на письма. Мог неделями не писать даже родителям и сестрам, которых нежно любил. Оправдываясь перед Цветаевой за задержку, он прежде всего пытается объяснить ей свою «неспособность быть или только воображать себя человеком всегда и во всякое время» (ЦП, 17). Пастернак внушает корреспондентке, что живет только в периоды творческого подъема, а в остальное время предается «полному, отчаянному и решительному бездействию» (ЦП, 18), которое мешает даже писать письма и общаться с друзьями. Возможно, этим он хотел не только оправдаться, но и открыть Цветаевой свое истинное, отнюдь не идеальное лицо. Однако, обращаясь к «Световому ливню», он ни слова не говорит о несогласии с автором, отмечая только случаи «пониманья, подчас загадочного» (ЦП, 19) принципиально важных особенностей книги, например, «тайны» ее «революционности», показанной через буйство природных стихий.

    И все же главным потрясением стала для него не статья, а небольшое стихотворение, вписанное Цветаевой в книгу «Разлука»:

    Слова на сон

    Неподражаемо лжет жизнь:

    Сверх ожидания, сверх лжи…

    Но по дрожанию всех жил

    Можешь узнать: жизнь!

    Словно во ржи лежишь: звон, синь…

    (Что ж, что во лжи лежишь!) — жар, вал…

    Бормот — сквозь жимолость — ста жил…

    Радуйся же! — Звал!

    И не кори меня, друг, столь

    Заворожимы у нас, тел,

    Души — что вот уже: лбом в сон,

    Ибо — зачем пел?

    В белую книгу твоих тишизн,

    В дикую глину твоих «да» —

    Тихо склоняю облом лба:

    Ибо ладонь — жизнь.

    Колдовское по звукописи, темное, сплошь построенное на прихотливых ассоциациях, оно самим своим появлением свидетельствовало: Марина Цветаева вошла в мир пастернаковской лирики. Вошла легко и свободно, ничего не разрушая и не теряя собственного своеобразия. Разумеется, Пастернак это почувствовал:

    «У меня было ощущение (и оно не прошло), что во многом, вплоть до самого звучанья, „Слова на сон“ до крайности близки, — и намеренно — миру „Сестры“. Не смейтесь надо мной и простите, если это не так» (ЦП, 18–19),

    — тут же оговаривается он, словно боясь поверить в чудо духовного сближения. И не мудрено: такого глубокого взаимопонимания у Бориса Леонидовича, пожалуй, еще ни с кем не было… Он и не пытается скрыть, что стихотворение помогает ему поверить в свои силы: «„Слова“ — поддержка в минуты сомненья в себе, — на что я — мастер вне соревнованья» (ЦП, 19).

    Получив долгожданный ответ и убедившись в правильности своих догадок, Цветаева распахивает перед ним свой мир.

    «Мой дорогой Пастернак!

    Мой любимый вид общения — потусторонний: сон: видеть во сне, — так, без долгих вступлений, начинает она письмо. И продолжает:

    — А второе — переписка. Письмо, как некий вид потустороннего общения, менее совершенное, нежели сон, но законы те же.

    Ни то, ни другое — не по заказу: снится и пишется не когда нам хочется, а когда хочется: письму — быть написанным, сну — быть увиденным» (ЦП, 23–24).

    Так, легко и великодушно, Марина Ивановна оправдала задержку письма. Ниже, в связи с возможной встречей, она возвращается к теме общения:

    «Я не люблю встреч в жизни: сшибаются лбом. Две стены. Так не проникнешь. Встреча должна быть аркой: тогда встреча — над. — Закинутые лбы!» (ЦП, 25).

    Казалось бы, логика ясна. Испытавшая немало разочарований от слишком близкого общения с возлюбленными (среди которых, к слову, были и поэты), Цветаева приглашает Пастернака к духовному диалогу, в котором для ненавистного ей «быта» просто нет места. Но не так проста Марина Ивановна. Буквально в следующем абзаце письма эта логика разлетается вдребезги:

    «Но сейчас расстаются на слишком долго, поэтому хочу — ясно и трезво: на сколько приехали, когда едете. Не скрою, что рада была бы посидеть с Вами где-нибудь в Богом забытом (вспомянутом) захудалом кафе, в дождь. — Локоть и лоб» (ЦП, 25).

    Времена и впрямь были не самые благоприятные для откладывания встреч на будущее. Но даже по тому, что Цветаева тщательно прячется за реалии этого времени, чувствуется, как страстно жаждет она свидания, не «потустороннего», а самого что ни на есть земного.

    В этом противоречии — стержень цветаевской энергетики: с отрочества устремленная к «тому» свету, верящая снам и фантазиям больше, чем самым точным фактам, она не в силах была ограничиться только его дарами. Цветаеву переполняет жажда жизни, признания, взаимопонимания… Она непременно хочет иметь в руках вещественное доказательство расположения Пастернака и просит его подарить ей на Рождество Библию, «немецкую, непременно готическим шрифтом», прибавляя: «Буду возить ее с собой всю жизнь» (ЦП, 27).

    Ответ Бориса Леонидовича, снова запоздавший на пару месяцев, был явно «не про то». Большую его часть занимает восторженный анализ присланной ему Цветаевой поэмы «Царь Девица». А в конце — странная приписка:

    «Это письмо лежит у меня более месяца. <…> Вероятно, в заключенье мне хотелось, как говорится, вывернуть перед Вами свою душу, а это, по счастью, никогда не удается. <…> Тяжело мне, ах как тяжело. И ведь бо́льшая часть моей жизни прошла так, и кажется, — нет, зачем же так, лучше прямо сказать: — и вижу, так пройдет вся остальная» (ЦП, 29).

    Цветаева поймет эти строки как намек на сомнения в творческих силах, о которых Пастернак упоминал в предыдущем письме, и примется горячо убеждать его в обратном. Одно за другим она пишет два больших письма (второе посвящено впечатлениям от только что вышедшей и присланной ей книги «Темы и вариации»).

    «Пастернак!

    Вы первый поэт, которого я — за жизнь — вижу, — так начинается первое из них. — Вы первый поэт, в чей завтрашний день я верю, как в свой. Вы первый поэт, чьи стихи меньше его самого, хотя больше всех остальных“ (ЦП, 33). А дальше следует почти любовное признание: „Последний месяц этой осени я неустанно провела с Вами, не расставаясь, не с книгой. Я одно время часто ездила в Прагу, и вот, ожидание поезда на нашей крохотной сырой станции. Я приходила рано, в сумерки, до фонарей. Ходила взад и вперед по темной платформе — далеко! И было одно место — фонарный столб — без света, сюда я вызывала Вас. — «Пастернак!» И долгие беседы бок-о́-бок — бродячие. В два места я бы хотела с Вами: в Веймар, к Goethe, и на Кавказ (единственное место в России, где я мыслю Goethe!)» (ЦП, 35).

    Марина Ивановна предельно искренна, она дотошно фиксирует каждое изменение чувства. Вот ей кажется, что наваждение спало. («Рассказываю, потому что прошло». ) И тут же — обратное утверждение: «И всегда, всегда, всегда, Пастернак, на всех вокзалах моей жизни, у всех фонарных столбов моих судеб, вдоль всех асфальтов, под всеми „косыми ливнями“ — это будет: мой вызов, Ваш приход» (ЦП, 35). В черновике этих строк нет, зато после «все прошло» следует еще более красноречивое: «Нет, впрочем, лгу!» (ЦП, 31)…

    Итак, Цветаева-поэт продолжает уверенно творить свой миф о Пастернаке, поскольку на собственном опыте изучила силу парадоксальной реальности фантазий. Более того, стремится убедить его в том, что все, сказанное ею, — правда. И действительно, она с поразительной точностью угадывает основополагающие черты творческой личности Бориса Леонидовича. Например, такую: «…Ваша страсть к словам — только доказательство, насколько они для Вас средство. Страсть эта — отчаяние сказать» (ЦП, 39). Откуда ей знать, что над проблемой точного выражения своего понимания мира он бился с ранней юности и будет биться до последнего дня?.. Еще одна догадка:

    «А знаете, Пастернак, Вам нужно писать большую вещь. Это будет Ваша вторая жизнь, первая жизнь, единственная жизнь» (ЦП, 40).

    Чем не формула «Доктора Живаго», до начала работы над которым еще двадцать с лишним лет? Впрочем, есть и более близкие по времени доказательства цветаевской прозорливости. В начале 1923 года в Берлине Пастернак пытается продолжить повесть «Детство Люверс», а затем, до начала 30-х годов, напишет три поэмы, роман в стихах «Спекторский» и автобиографическую прозу «Охранная грамота».

    Для этой Цветаевой встреча с Пастернаком действительно — «сшибка лбами». Но есть еще и Цветаева-человек, прекрасно знающая, каким обманчивым может быть воображение. Ей нужно не только внимание бесплотной тени, но и понимание живого человека. Хочется, в конце концов, «просто рукопожатия» (ЦП, 37). А между тем, Марина Ивановна практически ничего не знает о Пастернаке. (В черновике гадает: «Сколько Вам лет? <…> 27?» (ЦП, 33). В день, когда писалось это письмо, Борису Леонидовичу исполнилось 33 года…) Она признается: «Я вообще сомневаюсь в Вашем существовании, не мыслится мне оно, слишком похоже на сон по той беззаветности (освежите первичность слова!), по той несомненности, по той слепоте, которая у меня к Вам» (ЦП, 37). Стремлением убедиться в реальности своего корреспондента объясняется и просьба о Библии, и еще одно странное желание:

    «„Так начинаются цыгане“ — посвятите эти стихи мне. (Мысленно.) Подарите. Чтобы я знала, что они мои. Чтобы никто не смел думать, что они его» (ЦП, 36).

    Такое можно попросить только от отчаянного одиночества…

    Однако Пастернак, сам начавший переписку с ошеломляющих признаний, явно откладывал объяснение до личной встречи. Правда, отозвался быстро, но — открыткой с осторожным увещеванием:

    «Хотя бы даже из одного любопытства только, не ждите от меня немедленного ответа на письма, потому что, будучи без сравненья ниже Вас и Ваших представлений, я не принадлежу сейчас, как мне бы того хотелось, — ни Вам, ни им» (ЦП, 43–44).

    Марину Ивановну такой ответ явно озадачил. В тетради появляются вопросы: «Любезность или нежелание огорчить? Робость <вариант: глухота> — или нежелание принять?» И несколькими строками ниже — чеканная формула: «Отношение к Вам я считаю срывом, — м.б. и ввысь. (Вряд ли.)» (ЦП, 44).

    Неизвестно, узнал ли об этих сомнениях Пастернак. Однако 6 марта он пишет ей письмо, главный смысл которого (для Цветаевой) был заключен в первых фразах:

    «Мы уезжаем 18 марта. В мае 1925 года я увижу Вас в Веймаре, даже и в том случае, если мы свидимся с Вами на днях» (ЦП, 44).

    Видимо, почти не надеясь на встречу в Берлине, в этом письме Борис Леонидович осторожно проясняет свое отношение и к самой Цветаевой, и к созданному ею мифу. Он утверждает, что цветаевские «догадки» свидетельствуют вовсе не о нем, «как, за всеми поправками, Вам все-таки угодно думать, — о, далеко нет, но о том родном и редкостном мире, которым Вы облюбованы, вероятно, не в пример больше моего и которого Вы коснулись родною рукой, родным, кровно знакомым движеньем» (ЦП, 45). Иначе говоря, он видит в портрете, созданном Цветаевой, близкий обоим идеал поэта. Отсюда естественно вытекает следующее за этими словами требование:

    «Темы „первый поэт за жизнь“, „Пастернак“ и пр. я навсегда хотел бы устранить из нашей переписки. <…> Будьте же милостивее впредь. Ведь читать это — больно» (ЦП, 45).

    А в конце письма так же осторожно Пастернак дает понять, насколько дорога стала ему Цветаева после последних «больших» писем. «Дорогая Марина Ивановна, — пишет он, — будемте действительно оба, всерьез и надолго, тем, чем мы за эти две недели стали, друг другу этого не называя» (ЦП, 45).

    Причину его сдержанности Цветаева скоро узнает. Само же письмо стало для нее одновременно признанием и приговором.

    «…Я не знала, нужно Вам или нет. Я просто опустила руки. (Пишу Вам в веселой предсмертной лихорадке.) Теперь знаю, но поздно» (ЦП, 49).

    В последней фразе — суть драмы: для поездки в Берлин требовалась виза, получить ее за оставшиеся дни Марина Ивановна не могла…

    Возможно, только после этого письма Цветаева поняла, как важна была для нее, заброшенной судьбой в чешское захолустье, эта встреча с нечаянно обретенным единомышленником. Теперь все ее помыслы обращены к обещанному свиданию в Веймаре.

    «А теперь о Веймаре. Пастернак, не шутите. Я буду жить этим все два года напролет. И если за эти годы умру (не умру!), это будет моей предпоследней мыслью. Вы не шутите только. <…> …ах, Пастернак, ведь ноги миллиарды верст пройдут, пока мы встретимся! (Простите за такой взрыв правды, пишу, как перед смертью)» (ЦП, 50).

    Видимо, задетая осторожным утверждением Пастернака о том, что ее «горячность» направлена «не по принадлежности», Цветаева пытается определить суть своего чувства к нему — и приходит к неожиданному признанию:

    «Я честна и ясна, сло́ва — клянусь! — для этого не знаю. (Перепробую все!) … Встреча с Вами была бы для меня некоторым освобождением от Вас же, законным, — Вам ясно? Выдохом! Я бы (от Вас же!) выдышалась в Вас. Вы только не сердитесь. Это не чрезмерные слова, это безмерные чувства: чувства, уже исключающие понятие меры!» (ЦП, 50).

    Марина Ивановна знала, о чем говорит. Впрочем, знала не только она, но и многие близкие ей люди. Пожалуй, наиболее точно алгоритм ее чувств описал Сергей Яковлевич Эфрон в письме Максимилиану Волошину, написанном в декабре 1923 года.

    «М <арина> — человек страстей. Гораздо в большей мере чем раньше — до моего отъезда (в армию, — Е.З.). Отдаваться с головой своему урагану для нее стало необходимостью, воздухом ее жизни. Кто является возбудителем этого урагана сейчас — неважно. Почти всегда (теперь так же как и раньше), вернее всегда все строится на самообмане. Человек выдумывается и ураган начался. Если ничтожество и ограниченность возбудителя урагана обнаруживаются скоро, М <арина> предается ураганному же отчаянию. Состояние, при к <отор> ом появление нового возбудителя облегчается. Что — не важно, важно как. Не сущность, не источник, а ритм, бешеный ритм. Сегодня отчаяние, завтра восторг, любовь, отдавание себя с головой, и через день снова отчаяние. И это все при зорком, холодном (пожалуй вольтеровски-циничном) уме. Вчерашние возбудители сегодня остроумно и зло высмеиваются (почти всегда справедливо). Все заносится в книгу. Все спокойно, математически отливается в формулу».

    Здесь верно все, кроме первой фразы. Причиной такого поведения была не столько «страстность», сколько сознательное подчинение всей жизни интересам Поэзии, творчества. (Недаром в конце появляется «книга»! ) В том же письме Пастернаку Марина Ивановна роняет многозначительное признание.

    «Мой Пастернак, я может быть вправду когда-нибудь сделаюсь большим поэтом — благодаря Вам! Ведь мне нужно сказать Вам безмерное: разворотить грудь! В беседе это делается путем молчаний. А у меня ведь — только перо!» (ЦП, 51).

    (В доказательство своих слов она приложила к письму 10 стихотворений, написанных в середине февраля.)

    Конечно же, эти слова относится не только к Пастернаку. Большинство лучших стихотворений Цветаевой — обращения к возлюбленным или детям. Да и насчет «когда-нибудь сделаться большим поэтом» Марина Ивановна явно лукавит. Однако источник вдохновения — несказа́нность чувства — назвала абсолютно точно. Как, впрочем, и потребность «выдышаться» в Пастернака — близкое знакомство с героями своих романов, как правило, действовало на Цветаеву отрезвляюще.

    На это письмо Борис Леонидович ответил почти мгновенно — 20 марта, накануне отъезда из Германии. Зная, что встречи не будет, он наконец-то решился раскрыть перед корреспонденткой всю сложность своего положения — сложность, невольно вызванную письмами Цветаевой:

    «Пройдет время, которое не будет принадлежать ни мне, ни Вам, пока станет ясно моей милой, терзающейся жене, что мои слова о себе и о Вас не лживы, не подложны и не ребячливо-простодушны. Пока она увидит, что та высокая и взаимно возвышающая дружба, о которой я говорил ей со всей горячностью, действительно горяча и действительно дружба, и ни в чем не встречаясь с этой жизнью, ее знает и ее любит издали, и ей зла не желает, и во всем с ней разминаясь и ничем ей не угрожая, разминовеньем этим ей никакой обиды не наносит» (ЦП, 62).

    Ситуация, в общем-то, банальна: молодая жена, к тому же, ждущая ребенка (об этом Пастернак тоже сообщает в письме), ревнует мужа к его корреспондентке. Ревнует, с бытовой точки зрения, вполне обоснованно — письма Цветаевой (и, видимо, не только они) дают к тому множество поводов. Вообще кажется странным, что Борис Леонидович не скрыл от жены хотя бы часть переписки. Однако для него, впервые и очень серьезно строящего семейную жизнь, самая невинная «ложь во спасение» была недопустима. Перед глазами был пример — образцовый брак родителей, основанный (по крайней мере, в восприятии детей) на безусловном доверии и взаимном уважении. Вот только в собственной семье наладить доверительные отношения не очень получалось…

    Пастернак искренне верит в то, что чувства, которые испытывают он и Цветаева, всецело относятся к духовной сфере, и ревность жены — не более чем недоразумение. Сразу после приведенных строк он пишет:

    «Это роковая незадача, что мы не встретились втроем… Я уверен, она полюбила бы Вас так же, как Ваши книги, в восхищеньи которыми мы с нею сходимся без тягостностей и недоразумений» (ЦП, 62–63).

    Он несколько раз называет Цветаеву сестрой, словно стремясь внушить ей свое понимание их отношений, а ближе к концу, признавшись, что пишет тайком от жены, прибавляет: «Этот один обман да простится всем нам троим, — он невольный, дальше поднимемся, другого никогда не будет» (ЦП, 64). Вот уж где бездна «ребячливости»…

    Впрочем, и сам Борис Леонидович, видимо, чувствовал, что выдает желаемое за действительное. Иначе зачем он «благодарит Бога», что не встретил ее летом семнадцатого года. «А то бы я только влюбился в Вас» (ЦП, 64). Значит, влюбленность — есть?..

    Пастернак просил Цветаеву не посылать ему писем, пока он не напишет из Москвы. В черновых тетрадях Марины Ивановны исследователи вычленили ряд фрагментов, написанных в ответ на это письмо, но были ли они отосланы адресату — неизвестно…

    С оглядкой в будущее (1924 — май 1925)

    Переписка прервалась на год. За это время в жизни обоих произошли серьезные события.

    Пастернак усиленно занимался обеспечением прожиточного минимума выросшей семьи — в сентябре 1923 года у него родился сын Евгений. Дело оказалось непростым, одно время (правда, несколько позже) пришлось заниматься даже сбором библиографии о Ленине. Вспоминая об этом, во «Вступлении» к роману «Спекторский» он иронично напишет:

    Я бедствовал. У нас родился сын.

    Ребячества пришлось на время бросить.

    Свой возраст взглядом смеривши косым,

    Я первую на нем заметил проседь.

    Но я не засиделся на мели.

    Нашелся друг отзывчивый и рьяный.

    Меня без отлагательств привлекли

    К подбору иностранной лениньяны.

    Цветаева же во второй половине 1923 года пережила, пожалуй, самое сильное из своих «сбывшихся» увлечений. Ее возлюбленным стал товарищ мужа по первым годам эмиграции Константин Родзевич. Чувство было взаимным. Может быть, впервые Марина Ивановна почувствовала себя счастливой — без забот, страхов и волнений за любимого. Родзевич даже предложил ей стать его женой, но… Но дальше произошло то, что происходило всегда (исключением был только Сергей Эфрон). Счастливый влюбленный не смог, как говорила в подобных случаях сама Цветаева, «вместить в себя» возлюбленную во всей ее сложности (проще говоря, соответствовать созданному ею образу), хотя бережно и целомудренно хранил память о ней всю свою долгую жизнь. Страдая сама и мучая Сергея Яковлевича (именно в этот период он написал процитированное выше письмо), Марина Ивановна металась между мужем и Родзевичем и в конце концов осталась в семье. Вскоре пережитое чувство «аукнулось» двумя шедеврами — «Поэмой Горы» и «Поэмой Конца».

    …Год молчания доказал обоим: их чувства — не мимолетны, их невозможно ни забыть, ни превозмочь.

    «Пастернак, полгода прошло, — нет, уже 8 месяцев! — я не сдвинулась с места, так пройдут и еще полгода, и еще год — если еще помните! — записывает Цветаева в рабочую тетрадь в январе 1924 года. — Срывалась и отрывалась — только для того, очевидно, чтобы больнее и явнее знать, что вне Вас мне ничего не найти и ничего не потерять. Вы, моя безнадежность, являетесь одновременно и всем моим будущим, т.е. надеждой. <…> Ни одна строка, написанная с тех пор, Вас не миновала, я пишу и дышу в Вас (как цель, место, куда пишешь). Я знаю, что когда мы встретимся, мы уже не расстанемся» (ЦП, 68). И чуть ниже — о Родзевиче, не называя имени: «Я так пыталась любить другого, всей волей любви, но тщетно, из другого я рвалась, оглядывалась на Вас, заглядывалась на Вас (как на поезд заглядываются, долженствующий появиться из тумана)» (ЦП, 69).

    О том же пишет и Пастернак весной 1924 года в ответ на несохранившееся письмо (или устную весть?) от Цветаевой. (Кстати, в нем он впервые называет ее просто по имени.)

    «Вы сердечный мой воздух, которым день и ночь дышу я, того не зная, с тем чтобы когда-нибудь и как-то (и кто скажет, как?) отправиться только и дышать им, как отправляются в горы или на море или зимой в деревню. <…> В том, как я люблю Вас, то́, что жена моей любви к Вам не любит, есть знак неслучайный и себе подчиняющий, — о, если бы Вы это поняли! Что он может значить? А Бог его знает. У него может быть только два значенья. Либо нам не суждено свидеться (ну скажем, меня вдруг завтра не станет, и тогда к чему было бы понапрасну их (семью, — Е.З.) огорчать или отчуждать). Либо же суждено нам, и в это я верю, встретиться вне всякой неправды, как бы непонятно и несбыточно это ни казалось» (ЦП, 70, 71).

    В том же письме он просит подругу присылать новые стихи. Пользуясь этим разрешением, она буквально в один присест переписывает целую тетрадь — 26 адресованных ему стихотворений, датированных мартом-октябрем 1923 года. Лучше всякого письма могли они поведать о том, что́ пережила и передумала Цветаева за это время.

    Все стихотворения расположены в хронологическом порядке, и потому похожи на своеобразный дневник. Открывает его цикл «Провода», написанный 17–20 марта, в те самые дни, когда Цветаева мысленно провожала Пастернака в Россию. Главной темой его, естественно, стала боль расставания:

    — Слышишь? Это последний срыв

    Глотки сорванной: про-о-стите…

    Это — снасти над морем нив,

    Атлантический путь тихий:

    Выше, выше — и сли-лись

    В Ариаднино: ве-ер-нись,

    Обернись! Даровых больниц

    Заунывное: не́ выйду!

    Это — про́водами стальных

    Проводо́в — голоса Аида

    Удаляющиеся… Даль

    Заклинающее: жа-аль…

    Но вскоре отчаяние уступает место упрямому стремлению дождаться, верностью и терпением «выстрадать» встречу. 25 марта она пишет:

    Не чернокнижница! В белой книге

    Далей денных — навострила взгляд!

    Где бы ты ни был — тебя настигну,

    Выстрадаю — и верну назад.

    Одновременно появляется центральная тема этой подборки, тема, выросшая из упорного желания Пастернака видеть в Цветаевой свою «сестру». И первый отклик на него — скорее упрек, нежели согласие: «Не надо Орфею сходить к Эвридике // И братьям тревожить сестер». 11 мая датировано короткое стихотворение «Сестра», ясно показывающее, насколько чувство лирической героини далеко от сестринского:

    Мимо ада и мимо рая:

    За тебя уже умирают.

    Вслед за братом, увы, в костер

    Разве принято? — Не сестер

    Это место, а страсти рдяной!

    Разве принято под курганом —

    С братом?..

    — «Был мой и есть! Пусть сгнил!»

    — Это местничество могил!!!

    Меньше чем через месяц Цветаева пишет знаменитый «Диалог Гамлета с совестью», насквозь пропитанный иронией относительно силы «братской» любви Гамлета к Офелии. Его ключевыми фразами становятся страстное восклицание Гамлета:

    — Но я ее любил,

    как сорок тысяч братьев

    Любить не могут! —

    и намеренно спокойный ответ совести:

    — Меньше

    все ж, чем один любовник.

    Еще через месяц, 12 июля, появляется стихотворение «Брат», продолжающее тему «Сестры»:

    Раскалена, как смоль:

    Дважды не вынести!

    Брат, но с какой-то столь

    Странною примесью

    Смуты…

    ……………………………

    Брат без других сестер:

    На́-прочь присвоенный!

    По гробовой костер —

    Брат, но с условием:

    Вместе и в ад и в рай!

    И вслед за ним — откровенно-страстный «Клинок»:

    Между нами — клинок двуострый

    Присягнувши — и в мыслях класть…

    Но бывают — страстные сестры!

    Но бывает — братская страсть!

    …………………………………….

    Двусторонний клинок, синим

    Ливший, красным пойдет… Меч

    Двусторонний — в себя вдвинем!

    Это будет — лучшее лечь!

    Чем тверже пытается Цветаева принять желание Пастернака, тем явственней проявляется в стихах сдерживаемая ею страсть. Но, пожалуй, лучше всего о непреодолимости этого чувства говорят последние стихотворения подборки, написанные в середине октября 1923 года — в самые счастливые дни романа с Родзевичем:

    Все ты один: во всех местах,

    Во всех мастях, на всех мостах.

    Так неживые дети мстят:

    Разбейся, льстят, развейся, льстят.

    …Такая власть над сбивчивым

    Числом — у лиры любящей,

    Что на тебя, небывший мой,

    Оглядываюсь — в будущее!

    «Брожу — не дом же плотничать…»

    Не понять послания, заключенного в этой подборке, Пастернак, разумеется, не мог. «Марина, золотой мой друг, изумительное, сверхъестественно родное предназначенье, утренняя дымящаяся моя душа, Марина, моя мученица, моя жалость, Марина» (ЦП, 93), — так начинает он письмо, написанное вскоре после получения стихотворений. Собственно, этим захлебывающимся возгласом сказано почти все. Кажется, перед нами — безоговорочная капитуляция под напором страстного признания. Борис Леонидович уже сам открыто говорит о любви, о мучительном ощущении оторванности от любимой, когда сжимается сердце от того, что все окружающие — «не она» (ЦП, 94). Он признается, что ненавидит письма, неспособные передать «утомительной долготы любованья» (ЦП, 94).

    Однако ближе к концу в письме появляется неожиданные для влюбленного рассуждения:

    «Любить Вас так, как надо, мне не дадут, и всех прежде, конечно, — Вы. О как я Вас люблю, Марина! Так вольно, так прирожденно, так обогащающе ясно. Так с руки это душе, ничего нет легче! … И все равно не изобразить прелести и утомительности труда, которым необходимо заработать Вас. Не как женщину, — не оскорбляйтесь, — это завоевывается именно маховым движеньем, слепо и невнимательно <…> О как меня на подлинник тянет. Как хочется жизни с Вами. И прежде всего той его (подлинника? — Е.З.) части, которая называется работой, ростом, вдохновеньем, познаньем» (ЦП, 95, 96).

    К кому обращено это чувство? К возлюбленной — или к соратнице, «сестре» по поэзии? Чего в нем больше — любовной страсти или творческого соперничества? Не забудем, что Борис Леонидович судит о Цветаевой по ее стихам и письмам…

    Пастернак на собственном опыте знал, какими личными драмами оплачивается творческий успех. В марте 1923 года он писал Марине Ивановне, касаясь своих отношений с женой:

    «…полюбив, <я> не дал этому чувству расти, а женился, чтобы не было опять стихов и катастроф, чтобы не быть смешным, чтобы быть человеком, — и… я узнал чувства делимые, множественные, бренные и фрагментарные, не выражающиеся в стихах и их не знающие, но как бы наблюдающие человека и его сердце и их безмолвно обвиняющие. Надо ли говорить Вам, что я далеко не тот, чтобы легкомысленно над этими призраками чувств, дающими жизнь на земле не призракам, но живым детям, насмеяться за то только, что они не поют и не хватают за сердце своим одиноким, неделимым и бесследным богоподобьем, а смотрят, всматриваются и размножаются деленьем» (ЦП, 63).

    И вот теперь Пастернак восхищается мужеством Цветаевой, которая, несмотря на семью, отваживается жить истинным, в его понимании, чувством и благодаря этому обогнала его в творчестве. «Какие удивительные стихи Вы пишете! Как больно, что сейчас Вы больше меня!» (ЦП, 95) — восклицает он. Впрочем, в его словах нет зависти. Как два года назад Цветаева, он пропагандирует ее поэзию в России, пытается опубликовать подборку стихов, о чем и сообщает в конце письма.

    А в это время Марину Ивановну почти полностью поглотили те самые «призраки чувств». Примирение с мужем обернулось нежданной беременностью. Она мечтает о сыне. О своих переживаниях Цветаева напишет Пастернаку летом и, возможно, осенью 1924 года. В набросках к осеннему письму (оригинал утрачен) жалуется, что друзья-мужчины не разделяют ее радости. Однако и теперь ее чувство к Пастернаку осталось неизменным. «Я назову его Борисом и этим втяну Вас в круг» (ЦП, 100), — пишет Цветаева о будущем сыне.

    Пастернак молчал (неизвестно, впрочем, получал ли он вообще эти письма, вычлененные исследователями из черновых тетрадей). В следующий раз Марина Ивановна напишет ему 14 февраля 1925 года, ровно через две недели после рождения сына. В этом письме Цветаева — прежняя порывистая фантазерка, видящая сокровенный смысл обыденных вещей. Она подробно рассказывает о родах, сообщает, что по желанию Сергея Яковлевича (подчеркивает: не по требованию) мальчика назвали Георгием. А в конце рассказа прибавляет:

    «Мой сын — Sonntagskind, будет понимать речь зверей и птиц и открывать клады. Я себе его заказала» (ЦП, 104).

    Так начинается творение нового мифа…

    Ожидание ребенка привязало Марину Ивановну к семье. Возможно, именно сейчас она начала понимать чувства, связывающие Пастернака с женой и сыном. В том же письме она отмечает:

    «Наши жизни похожи, я тоже люблю тех, с кем живу, но это — доля. Ты же — воля моя, та́, пушкинская, взамен счастья (я вовсе не думаю, что была бы с тобою счастлива!)» (ЦП, 105).

    И признается:

    «Я вся на Вы (даже с мужем, — Е.З.), а с Вами, с тобою это ты неудержимо рвется, мой большой брат.

    Ты мне насквозь родной, такой же страшно, жутко родной, как я сама, без всякого уюта, как горы» (ЦП, 105).

    Но тут же — отрезвляющее предчувствие невозможности совместной жизни:

    «Когда я думаю о жизни с Вами, Борис, я всегда спрашиваю себя: как бы это было?

    <…> Душу свою я сделала своим домом (maison roulante), но никогда дом — душой. Я в жизни своей отсутствую, меня нет дома. Душа в доме, душа — дома для меня немыслимость, именно не мыслю. Stranger here» (ЦП, 105).

    В следующем письме от 26 мая она подытожит:

    «Борис, а нам с тобой не жить. Не потому, что ты — не потому, что я (любим, жалеем, связаны), а потому что и ты и я из жизни — как из жил! Мы только (!) встретимся. Та самая секунда взрыва, когда еще горит фитиль и еще можно остановить и не останавливаешь.

    <…>

    А взрыв не значит поцелуй, взрыв — взгляд, то, что не длится. Я даже не знаю, буду ли я тебя целовать» (ЦП, 112).

    В конце февральского письма Цветаева назначает новую дату встречи — 1 мая 1926 года. И просит:

    «Борис, думай о мне и о нем (о сыне, — Е.З.), и благослови его издалека. И не ревнуй, потому что это не дитя услады» (ЦП, 107).

    И, как заклинание, из письма в письмо повторяет фразу: «Посвящаю его тебе как божеству» (ЦП, 107, см. также 100 и 111).

    Человеческие письма (июнь 1925 — март 1926)

    Неизвестно, какое из писем, посланных с оказией, дошло до адресата в начале июня 1925 года. Волнения Марины Ивановны по поводу того, как Борис Леонидович отнесется к ее сыну, оказались напрасными. Ему, и так предельно благожелательному к людям, в это время было уж точно не до ревности к новорожденному. (Кажется, ревность как чувство собственности вообще не была ему присуща.)

    В начале 20-х годов в России стремительно, буквально за несколько лет, растаял слой поклонников «высокого» искусства. Многие эмигрировали, а оставшимся, живущим на грани нищеты, из-за бытовых неурядиц и растущего политического давления было не до поэзии, погружающей в таинственные глубины мира и человеческого духа. (Сходные процессы, вызванные последствиями Первой мировой войны, развивались и в Европе.) Большинство молодежи восхищалось своими сверстниками, которые вслед за Маяковским воспевали новую власть, и хулиганскими выходками многочисленных «левых» групп.

    Пастернак остро чувствовал, что дышит воздухом, «в котором поэзии нет и который на нее не отзывается» (ЦП, 130). Еще в 1923 году он пишет поэму «Высокая болезнь», в которой оплакивает уход кровно близкой ему среды и даже высказывает готовность вместе с ней «сойти со сцены» истории. Трудно сказать, к чему привели бы поэта эти размышления, если бы не семья и особенно маленький сын. Он пытается как-то приспособиться к новому времени, понять его. В этой ситуации, осложненной хроническим непониманием с женой, ему особенно дорога дружба Цветаевой, которая оказалась едва ли не единственным человеком, разделявшим его взгляды на поэзию.

    Материальные затруднения, отсутствие постоянного заработка и связанная с этим невозможность спокойно творить доводила Пастернака до отчаяния. (Он не принадлежал к профессиональным стихотворцам, легко тиражирующим собственные достижения и превращающим в стихи любое мимолетное впечатление.) В один из таких моментов, в июле 1925 года, было написано ответное письмо.

    «Мне горько за своих, страшно себя и стыдно мысли, что в чем-то таком, что составляет существо живого человека, я глубоко бездарен и жалок. <…> Вот завтра я поеду к жене и сыну (на дачу, — Е.З.). Как я им в глаза взгляну? Бедная девочка. Плохая я опора» (ЦП, 114, 116).

    Там же он жалуется на литературных дельцов, которые говорят, что он делит «поэтическое первенство с Есениным» (ЦП, 114), но не удосуживаются своевременно платить гонорары. «О, с какой бы радостью я сам во всеуслышанье объявил о своей посредственности, только бы дали посредственно существовать и работать!» (ЦП, 115) — с горечью восклицает Пастернак.

    Цветаевская реакция была быстрой и меткой.

    «Борис,

    Первое человеческое письмо от тебя (остальные Geisterbriefe), и я польщена, одарена, возвеличена. Ты просто удостоил меня своего черновика» (ЦП, 119).

    Трудно сказать, чего в этих фразах больше — благодарности за доверие или искусно скрытой иронии. По крайней мере, дальше она откровенно, даже с долей эпатажа, описывает свою закабаленность бытом, по сравнению с которой проблемы Пастернака выглядят не самыми страшными:

    «8 лет (1917 г. — 1925 г.) киплю в быту, я тот козел, которого непрестанно заре- и недорезывают, я сама то варево, которое непрестанно (8 лет) кипит у меня на примусе. <…> Презираю себя за то, что по первому зову (1001 в день!) быта (NB быт — твоя задолженность другим) — срываюсь с тетрадки, и НИКОГДА — обратно. Во мне протестантский долг, перед которым моя католическая — нет! моя хлыстовская любовь (к тебе) — пустяк». Чуть ниже она добавляет: «…перечти Катерину Ивановну из „Преступления и наказания“, это я» (ЦП, 119).

    Но ее сочувствие тоже неподдельно и, как всегда, деятельно. В несохранившейся части письма она (!) предлагает Борису Леонидовичу помощь — гонорар за предполагающееся переиздание в Чехии его прозы (которое, вероятно, сама же пыталась организовать). Это предложение вызвало у Пастернака почти истерический протест:

    «Вам в тысячу раз трудней, и трудность Вашей жизни слышна истории, она современна, стесненье, в котором Вы живете, делает честь каждому, кто к нему прикоснется. А мои матерьяльные неурядицы — архаизм, дичь, блажь, мыльные пузыри, практическое несовершеннолетие. <…> Нет, ради Бога, Марина, пусть все будет по-прежнему, умоляю Вас, умоляю во имя пониманья дела, на которое я так всегда любовался. А по-прежнему это значит я Ваш должник, и моего долга ни обнять, ни простить, ни оплатить» (ЦП, 122).

    В том же письме, говоря о переменах в мировосприятии, он объясняет, почему долго не писал:

    «Нечего мне Вам в этом отношении показать, нечем поделиться, не о чем спросить и посоветоваться. Когда то сделаются такие вещи! Сколько надо работать! <…> Работать не терпится, без работы душе нашей конец, полное выбытье, беззубость, а работать не дает именно то время, которое с угрозою взывает к ней» (ЦП, 125).

    Так, снова и снова, Борис Леонидович подчеркивает, что основой его чувства к Цветаевой являются общие творческие интересы, и корит себя за сползание в письме на бытовые темы.

    Однако для Марины Ивановны «по-прежнему» быть, по-видимому, уже не могло. Она наконец-то начала понимать Пастернака-человека, и это узнавание неумолимо разрушало прежний образ «божества». С лета 1925 года тон ее писем меняется — становится проще, дружелюбнее, но одновременно более приземленным и критичным. Впрочем, насколько резко произошли эти перемены, мы, скорее всего, никогда не узнаем: до нас не дошли письма Цветаевой с октября 1925 по конец марта 1926 года, хотя, судя по сохранившимся ответам Пастернака, переписка была весьма оживленной.

    В том же июльском письме Цветаевой появился третий персонаж — Райнер Мария Рильке. Если не считать мимолетного упоминания Пастернаком в самом начале переписки, это — первый знак обоюдного интереса к нему, связанный с драматичным курьезом. Кто-то (кто именно — неизвестно, так как эта часть письма утрачена) сообщил Марине Ивановне о смерти поэта — и она поспешила передать новость своему корреспонденту.

    Прочитав об этом, Борис Леонидович, по собственному признанию, «попросту разревелся вовсю» (ЦП, 122). Еще бы — с юности Рильке был для него не просто кумиром, а воплощенной поэзией, человеком, «вновь и вновь, в который раз в истории, наперекор ее скольжению, восходящим к самому началу художественной стихии, к ее абсолютному роднику» (ЦП, 133). (Такое отношение к творчеству стало и его идеалом.)

    Пастернак мечтал о встрече с ним.

    «Вы часто спрашивали, что мы будем с Вами делать. Одно я знал твердо: поедем к Рильке» (ЦП, 123).

    Эта фраза вызвала у Цветаевой противоречивые чувства. В ответном письме, отправленном в конце сентября, она признается, что полюбила поэзию Рильке одновременно с пастернаковской — летом 1922 года, в Берлине (сохранился экземпляр сборника Рильке «Книга образов», с владельческой надписью Цветаевой 1 августа 1922 года). А затем следует страстная тирада, почти отповедь:

    «Ты думаешь — к Рильке можно вдвоем? И, вообще, можно — втроем? Нет, нет. Вдвоем можно к спящим. На кладбище. В уже безличное. Там, где еще лицо… Борис, ты бы разорвался от ревности, я бы разорвалась от ревности, а м.б. от непомерности такого втроем. Что же дальше? Умереть? <…> К Рильке за любовью — любить, тебе как мне.

    — К Рильке мы бы, конечно, поехали» (ЦП, 127).

    Парадоксальный вывод, завершающий тираду, на общем фоне выглядит уступкой, почти утешением — так обещают ребенку выполнить явно невыполнимую просьбу. В целом же позиция Марины Ивановны предельно ясна. Будучи принципиальной бессребреницей в быту (в голодной послереволюционной Москве она, мать двоих детей, делилась последней картошкой с немолодым и неустроенным Бальмонтом), в области личностных отношений Цветаева была неукротимой собственницей. Влюбленность (неважно — в человека или его произведения) всегда вызывала в ней стремление к полному и безраздельному обладанию возлюбленным, контролю над его духовным миром…

    Впрочем, к моменту получения письма Пастернак уже знал, что Рильке жив. 3 августа он запросил у живущей в Мюнхене сестры Жозефины подробности его кончины (ПРС, 265) и вскоре получил не только опровержение слуха, но и последний сборник поэта «Сонеты к Орфею». Возможно, поэтому он обратил внимание не на отповедь Цветаевой, а на согласие на поездку. Странно, что сама Марина Ивановна так долго оставалась в неведении относительно своей ошибки. Виновато ли в этом чешское захолустье, или она просто не стремилась (несмотря на запрос друга!) узнавать подробности, чтобы не разрушить свой миф о смерти Гения?…

    Между тем, этот слух активизировал в сознании Пастернака процессы, зародившиеся еще в 1923 году, когда писалась поэма «Высокая болезнь». Поэт давно задумывался о смысле головокружительных перемен, происходящих в стране и мире. Но до сих пор, не находя внятного объяснения «перемешанности времен», чувству «неизвестности и тревоги за свое детство, за свои собственные корни» (ЦП, 122), он «посвящал все эти ощущения Рильке, как можно посвятить кому-нибудь свою заботу или время» (ЦП, 123). Уход Рильке в этой ситуации значил одно: надеяться на решение проблемы кем-то другим больше не приходится. В августовском письме, размышляя о необходимости исторического осмысления жизни, Борис Леонидович напишет:

    «Мы рискуем быть отлученными от глубины, если, в каком-то отношении, не станем историографами. <…> Мне все больше и больше кажется, что то, чем история занимается вплотную — есть наш горизонт, без которого у нас все будет плоскостью или переводной картинкой» (ЦП, 124, 125).

    Сам Пастернак этот поворот в творчестве миновал. Еще зимой 1925 года был начат роман в стихах «Спекторский», героем которого стал прекраснодушный, придавленный катком революции интеллигент, а летом он засел за поэму «905 год». Однако Цветаева в ответном письме никак не откликнулась на эти рассуждения, хотя довольно подробно написала о предстоящем переезде в Париж и о том, что собирается послать Борису Леонидовичу посылку с одеждой для него и сына. Впрочем, это и неудивительно: ее, чистого лирика, история интересовала мало. (Характерно, что в статье «Поэты с историей и поэты без истории», опубликованной в 1934 году, она причислила Пастернака к кругу «поэтов без истории», «поэтов без развития»…)

    В начале 1926 года, узнав о гибели Сергея Есенина и задумав поэму о нем, Марина Ивановна впервые просит Пастернака о помощи. Ей нужны материалы о последних месяцах его жизни — и Пастернак с готовностью бросается на поиски, подключив к ним своих знакомых. А чуть раньше, в начале января, сообщив ей о самоубийстве, он подробно рассказывает о своей ссоре с Есениным и так объясняет смысл своего поступка:

    «И только раз, когда я вдруг из его же уст услышал все то обидное, что я сам наговаривал на себя в устраненье фальшивых видимостей из жизни, т.е. когда, точнее, я услышал свои же слова, ему сказанные когда-то, и лишившиеся, в его употребленьи, всей большой правды, их наполнявшей, я тут же на месте, за это и только за это, дал ему пощечину. Это было дано за плоскость и пустоту, сказавшиеся в той области, где естественно было ждать от большого человека глубины и задушевности» (ЦП, 130).

    Вряд ли эти слова вызваны только стремлением облегчить чувство «тягостности», связанное с погибшим. В контексте письма они звучат еще и мольбой о пощаде, обращенной к самой Цветаевой. Незадолго до этого Марина Ивановна прислала Пастернаку посвященную ему поэму-сказку «Молодец». Высоко оценивая присланное, он пишет:

    «Большая радость, большая честь, большая поддержка. Большое Горе: если Вы еще о посвященьи не пожалели, то пожалеете. Годы разведут нас в разные стороны, и я от Вас услышу свои же слова, серые, нехорошие, когда их тебе о себе самом возвращают, как открытье. Так будет, потому что — скользнуло предчувствие» (ЦП, 130).

    Тем не менее, в начале февраля он посылает ей первые главы «большой работы о 905 годе» (ЦП, 134). Его интересовало мнение Цветаевой «о стихах про вонючее мясо и пр.» (ЦП, 134) — речь идет о событиях, которые привели к восстанию на броненосце «Потемкин». Впрочем, тут же он оговаривается:

    «Но что бы Вы ни сказали, я это болото великой, но болезненно близкой и внеперспективной прозы изойду из конца в конец, осушу, кончусь в нем. Начинаю с 905-го, приду к современности» (ЦП, 134).

    Отзыв Марины Ивановны нам неизвестен. Однако в следующем письме от 23 февраля Борис Леонидович говорит о «взрыве, которого я так давно ждал и боялся» (ЦП, 137). В письме приведено лишь одно выражение Цветаевой — утверждение, якобы Пастернак ее «потерял» (ЦП, 137). (В передаче Бориса Леонидовича это звучит пошловато. Возможно, так оно и было — известно, что Марина Ивановна легко превращала любые отношения в подобие любовных…) В ответ он пространно рассуждает о своем ничтожестве по сравнению с ней, но при этом решительно отметает саму возможность «потери», поскольку владеет «навсегда и неотъемлемо образом, говорящим мне из Верст и Ваших юношеских книг» (ЦП, 137–138). Чуть ниже он повторяет свое понимание взаимоотношений с Цветаевой: «…Это не человеческий роман, а толчки и соприкосновенья двух знаний, очутившихся вдвоем силой… содрогающего родства» (ЦП, 138). Пастернак в который раз подчеркивает, что ценит в ней прежде всего «одно из начал таланта …, которое мне кажется всеобъемлющим и предельным. То, которое, выгоняя в высоту индивидуальность и тем неся ее прочь от человека, делает это во имя перспективы, для того чтобы озираться на него, стоящего позади в кругозоре, все более и более насыщающемся соками времени, смысла и жалости» (ЦП, 139).

    Стремясь добиться взаимопонимания с «большой образцовой душой, которая не может не быть большим умом, знающим все и любящим свое знанье» (ЦП, 137), Пастернак еще раз рассказывает Цветаевой о своем взгляде на историю и творческих замыслах.

    «Наше время не вспышка стихии, не скифская сказка, не точка приложения красной мифологии. Это глава истории русского общества, и прекрасная глава, непосредственно следующая за главами о декабристах, народовольцах и 905-м годе. <…> Кроме того, глава эта в мировой истории будет называться социализмом, безо всяких кавычек, и опять-таки, в этом значении звена более обширного ряда окажется богатой непредвосхитимым нравственным содержаньем, формировка которого, однако, прямо зависит от каждой отдельной попытки его предугадать. Вот по чем голодает, пока еще совсем у меня беззубый, глаз. <…> Это надо увидеть и показать» (ЦП, 139–140).

    На этот раз Борис Леонидович сам сделал ошибку, от которой предостерегал свою корреспондентку три года назад. «Вычитав» Цветаеву из ее книг, он хотел видеть в ней идеального соратника, проницательного и близкого по духу, строгого и справедливого, но в то же время все понимающего и готового помочь. Излишне доказывать, как далека была увлекающаяся, эгоцентричная Марина Ивановна от такого идеала. (Впрочем, он и сам чувствовал это, замечая: «Но о чем я пишу Вам! Вам ведь интересно совсем не это» (ЦП, 140).) Кажется, она не помнила своей фразы о потере (а была ли фраза?…) и даже не поняла, какую бурю чувств вызвала своим письмом. Как ни в чем не бывало, Цветаева продолжает писать ему «ты», делится своими новостями — в следующем письме Пастернак благодарит ее за подробный рассказ о творческом вечере (ЦП, 143). Правда, в конце письма делает многозначительную приписку, которую Борис Леонидович приводит в своем отклике: «Смеюсь на себя за все эти годы назад с тобой. Как смеюсь!» (ЦП, 144). Похоже, Марина Ивановна окончательно «разжаловала» Пастернака из возлюбленных в друзья-приятели — и довольно ясно намекала ему на это.

    Письмо вызвало очередной взрыв эмоций. Примерно половину ответа занимает страстная мольба, суть которой выражена в одной фразе: «…пиши мне на вы, умоляю тебя, нам не надо взрываться» (ЦП, 141). Какая борьба чувств в этом чередовании «вы» и «ты»! Чуть ниже Борис Леонидович овладевает собой и решительно переходит на «Вы».

    Впрочем, не меньше его взволновала процитированная выше фраза. Над чем (или над кем) смеется Цветаева? Над очередным крушением собственных фантазий — или над тем, кто оказался недостоин ее чувств? Для Пастернака второй вариант несомненен.

    «Вы вправду хотите напомнить мне, как много тогда было и как не осталось ничего? — в смятении вопрошает он и заклинает. — Не говорите этой фразы, даже и про себя, и только!! <…> …Я пуще судьбы боюсь этой Вашей фразы, п.ч. знаю вес Ваших слов и то, как вся Вы в них окунаетесь, и вот Вы действительно пойдете „смеяться на себя за все эти годы“, верная собственному слову, перестав слышать, что значит этот смех, и смеющаяся, и предмет насмешки. Умоляю Вас, пишите мне на „Вы“ и перестаньте смеяться» (ЦП, 144).

    Мнительному и не уверенному в себе, Борису Леонидовичу показалось, что Цветаева утратила веру в его творческую состоятельность. А ведь именно она, эта вера, поддерживала его уже несколько лет! Он не знал, что так Марина Ивановна прощается с каждым своим возлюбленным. (Вспомним еще раз фразу из письма С. Я. Эфрона Максимилиану Волошину: «Вчерашние возбудители <чувства, — Е.З.> сегодня остроумно и зло высмеиваются». ) И не сам ли Пастернак методично разрушал миф, сотворенный Цветаевой после знакомства с «Сестрой моей жизнью»?…

    Однако уже в следующем письме, написанном примерно через две недели, картина решительно меняется. Он снова — и уже окончательно — переходит на «ты». Ведь в ответе Марина Ивановна напомнила ему о том, что́ значит для нее это обращение: ее «ты» — «бунтовское», обычно ее зовут на «вы» (ЦП, 146). «Однако между твоим письмом и моей сегодняшней свободой нет связи», — уточняет Пастернак и рассказывает, как, беседуя с приехавшей в Москву из Петербурга Анной Ахматовой, окунулся в атмосферу родственной близости, захватившую всех троих: «…Болтая ногами, гимназистка обсуждала с гимназистом, что у них пройдено по географии, и разговор этот происходил в отсутствие тебя, сестры по парте, в… учебном заведении, усеянном звездами, к вечеру схватывающемся тонким черным ледком, от фонаря к фонарю» (ЦП, 145–146). После этого его «ты» «вырвалось и потекло, став, как первоначально — школьным, чистым, детским» (ЦП, 146). В этом же письме мелькает фраза, позволяющая предположить, что Пастернак видел одно из «парных» выступлений сестер Цветаевых 1913–14 годов, на которых они, взявшись за руки, в унисон читали Маринины стихи, или, по крайней мере, слышал о них.

    Возможно, эта атмосфера невинной детской дружбы стала для него защитой от мыслей о невольной измене жене, пусть только духовной. В том же письме он сообщает, что «хотел рассказать… о жене и ребенке, о перемене, произошедшей в эти годы со мной, и — в эти дни; о том, как ее не понимают; о том, как чиста моя совесть и как, захлебываясь тобою, я люблю и болею, когда она (жена, — Е.З.) не пьет рыбьего жира… Только тебе можно говорить правду, только по дороге к тебе она не попадает в соли и щелочи, разъедающие ее до лжи» (ЦП, 147). Видимо, было в ответе Цветаевой что-то, что вернуло Борису Леонидовичу веру в себя. Тем не менее, казалось, что ее чувство остывает, в то время как его только разгорается. Буквально через пару дней Пастернак получил очередную порцию «дров» в его топку — порцию, которая станет началом нового этапа этой истории.

    Несущие поэзию (март — май 1926)

    Ею стала цветаевская «Поэма Конца», машинописные копии которой уже ходили по Москве. В начале 20-х чисел марта одна из них, скверного качества, попала в руки Пастернака. Для Бориса Леонидовича, задавленного чрезмерной требовательностью к себе, непониманием окружающих и хроническими семейными неурядицами, само бытование поэмы в России без участия типографского станка было равносильно чудесному явлению Поэзии там, где он ее давно оплакал.

    25 марта он написал Марине Ивановне:

    «Я четвертый вечер сую в пальто кусок мглисто-слякотной, дымно-туманной ночной Праги, с мостом то вдали, то вдруг с тобой, перед самыми глазами, качу к кому-нибудь, подвернувшемуся в деловой очереди или в памяти, и прерывающимся голосом посвящаю их в ту бездну ранящей лирики, Микеланджеловской раскидистости и Толстовской глухоты, которая называется Поэмой Конца. Попала ко мне случайно, ремингтонированная, без знаков препинанья. <…> Сижу и читаю так, точно ты это видишь, люблю тебя и хочу, чтобы ты меня любила» (ЦП, 148, 149).

    Творчество Марины Цветаевой. Цветаева и другие писатели

    Марину Цветаеву часто ставят в параллель с Анной Ахматовой, сравнивая их судьбы и творчество. Несмотря на то, что они познакомились лично только за два месяца до смерти Цветаевой, они долгие годы они вели переписку. Проанализируем несколько стихотворений Цветаевой разных лет сквозь призму ее отношений с Ахматовой.

    📘 С поэзией Ахматовой юная Цветаева познакомилась, прочитав сборник «Вечер», когда ей было 20 лет. Она была поистине восхищена творчеством Ахматовой и, несмотря на то, что она сама уже выпускала свой второй сборник, заняла практически ученическую позицию по отношению к Ахматовой.

    👁 Цветаева не искала личной встречи с Ахматовой. По-видимому, она не имела такой внутренней потребности, потому что познакомиться с Ахматовой не составило бы труда: в Москве у них было много общих знакомых, обе бывали в Петербурге и посещали легендарное кафе «Подвал Бродячей собаки», ставший центром культурной жизни для поэтов и писателей Серебряного века. В 1915 году Цветаева посвящает Ахматовой такие строки:

    В утренний сонный час,

    — Кажется, четверть пятого, —

    Я полюбила Вас,

    Анна Ахматова.

    📝 Позже отношение Цветаевой к Ахматовой меняется: восторженным отзывам она предпочитает более спокойные, иногда в них даже сквозит легкая ирония и насмешка:

    Дни полночные твои,

    Век твой таборный…

    Все работнички твои

    Разом забраны.

    Это стихотворение написано Цветаевой в 1921 году. Важно подчеркнуть, что это произошло меньше, чем через четыре месяца после расстрела Николая Гумилева, мужа Ахматовой и главной любви в ее жизни. Ответ на него Цветаевой пришлось ждать почти 20 лет: в 1940 году Ахматова пишет стихотворение «Поздний ответ», в котором есть такие строчки:

    Невидимка, двойник, пересмешник.

    Что ты прячешься в черных кустах.

    То забьешься в дырявый скворечник,

    То мелькнешь на погибших крестах.

    🎉 Их единственная встреча произошла в июле 1941 года. По воспоминаниям Лидии Чуковской, знакомство было натянутым. Поэты смущались, были молчаливы, словно не могли найти тем для разговора. Ахматова читала Цветаевой куски «Поэмы без героя», Цветаевой не понравилось. Ей показалось, что это кокетливая и жеманная вещь. Современники вспоминают эту встречу так:

    — Анна Андреевна говорила мало, больше молчала. Цветаева говорила резко, нервозно, перескакивая с предмета на предмет.
    — Они, кажется, не понравились друг другу?
    — Нет, этого нельзя сказать. Это было такое… такое взаимное касание ножами души. Уюта в этом мало.

    Похоже, и Ахматова, и Цветаева остались разочарованы этой встречей, однако благодаря их общению до, мы имеем длительную переписку двух величайших женщин-поэтов 20 века.

    👉 Далее мы обсудим окутанные тайной отношения Цветаевой с Софьей Парнок.

    Джон Бэйли · На коне Пастернаке · LRB 8 февраля 1990

    Небезызвестный коллега-поэт однажды сказал о Пастернаке, что он похож на лошадь: «такой же большой неуклюжий профиль и большие глаза, которые как будто пристально смотрят, ничего не видя». Пастернак конский – Пастернак по-русски пастернак. Это очень мило. У какого другого великого поэта есть величие и животная близость лошади, и слова, которые бредут, как копыта, с такой деликатной точностью по веткам и траве? Девчонки, распевавшие на его похоронах стихотворение «Свеча», должно быть, тоже мечтали дать ему кусок сахара? Одна из лучших сценок в « Доктор Живаго » — это доктор, едущий домой через уральские леса, а его медлительный зверь извивается под ним, и «сухие залпы звуков вырываются из кишок лошади».Как показывают некоторые фотографии в великолепной книге Евгения Пастернака, его отец выглядит как дома в массивных подтяжках поверх рубашки без воротника, похожих на подпруги и круп.

    Наверное, лучшее знакомство с Пастернаком — это знакомство со стихами из Пингвиновой книги русских стихов , отобранной Дмитрием Оболенским и снабженной простым и дословным прозаическим переводом. Там читатель, не владеющий русским языком, может разобрать стихотворение «Зимняя ночь» и вдруг увидеть, как и почему оно обладает такой абсолютной властью и волшебством, как пролог пушкинских « Руслан и Людмила » в начале антологии. Свеча горела на палантине. Свеча горела : «Свеча горела на столе. Свеча сгорела». Откуда берется магия? Это одно из стихотворений Живаго, повествующее о двух влюбленных, обменивающихся «руками, ногами и судьбами» зимой во время Революции. Свеча горит, когда Живаго пишет свои стихи, эмблему и суть того, что живет и имеет значение. Лара предположительно в постели и спит.

    Скажем так, звучит банально, и в этом парадокс такого искусства, как искусство Пастернака, которое одновременно и тотально популярно, и тотально нарциссично.Пушкин или Моцарт легко воплощают одно и то же, но его эпоха, место и личность сделали эту легкость невозможной для Пастернака. Парадокс остается. Его искусство одновременно гениально просто и личностно знаменательно: одно неотделимо от другого. Он и сам должен был это знать, но его тщеславие было так же чисто, как и его эгоизм, и он действительно чувствовал, возвышенным образом, что он был драгоценным сосудом жизни, который мог сжечь тиранию и идеологию, спасти Россию и мир. Пушкин тоже был своего рода прецедентом, ибо хотя Пушкин и посмеялся бы над мыслью о том, что его поэзия спасает Россию и мир, или что-то еще, Блок не ошибся, говоря, что Пушкин был настоящим вдохновителем русской жизни, что его «одно светлое имя» было противопоставлено всей мрачной перекличке тиранов и палачей.

    Пастернак-Живаго стремился быть таким же, и, конечно, есть что-то подозрительное в том, что жизнь боготворит жизнь, превознося как себя против мира и дьявола и сталинских тараканьих усов. Шиллера бы озадачило представление о наивном, пытающемся казаться рефлексивным, о юродивом, провозглашающем саму жизнь новым «измом» под давлением бесчеловечных политических идеалов 20-го века. С этой точки зрения концепция жизни как своего рода героизма могла бы стать такой же устаревшей с точки зрения искусства, как титаническая деятельность этих двух ужасных героев века, как их видел бы Карлейль и как видел их Хайдеггер. – Гитлер и Сталин?

    Как и любой другой русский интеллигентный своего времени, молодой Пастернак видел в советском человеке логический продукт жизненной силы — «понятие советскости есть самая элементарная и очевидная из истин, обитающая как в невинных, так и в виновных».В каком-то смысле он никогда не менял своего мнения, хотя в результате гонений и стал видеть себя единственным в шаге, единственным истинным наследником революции. В конце своей жизни в «Новогоднем послании» своим западным читателям он сказал, что мы должны благодарить Россию и Революцию за новое понимание жизни. «Как бы ни была велика разница между нами, наша революция задала тон и вам: она наполнила нынешний век смыслом и содержанием… Это мы должны благодарить вас за этого нового человека, который присутствует даже в вашем древнем обществе, нас надо благодарить за то, что он живее, тоньше и одарённее своих напыщенных предков, ибо это дитя нового века родилось в родильном доме под названием Россия.В этом есть большая доля правды и справедливости, и Пастернак наверняка признал бы истину в сухом замечании Томаса Манна о том, что «в наше время судьба человека представляет свое значение в политическом плане». «Живая жизнь» Достоевского, должным образом становится политическим понятием. Но идеология жизни, как ее по необходимости и почти невольно развивал Пастернак, фатально заражена пошлостью. (Сам он возненавидел название, которое дал своему первому сборнику стихов, Двойник в облаках , и название его третьего сборника, Моя сестра, жизнь , цитата из одного из них, во всяком случае, хуже.) После этого я с облегчением узнал из живой и восхитительной биографии Питера Леви, что доктор Живаго (Доктор Живой) был именем, которое Пастернак видел на крышке московского люка, а Диккенс утверждал, что заметил Копперфильда и Чезлвита. на вывесках бедных лондонских магазинов. Независимо от ее статуса в войне идеологий, когда советские власти отказали Пастернаку в присуждении Нобелевской премии, критические мнения о реальных достоинствах книги всегда резко различались.Такой чуткий судья, как Стюарт Хэмпшир, находит гениальность любовных отношений Лары и Живаго, тогда как поэтесса Анна Ахматова, хотя и восхищалась Пастернаком как поэтом, не могла воспринимать его всерьез как глубокого мудреца и общественного деятеля, даже как любовником, и злонамеренно предположил, что эпизоды с Ларой были написаны Ольгой Ивинской, любовницей Пастернака, которая официально вдохновила их. Лара говорит, что они любили друг друга, «потому что так желало все вокруг, земля под ними, небо над головами, облака и деревья», — что могло бы быть написано Ольгой, Д.Г. Лоуренс в выходной день или самим Пастернаком. Он мог быть столь же увлеченным и романтичным в своем эгоизме по поводу героя, который часто неловко похож на «самого незабываемого персонажа, которого я когда-либо встречал», особенно когда его создатель спокойно заявляет, что друзья и помощники Живаго важны только потому, что им посчастливилось встретиться с ним. его и жизнь в его эпоху.

    Ближе всего к истине был русский писатель Синявский, когда назвал « Живаго » «слабым гениальным романом».Контраст, в некотором смысле, заключается между поэзией в нем — какой еще роман имеет в качестве героя поэта, который действительно мог бы написать стихотворение о свече «Зимняя ночь»? – и прозаическая эмоция, которая не соответствует иерофантической и доктринальной задаче. Но лошадь бредет, а видение времени и неудачи сострадательно и безжалостно. Гениальность Живаго рассыпается в водовороте советской жизни; Лара уходит по какому-то домашнему хозяйству и никогда не возвращается, исчезая в одном из бесчисленных лагерей. Ольга Ивинская родила сына Пастернака мертворожденным в одном из лагерей, хотя и вернулась.Книга настолько скомпрометирована ужасами времени и места, своего рода символом которых, по крайней мере на Западе, она стала, что невозможно отличить стоящие за ней факты от представленного в ней воображения жизни. Петр Леви и справедлив, и великодушен в заключении, что «несмотря на свои недостатки, каждый раз, когда я читаю его, он кажется мне все лучше и трагичнее». Поэзия должна быть по-своему совершенна, но роман, как видел Лоуренс, неспособен к абсолюту» и по-своему извлекает выгоду из своих ошибок и несовершенств.

    У Петра Леви поэтический взгляд на поэзию Пастернака, которую он удачно переводит и комментирует весело и остроумно. Он также не относится к этому предмету слишком серьезно, что является облегчением после агиографического подхода Ги де Маллака и других, достойных их новаторских исследований. Но «Литературная биография» Кристофера Барнса, первым из двух томов которой является этот солидный труд, безусловно, станет эталоном и незаменимым справочником для изучающих не только поэта, но и его возраст и литературную среду.Популярный на Западе образ Пастернака, святого русского поэта, игнорирует явную плотность родства, напряженность литературной жизни, которую он вел, ссорясь с сотней писателей и чиновников за места в периодических изданиях, за пайки и привилегированное жилье, интригуя против интриганов с Граб-стрит. , теперь вооруженный и отравленный государством и гораздо более опасный для жизни и репутации, чем что-либо, с чем приходилось бороться Попу или Драйдену.

    Все это Барнс излагает с точностью и всеведением.Его подход основан на фактах, его восприятие совершенно несентиментально: но его понимание проблем и эволюции юного Пастернака как поэта, студента-музыканта, очень эмоционального и изменчивого существа необычайно тонко и всесторонне. Клан с его разветвленными еврейскими и русскими связями был космополитичным: отец Пастернака был плодовитым и талантливым художником, а его мать была искусной концертной исполнительницей. Семья не была ортодоксальной, но поэт пошел дальше в молчаливом отказе от своей части еврейства и твердой идентификации с русскими обычаями и ритуалами.Он в какой-то степени изолировал себя от своей семьи — так, как не мог изолировать себя от кишащей назойливой московской литературной жизни и сплетен, хотя фигура доктора Живаго, не имеющего литературных связей и имеющего техническое и медицинское образование, , показывает, что в идеале он мог бы это сделать.

    Всю свою жизнь он питал страсть к «заурядности», тем более ироничную, учитывая его нынешний статус своего рода поэтической иконы. Это помогает объяснить его чувства к Шекспиру и поразительно субъективную силу его интерпретаций Шекспира, какими бы неточными и неполными они ни были.Барнс цитирует важный отрывок из эссе, в котором утверждается, что «гениальные люди» — самые обычные из всех. «Необыкновенна только посредственность, т. е. та категория людей, которая испокон веков состояла из так называемого «интересного человека». Он издревле чурался обыкновенных дел и паразитировал на гениальности… которую он всегда понимал как некую форму льстивой исключительности … Посредственности особенно повезло в наши дни, когда она ухватилась за романтизм, анархизм и ницшеанство.

    Эти навязчивые идеи помогают объяснить странность работ Пастернака и их популярность — всем нравится представление о гении как об обычном человеке — вместе с зачастую довольно смехотворными противоречиями. Нельзя себе представить, чтобы Мандельштама так огородили или огородили, а между тем Мандельштам не только такой же великий поэт, как Пастернак, но постигла участь более образцовая и страшная. Отношения между ними никогда не были хорошими: Мандельштам, казалось бы, несколько сухо и профессионально относился к позе Пастернака, а последний бурно восхвалял своего сверстника и коллегу, хотя, по словам Ахматовой, на самом деле никогда его не читал.Как бы язвительны ни были поэты в отношении других поэтов и часто ненадежны, Ахматова подчеркивала, что Пастернак, по крайней мере в зрелом возрасте, никогда не читал стихов, кроме своих собственных, и это, безусловно, соответствует образу Живаго.

    Но именно другой образ Пастернака, политический выживший и профессиональный литератор, был наиболее тесно связан с Мандельштамом во время ареста последнего за написание памфлета на Сталина. «Вы мне этого не говорили, и я этого не слышал», — якобы сказал Пастернак, когда Мандельштам встретил его на улице и сказал ему эпиграмму: но когда он услышал, что произошло, он напрягся всеми возможными способами. чтобы спасти своего коллегу, связавшись с такими могущественными друзьями, как Бухарин, который сам вскоре погиб в репрессиях.Вероятно, в результате этого заступничества Сталин позвонил Пастернаку, и произошел знаменитый разговор, рассказанный поэтом по-разному, над которым он мучился до конца жизни. Диктатора, кажется, позабавила эпиграмма, которую Мандельштам в своей донкихотской манере рассказал ряду неблагонадежных знакомых, а также, кажется, искренне поинтересовался статусом ее автора: был ли он большим, важным поэтом? ? По замечанию Леви, он исследовал мир поэтов, встряхивая его сапогом, как школьник тревожит муравьиное гнездо.По-видимому, произошло следующее: Пастернак, естественно ошеломленный этим обстоятельством, отчаянно пытался высказать свое собственное мнение о поэзии и русской истории, пока его резко не прервали. Сталин хотел прямого ответа на прямой вопрос, и Пастернак так и не простил себе, что не дал его. Более ловкий и в некотором смысле более беспринципный человек ответил бы тотчас же: да, он действительно очень важен, и на том бы и остановился: но в своей Живаго-личности Пастернак был слишком обособленным, слишком «облачным», как якобы толерантно назвал его Сталин – отреагировал оперативно.В любом случае, как поясняет Надежда Мандельштам в « Надежда против Надежды », это, вероятно, не имело бы никакого значения, ибо другой, гораздо более зловещий интерес Сталина заключался в том, чтобы выяснить, как далеко зашла эпиграмма, и запечатать ее источник.

    Если Пастернак был одержим ощущением себя великим, но «обыкновенным» гением, то Мандельштам, подобно Ахматовой и Цветаевой, гораздо более уверенно ощущал себя неординарным поэтом. Как и две женщины, он видел в действиях режима грубую угрозу личности и чести, естественным выражением которых была поэзия.Он знал, что это убийца, тогда как Пастернак, особенно в зрелом возрасте, пытался отождествить себя с этим как с великим улучшением жизни и сделать так, чтобы его произведения воплощали его, как Шекспир воплощал существо своего времени. Роман в стихах Спекторский и его квазиэпические поэмы Лейтенант Шмидт и 1905 обладают многими хорошими качествами его переводов: то есть в них достигается широкая, но и дотошная безличность высказывания, как будто поэт, как его отец, художник, с профессиональным мастерством и бравурностью заполнял полотна, отождествляя себя с большими революционными темами и событиями, городской перспективой и общественными эмоциями.Эти длинные поэмы мало известны на Западе, и очень полезно иметь версию 1905 Ричарда Чаппелла в мягкой обложке, с переводом в том же ритме, противоположном русскому. Не менее ценным является перевод Майклом Харари на русский и английский языки стихов, написанных между 1955 и 1959 годами, опубликованный в той же мягкой обложке, что и перевод Мани Харари «Очерка Пастернака в автобиографии ».

    Как отмечает Крейг Рейн в остроумном и проницательном Предисловии, это Эссе претерпело значительное созревание и метаморфозы и первоначально задумывалось как введение, в 1956 году или около того, к полному изданию стихов Пастернака.Но в ноябре 1957 года Il Dottore Zivago были опубликованы Фельтринелли в Италии, и с тех пор эссе приобрело «опасный характер». Есть у него и «мутный двойник» — мемуары «Безопасное поведение », которые поэт начал в конце двадцатых годов и разделы которых появились в советских журналах. Как замечает Рейн, между ними есть существенная разница, поскольку в «Очерке » Пастернак не только щедро демонстрирует свой старый юношеский дар острой поэтической фразы (повторяющиеся прощания Скрябина были «похожи на запонку на воротничке, которая отказывается соскальзывать в скудную позу»). шпилька»), но приобрел столь же острое ощущение авторской нелепости, действительной или потенциальной.В детстве, как пишет поэт, у него были фантазии о возвращении более приятной, девичьей и очаровательной прежней личности, «затянув пояс так туго, что я чуть не потерял сознание». Рейн проницательно отмечает разницу между Пастернаком в ранних мемуарах, «слишком увлеченным смакованием аромата собственной уникальности, своей чувствительности, своей страсти», и более поздней версией, которая гораздо лучше осознает «человеческую солидарность в глупости». , потому что мы все знаем этот элемент фантазии, затягивающий пояса, из нашего собственного детства.« исповеди » Руссо сочетают в себе те же претензии на уникальность с утверждением человеческой солидарности в том, что Рейн описывает как «привлекательно дискредитирующее». Пастернак-старший действительно называл Охранное поведение «испорченным жеманным поведением, преследующим грехом тех дней» и паническим чувством неполноценности. Талант Маяковского, кажется, угнетал Пастернака даже тогда, когда он был в отношениях любви-ненависти с юным любимцем советского истеблишмента, и ему приходилось бежать от него, так как он, возможно, позже почувствовал потребность отрезать себя от Мандельштама. .

    Но стихи гораздо замечательнее прозы. Помимо волшебных стихотворений Живаго, которые могут звучать как невероятная помесь вдохновенного символиста девяностых и ветхозаветного пророка, великая сила Пастернака в его динамично тонком слиянии слов и предметов, отмеченном много лет назад эмигрантским ученым-знатоком Князь Мирский, вернувшийся в Россию и ставший одной из жертв Сталина. Более поздняя проза Набокова пытается добиться чего-то подобного, но ни проза, ни английский язык не могут сделать этого естественно, хотя собственные стихи Крейга Рейна — особенно его превосходное либретто на русскую тему — иногда достигают того же эффекта.Полный «грязно-лиловых» февральских берез или «полуголой рождественской елки, готовящейся, как хозяйка усадьбы, раздуть свои колоколообразные юбки», русский язык Пастернака никогда не звучит притворно, как неизбежно делает английский, когда его толкают в изобретательные случайности значения и звукоподражания. Это потому, что она сохраняет в каждой сложности ту музыкальную памятность, которая свойственна всей великой русской поэзии: ее шутовские наслаждения остаются в памяти так же прочно, как несравненно простые пушкинские.

    Его пророческие стихи — поэма Пушкина «Пророк» звучит через Пастернака, как через Блока, — легче переводятся.Но, как отмечает Рейн, признаком неподатливости его стиля является то, что он может звучать лучше на несовершенном и слегка эксцентричном английском языке, как, например, в английских версиях, подготовленных сестрой Пастернака, которые Симус Хини считает более аутентичными, чем профессиональная работа. Рейн и его жена Энн Пастернак-Слейтер сами сделали выдающиеся переводы для исследования Евгения Пастернака « Трагические годы ». Книга имеет то особое преимущество, что исходит непосредственно из семьи, а портрет отца Евгения Пастернака одновременно и нежен, и убедителен.Его дед, художник Леонид Пастернак, тоже был бы доволен.

    Попытки Майкла Харари написать некоторые из самых сложных стихотворений достигают своего рода прорыва. Если при переводе теряется поэзия, то мы теряем еще больше, как заметил Д.Дж. Энрайт указал, если это не переведено. Но Рейн прав в том, что «краткие списки» Пастернака по звучанию и ассоциациям не могут выжить в английском языке. В чудесном стихотворении «В больнице», описывающем один из его и Живаго сердечных приступов, больной в машине скорой помощи видит смутное пятно милиция, улица, лицо – милиционеры, улицы, лица – и позже в госпитале палатам, polam, khalatam — палаты, полы, белые комбинезоны — все это по-английски звучит инертно и довольно очевидно.Сравните настоящую поэму на английском языке на ту же тему, «Скорая помощь» Ларкина, где больной, «недостижимый, в комнате / Дороги, которые нужно отпустить», проносится мимо «запахов различных обедов», и где тихий Ужас бизнеса выражается в информации о том, что у автомобиля «руки на табличке» и что «все улицы во времени пройдены». Часть его истории, опубликованная в «Ридерз Дайджест», сторона, несколько использованная в довольно интересном расследовании Ги де Маллака несколько лет назад.Ни Питер Леви, ни Кристофер Барнс не виновны в такой эксплуатации, и мемуары сына поэта имеют свой особый и авторитетный интерес. И все же надо признать, что личность и деятельность Пастернака, по сравнению, например, с Мандельштамом, слишком легко поддаются той агиографической рекламе, которая слишком годится для Гёте, но никак не для Шекспира. Пастернак переводил и то, и другое, и Шекспир был его идеалом, но Гёте был, так сказать, тем, чем он кончил.Этот парадокс позабавил бы его, но, вероятно, и огорчил бы его, ибо он вовсе не хотел, чтобы доктор Живаго был похож на Вильгельма Мейстера. Марина Цветаева, с которой он когда-то вел горячо напряженную переписку, основанную на обоюдном преклонении перед Рильке, была достаточно приземленной, чтобы слегка забавляться таким высоким духовным устремлением, неподходящим, как она, возможно, чувствовала, поэту, чья походка и гений были по существу лошадиными. Делая это сравнение, она добавила, что Пастернак похож на араба, а также на арабского скакуна.Это настоящий комплимент, и он подходит ему гораздо больше, чем слишком одухотворенные портретные фотографии, обязательные на суперобложках издателей. Все кони — лошади, но не наоборот.

    Пастернак биография хронологическая таблица кратко. Основные даты жизни и творчества бориса пастернака. Жизнь Б. Л. Пастернака в датах и ​​фактах

    1890, 29 января (10 февраля). В семье выдающегося художника, близкого к передвижникам, будущего академика живописи и промосковского профессора Московского училища живописи, ваяния и зодчества Леонида Осиповича Пастернака и пианиста, ученика А.Рубинштейн, Розалия Исидоровна Кауфман, рождается старший сын Борис.

    1894, ноябрь Лев Толстой присутствует на домашнем концерте Пастернака; позже Борис Леонидович будет вспоминать эту ночь как. о переломном моменте своего детства, когда музыка впервые вошла в его внутренний мир и пробудила сознание.

    1901 Столкнувшись с унизительными препятствиями «процентной ставки» для студентов-евреев, Пастернак поступает в 5-ю Московскую гимназию.

    1903 Запуск композитора; занятия по музыкальной композиции под руководством Ю.Д. Энгель и Р. М. Глиер.

    Согласовано Скрябиным А.Н.

    1908 Пастернак, трагически порвав с музыкой, поступает на юридический факультет Московского университета; в 1909 г. по совету Скрябина переведен на историческое, философское отделение которого окончил в 1913 г.

    1912 год, весенне-летнее европейское плавание (Германия, путешествие в Италию через Швейцарию), главным пунктом которого является университет немецкого города Марбург. Здесь Пастернак проводит летний семестр, посещая семинар Германа Когена, главы марбургской философской школы неокантианства; окончательный доклад Пастернака был одобрен Когеном, и молодой русский философ был приглашен для продолжения работы в Германию.Внезапно разгоревшаяся любовная драма подталкивает Пастернака к давно назревшему разрыву (резкость и необратимость которого он позже несколько преувеличит) со второй творческой страстью — философией. Поэтические занятия, которыми он увлекся незадолго до Марбурга, становятся его последним призванием.

    1913 г. Вместе с С. Бобровым, Н. Асеевым и другими поэтами входит в одну из футуристических групп — «Центрифуга». Первая публикация в сборнике «Лирика».

    1914 Опубликована первая книга стихов «Двойник в облаках».Знакомство и увлеченное общение с В. Маяковским.

    1917 Издание второго сборника стихов «Над барьерами» — с цензурными исключениями.

    Зима Очередная поездка на Урал и Прикамье, работа на заводах Ушакова.

    Летние страсти по Елене Виноград, отраженные в стихах третьей — пожалуй, лучшей — книги Пастернака «Сестра моя — жизнь» (из-за печатного кризиса она вышла только в 1922 году).

    1922 Начало поэтической славы; поездка к родителям в Берлин с первой женой Евгенией Владимировной и их маленьким сыном; мучительный выбор между эмиграцией и возвращением.

    1923 Возврат; попытка сблизиться с Левым фронтом искусства и его журналом «Леф»; относительно быстрое расхождение, вызванное косностью литературных и идейных установок лефовцев.

    1924 Начало работы над циклом историко-революционных стихов.

    1926 Смерть австрийского поэта Райнера Марии Рильке, которого Пастернак считал своим учителем литературы; незадолго до этого был тройной «роман в письмах» Рильке, Пастернака и Цветаевой, жившей в эмиграции.

    1929 Издание поэтической подборки «Над барьерами», для которой Пастернак существенно переработал многие старые стихотворения. Начало нового периода творчества Пастернака; возврат от поэтического эпоса к лирической стихии. Начало работы над автобиографической повестью «Охранное письмо».

    1930 Самоубийство Маяковского, трагически пережитое Пастернаком. Во время совместного летнего отдыха в селе Ирпень под Киевом возникает чувство к Зинаиде Николаевне Нейгауз, жене близкого друга Пастернака, выдающейся пианистки.

    1931 Новая поездка на Урал в составе писательского коллектива, организованная журналом «Новый мир» и газетой «Известия», заставила Пастернака усомниться в его совместимости с советской литературной действительностью. Брак с 3. Н. Нейгаузом.

    1932 Издание книги «Второе рождение», воспринятое как поворот Пастернака к новому, менее метафоричному и более простому стилю. После постановления ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций», ликвидировавшего Российскую ассоциацию пролетарских писателей (РАПП), руководители которой, в числе прочих, преследовали Пастернака, поэт не произносил ожидаемые от него слова в поддержку указа.Очередная поездка на Урал — с новой семьей; цель поездки — работа. Роман. Потрясен увиденным — голодом, нищетой, бедствиями большинства и роскошью партийной верхушки.

    1933 Пастернак, долгое время игнорировавший жизнь писателей, стремительно включился в работу Оргкомитета по подготовке Первого съезда советских писателей.

    1934 Поездка в Грузию в составе делегации Оргкомитета; дружба с грузинскими писателями, активная деятельность переводчика грузинской поэзии; начало непродолжительного сближения с «социалистической реальностью», надежды на ее либерализацию по «грузинскому варианту».Сотрудничество с газетой «Известия» после назначения ее главным редактором Н. И. Бухарина. первый арест О. Э. Мандельштама; заступничество Пастернака через Бухарина; Связанный с этим телефонный звонок Сталина Пастернаку. Открытие I съезда советских писателей; Доклад Н. И. Бухарина о поэзии дал Пастернаку чрезвычайно высокую оценку.

    1935 г. Начало тяжелого душевного и поэтического кризиса Пастернака, во многом вызванного двойственностью его положения — То ли «попутчика», То ли «официального поэта»; поездка в июне на Международный конгресс по культуре в Париж — фактически по прямому указанию Сталина.Встреча с . По прибытии — резкое обострение кризиса, перерастание его в тяжелый невроз.

    5 декабря «Правда» опубликовала афоризм Сталина: «Маяковский был и остается лучшим, талантливым поэтом нашей эпохи», который Пастернак воспринимает как публичный отказ властей от навязывания ему этой роли.

    1936 Последние надежды на либерализацию коммунистического режима, связанные с публикацией проекта новой Конституции, и окончательное разочарование в них.Пастернак получает зимнюю дачу в Переделкино, где отныне и пройдет основная часть его жизни. Работа над романом о первой русской революции и Первой мировой войне (который остался незаконченным), где должны были вновь появиться герои «Любителей детства»; здесь впервые появляются образы будущих героев «Доктора Живаго» (Дудоров, Громеко).

    1937 г. Отказ подписать «гневное одобрение» писателя на расстрел советских военачальников Тухачевского, Якира и других; в ожидании ареста.

    1941 Семья эвакуирована в г. Чистополь на Каме.

    1944 г. Издание сборника стихов «На ранних поездах», состоящего из стихов, написанных в конце 1930-х — начале 1940-х годов; начало выхода из многолетнего творческого кризиса. Поездка (в составе писательского коллектива) в действующую армию.

    1945 Начало работы над романом, получившим впоследствии название «Доктор Живаго».

    Вторая половина Все более напряженная переводческая деятельность; продолжение начатой ​​еще до войны работы над переводами Шекспира в 1940-х годах; перевод в 1948-1949 гг. первой, а к 1953 г. и второй части гетевского «Фауста»; все более слабеют связи с современной советской литературой (последний прижизненный сборник Пастернака был брошен под нож в 1948 году).1946 Первое обсуждение кандидатуры Пастернака Нобелевским комитетом; до 1950 года номинация будет проходить ежегодно; снова — в 1957 году, за год до скандала с «Доктором Живаго».

    1948 Журнал «Знамя» публикует цикл стихов Пастернака, входящих в «стихи из романа».

    1950 Роман с Ольгой Всеволодовной Ивинской — последняя большая любовь поэта.

    1956 год, Август Пастернак передает рукопись «Доктора Живаго» итальянскому радиожурналисту Серджио д’Анжело.

    1957 Роман опубликован на итальянском языке Дж. Фельтринелли. Тщетные попытки «погасить» недовольство советской власти публикацией в СССР «подцензурной» версии «Доктора Живаго».

    1958 Пастернак удостоен Нобелевской премии по литературе. травля со стороны властей, прессы и общественности советских писателей; отказ покинуть страну.

    Нужно скачать эссе? Нажми и сохрани — «Краткая хроника жизни и творчества Б.Л.Пастернака.А готовая композиция появилась в закладках.

    1890 , 29 января (10 февраля) — родился в Москве в творческой семье. Отец — художник, академик Петербургской Академии художеств Леонид Осипович Пастернак и мать — пианистка Розалия Исидоровна Пастернак (урожденная Кауфман, 1868—1939), переехали в Москву из Одессы в 1889 году, за год до его рождения.

    1901 — поступил во 2-й класс 5-й Московской гимназии (ныне Московская школа № 91).

    1905–1906 гг. — Семья Пастернаков живет в Берлине (с декабря по август).

    1908 , май — окончил с отличием 5-ю Московскую гимназию.
    Поступил на юридический факультет Московского университета.

    1909 , весна-лето — первые поэтические и прозаические опыты.
    Переведен на философское отделение историко-филологического факультета.

    1911 , первое полугодие — знакомство с Сергеем Бобровым в литературном кружке «Сердарда».
    апрель — семья переезжает на Волхонку, 9, где с перерывами жил Пастернак до 1938 года.

    1912 , 21 апреля — 25 августа — поездка в Марбург.
    Осень — преобразование «Сердарды» в литературную группу «Лирика».

    1913 , 10 февраля — доклад Пастернака «Символизм и бессмертие» в кружке по изучению эстетики при издательстве «Мусагет».
    Конец апреля — дебют в печати: издание антологии «Лирика» с первым изданием пяти стихотворений Бориса Пастернака.
    Декабрь — Книга «Двойник в облаках».

    1915 , май — выход сборника «Весенний контракт муз», где Пастернак впервые был издан вместе с Маяковским.
    24 октября — поездка в Петроград. Знакомство с семьей Брик.

    1916 , осень — работа над переводом трагедии Суинберна «Шатлард». Пастернак служит воспитателем в семье директора химического завода Карпова в Тихих Горах на Каме.
    декабрь — коллекция «Выше барьеров».

    1917 , февраль — Пастернак возвращается в Москву.
    Лето — написана большая часть стихов будущей книги «Моя сестра жизнь».

    1918 , январь — встреча с Ларисой Рейснер.
    февраля — первая встреча с Мариной Цветаевой на вечере у М. Цейтлина (Амари).
    март — свадьба Елены Виноград. Цикл «Перерыв».
    Осень — начало работы над романом «Три имени», первая часть которого станет повестью «Любители детства», а концовка будет разрушена.Программная статья «Некоторые положения» (опубл. 1922 г.).

    1919 , весна-осень — работа над книгой стихов «Темы и вариации» и сборником статей «Quinta essentia».

    1921 августа — Знакомство с Евгенией Лурье, будущей женой Пастернака.
    16 сентября — Родители Пастернака навсегда покидают Россию и поселяются в Берлине.
    27 декабря — Пастернак видит Ленина, прошедшего на IX съезд Советов по гостевому билету.

    1922 , начало января — встреча Осипа Мандельштама с женой.
    24 января — Пастернак и Евгения Лурье регистрируют брак.
    апрель — «Сестра моя жизнь» выходит в издательстве «Гржебин».
    14 июня — начало переписки с Мариной Цветаевой.
    17 августа — отъезд Пастернака с женой в Берлин из Петрограда.

    1923 , январь — издание книги «Темы и вариации» в «Петрополисе» (Берлин).
    февраля — краткий визит в Марбург с женой.
    21 марта — Пастернак в последний раз видит родителей перед возвращением в Россию.
    23 сентября — рождение сына Евгения.
    сентябрь – ноябрь – первое издание поэмы «Высокая болезнь».
    17 декабря — Пастернак читает первое издание стихотворения «Валерий Брюсов» на праздновании Брюсова по случаю его 50-летия.


    1924 , февраль — работа над повестью «Воздушные трассы».
    ноября — с помощью историка и журналиста Якова Черняка Пастернак устраивается на работу в Институт Ленина при ЦК ВКП(б) и три месяца работает над составлением «иностранного Ленина».

    1925 , март — начало работы над романом в стихах «Спекторский».
    Осень — первые главы поэмы «Девятьсот пятый год».

    1926 , февраль — декабрь — работа над поэмой «Поручик Шмидт».

    1927 , май — окончательный разрыв с ЛЕФом.
    август — публикация «Поручика Шмидта» в «Новом мире» с акростихом-посвящением Цветаевой.

    1928 , июль — издание книг «1955» и «Лейтенант Шмидт».
    Лето — это переработка ранних стихов и «Высокой болезни».
    Осень — продолжение романа «Спекторский». Работа над «Рассказом».

    1929 , первое полугодие — работа над первой частью «Сертификата безопасности».
    июль — «Сказка» опубликована в Новом Мире.
    август — в «Звезде» опубликована первая часть «Паспорта безопасности».
    Осень — работы по достройке «Спекторского». Знакомство с Генрихом Нейгаузом и его женой Зинаидой Николаевной Нейгауз (в девичестве Еремеевой).
    30 декабря — последняя попытка помириться с Маяковским.

    1930 , август – октябрь – работа над второй и третьей частями «Хартии безопасности».

    1931 , май — июнь — публикация окончания «Сертификата безопасности» в «Красной Нови».

    1932 , середина февраля — Союз писателей предоставляет Пастернаку и Зинаиде Николаевне Нейгауз двухкомнатную квартиру на Тверском бульваре, 7.
    март — выход «Охранного письма» отдельной книгой.
    6 апреля — Пастернаковский вечер в ФОСПе и бурное обсуждение стихов из будущей книги «Второе рождение».
    август — выход книги «Возрождение» в издательстве «Федерация».
    11-13 октября — Триумфальные вечера Пастернака в Ленинграде.
    октября — возвращение на Волхонку. Евгения Пастернак с сыном переезжают в квартиру на Тверском бульваре.
    10 ноября — Вечер Мандельштама в «Литературной газете». Спор двух поэтов о свободе художника.

    1933 , ноябрь — Поездка в Грузию в составе писательского коллектива.

    1934 , 22 мая — выступление на дискуссии «О лирике» в прениях по докладу Асеева.
    Вторая неделя июня — телефонный разговор Пастернака со Сталиным.
    29 августа — Выступление Пастернака на I съезде Союза писателей СССР. Публика приветствует Пастернака стоя.
    Осень — второе издание «Второго рождения» с посвящением «Волны» Николаю Бухарину.

    1935 , февраль — выход книги «Грузинская лирика» в переводах Пастернака.
    июнь — поездка в Париж на антифашистский конгресс в защиту культуры.
    24 июня — выступление на съезде с призывом к писателям «не объединяться». Встреча с Мариной Цветаевой, встреча с Сергеем и Алей Эфрон.
    6 июля — вылет в Ленинград из Лондона.

    1936 , 16 февраля — выступление Пастернака против шаблонов и унификации в литературе.
    13 марта — Выступление Пастернака в дискуссии о формализме с резкими нападками на официозную критику.
    15 июня — статья «Новое совершеннолетие» о сталинской Конституции в «Известиях».
    июль — встреча с Андре Жидом, приехавшим в СССР для работы над книгой о первом в мире социалистическом государстве. Пастернак предупреждает еврея о «потемкинских деревнях» и официальной лжи.
    Октябрь — цикл «Из летних заметок» в «Новом мире».

    1937 , январь — выступление на Пушкинском пленуме правления Союза писателей.
    14 июня — Пастернак отказывается подписывать письмо об одобрении казни Тухачевского, Якира, Эййдемана и других.

    1938 , февраль — апрель — работа над первым вариантом перевода «Гамлета».

    1939 , весна – осень – работа над романом «Записки Живульта», черновики которого были утеряны в Переделкино во время войны.

    1940 , весна-лето — первые стихи Переделкинского цикла.
    июнь — выход в свет перевода «Гамлета» в «Молодой гвардии».

    1941 , июль — август — Пастернак тушит зажигалки на крыше своего дома в Лаврушинском и учится стрелять в военном лагере.
    14 октября — отъезд Пастернака в эвакуацию, в Чистополь, в одном вагоне с Ахматовой.

    1942 , январь — апрель — работа над переводом «Ромео и Джульетты».
    Лето — финальные наброски драмы Этот свет и разрушение написанного.

    1943 , 25 июня — возвращение с семьей в Москву.
    июль — выход сборника «На ранних поездах» в издательстве «Советский писатель».
    Конец августа — начало сентября — поход на освобожденный Орел. Очерки «Поездка в армию» и «Освобожденный город».
    ноября — пролог поэмы «Зарево» в «Красной звезде».

    1944 , январь — март — работа над поэмой «Зарево» и военными стихами.

    1945 , февраль — издание сборника «Земной космос».
    Май-декабрь — цикл поэтических вечеров Пастернака в Доме ученых, МГУ и Политехническом музее.
    сентября — встреча с британским дипломатом Исайей Берлином.

    1946 , январь — начало работы над романом, получившим впоследствии название «Доктор Живаго».
    февраля — Моноспектакль Александра Глумова «Гамлет», первая московская постановка в переводе Пастернака.
    2 и 3 апреля — совместные поэтические вечера с Анной Ахматовой.
    сентябрь — резкие нападки на Пастернака в печати и на писательских собраниях.

    1947 , май — отказ Константина Симонова публиковать стихи Пастернака в «Новом мире».
    Лето — работа над переводом «Короля Лира».

    1948 , январь — уничтожение двадцатипятитысячного издания Бориса Пастернака «Избранные», вышедшего в «Золотой серии советской литературы».
    Осень — перевод первой части «Фауста».

    1949 , осень — перевод второй части «Фауста».

    1950 , лето — конец первой книги романа «Доктор Живаго».

    1952 , 20 октября — У Пастернака тяжёлый сердечный приступ.
    ноябрь – декабрь – лечение в Боткинской больнице.

    1953 , лето — завершен цикл «Стихи Юрия Живаго».

    1954 , апрель — публикация десяти стихотворений из романа в «Знамя».
    мая — премьера спектакля «Гамлет» в постановке Г. Козинцева в Ленинграде.

    1955 октября — закончен роман «Доктор Живаго».

    1956 мая — после неудачных попыток опубликовать роман в России Пастернак передает рукопись представителям итальянского издательства Г.Фельтринелли.
    июнь — Петр Цветеремич начинает работу над переводом романа на итальянский язык.
    сентябрь — редакция «Нового мира» отвергает роман и направляет Пастернаку пространное письмо о его идейной и художественной несостоятельности.
    Октябрь — отказ редакции литературного альманаха «Москва» принять роман к печати в третьем (несостоявшемся) номере.

    1957 , февраль — Пастернак встречается с французским славистом Жаклин де Пруйяр и выдает на ее имя доверенность на ведение его иностранных дел.
    Весна и лето — работа над лирическим циклом «Когда же он забродит».
    23 ноября — «Доктор Живаго» издается в Италии и сразу же становится бестселлером.
    17 декабря — на даче Пастернака организуется пресс-конференция для иностранных журналистов, на которой он заявляет, что не намерен отказываться от романа и приветствует его итальянское издание.

    1958 , 23 октября — Пастернаку присуждена Нобелевская премия по литературе.
    25 октября — партсобрание в Союзе писателей.
    26 октября — «Литературная газета» публикует письмо редакции «Нового мира» об отклонении романа.
    27 октября — Президиум правления Союза писателей обсуждает вопрос о публикации романа Пастернака за границей.
    29 октября — Пастернак вынужден отправить телеграмму в Нобелевский комитет с отказом от премии. Первый секретарь ЦК ВЛКСМ Владимир Семичастный выступает на торжественном собрании, посвященном 40-летию ВЛКСМ, с речью, в которой заявляет о готовности советского правительства выслать Пастернака из страны.
    Ночь 31 октября — Пастернак пишет письмо Н.С. Хрущеву с просьбой не лишать его советского гражданства.
    31 октября — Всемосковское собрание писателей исключает Пастернака из Союза писателей и ходатайствует перед правительством о лишении его гражданства.
    5 ноября — В «Правде» опубликовано письмо Пастернака под редакцией отдела культуры ЦК КПСС. В письме содержится заявление об отказе от награды и просьба дать возможность жить и работать в СССР.

    1959 , конец января — стихотворение «Нобелевская премия».
    30 января — Пастернак передает стихотворение о Нобелевской премии корреспонденту Daily Mail Энтони Брауну.
    11 февраля — Нобелевская премия опубликована в The Daily Mail.
    20 февраля — по требованию ЦК КПСС Пастернак с супругой летят в Грузию, чтобы премьер-министр Великобритании Макмиллан, прибывший с визитом в СССР, не мог с ним встретиться.
    2 марта — Пастернаки возвращаются поездом в Москву.
    14 марта — Во время прогулки Пастернак был вызван Переделкиным к Генеральному прокурору СССР Руденко, доставлен в Москву и допрошен. Руденко угрожает возбудить уголовное дело и требует прекратить общение с иностранцами.
    Лето и осень — работа над спектаклем «Слепая красавица».

    1960 , начало апреля — первые признаки смертельной болезни.
    30 мая, 23:20 — Борис Леонидович Пастернак скончался в Переделкино от рака легких с метастазами в желудок.
    2 июня — Похороны Пастернака на кладбище в Переделкино. Несмотря на полное отсутствие официальной информации о времени и месте похорон, проводить Пастернака в последний путь пришли более четырех тысяч человек.
    Роман «Доктор Живаго» был опубликован в журнале «Новый мир» в январе-апреле 1988 года.

    Хронологическая таблица Пастернака и получил лучший ответ

    ПАСТЕРНАК Борис Леонидович (1890 — 1960), поэт, переводчик, прозаик.
    Родился 29 января (10 февраля н.с.) в Москве в семье известного художника. С детства будущего поэта окружали музыка, живопись, литература. Первое творческое увлечение Пастернака — музыка.
    Находясь под сильным влиянием Скрябина, он с тринадцати лет сочинял музыку, изучая теорию композиции, но после шести лет напряженной работы навсегда забросил музыку.
    Окончив в 1909 году московскую гимназию, он поступил на историко-филологический факультет Московского университета и серьезно увлёкся философией.Для совершенствования своих философских знаний в 1912 году он отправился в Германию, где проучился семестр в Марбургском университете. Затем он предпринял поездку в Швейцарию и Италию. По возвращении в Москву он в 1913 году окончил университет. Остыв к философии, Пастернак полностью посвятил себя поэтическому искусству, которое стало делом всей его жизни.
    Первые сборники его стихов («Близнец в облаках». 1914; «За барьерами», 1917) отмечены влиянием символизма и футуризма (тогда он был участником группы «Центрифуга»).Он высоко ценил Блока, видя в его поэтической системе «ту свободу обращения с жизнью и вещами в мире, без которой нет большого искусства».
    В 1922 году вышла книга стихов «Сестра моя жизнь», которая сразу поставила автора в число мэтров современной поэзии. С этой книги начинается Пастернак как самобытное поэтическое явление. В 1920-е годы Пастернак вступил в литературное объединение «Леф» (В. Маяковский, Н. Асеев, О. Брик и др.) скорее из-за дружбы с Маяковским, но связи с объединением оказались непрочными и закончились перерыв в 1927 году.
    В эти годы он издал сборник «Темы и вариации» (1923), начал работу над романом в стихах «Спекторский» (1925), во многом автобиографичным. Создает поэтический цикл «Высокая болезнь», поэмы «Девятьсот пятый год» и «Поручик Шмидт».
    В 1928 году возникла идея прозаической книги «Памятка безопасности», законченной через два года. Пастернак назвал это произведение «автобиографическими отрывками о том, как развивались мои представления об искусстве и где они коренятся».
    В 1931 году уехал на Кавказ, в Грузию; Кавказские впечатления отразились в стихах, вошедших в цикл «Волны».Этот цикл станет частью книги «Возрождение», в которой поэт приходит к классической простоте поэтического языка.
    В 1930-е годы он создал мало оригинальных произведений, отдав основную силу переводу, который с 1934 года приобрел регулярный характер и продолжался до конца его жизни (переводы грузинских поэтов, Шекспира, Гёте, Шиллера, Рильке, Верлена и др.). .).
    Накануне войны, в начале 1941 года, поэт преодолевает творческий кризис и вступает в период расцвета: он пишет цикл стихов «Переделкино».
    В 1943 году совершил поездку на фронт, результатом которой стали очерки «В армии», а стихотворения «Смерть сапера», «Ожившая фреска», «Весна» вошли в книгу «На ранних поездах». (а также цикл «Переделкино»), 1943 г.
    Роман «Доктор Живаго» Пастернак писал много лет, завершив его в конце 1950-х гг. За этот роман, изданный за границей в 1958 г., Пастернак был удостоен Нобелевской премии. на родине этот роман не только не был опубликован, но и вызвал резкую критику официальных властей.Автор был исключен из Союза писателей. (В 1987 году это решение было отменено, а в 1988 году роман был опубликован в журнале «Новый мир».) Завершающие роман стихотворения Юрия Живаго подчеркивают нравственно-философский пафос авторской позиции.
    В 1956 — 59 годах вышла последняя книга стихов Пастернака «Когда же он будет бродить».
    В 1960 году поэт скончался от тяжелой болезни (рака легких) 30 мая в Переделкино.
    Использованы материалы книги. : русские писатели и поэты.Краткий биографический словарь. Москва, 2000.
    Источник: ссылка

    Ответ от 2 ответа [гуру]

    Эй! Вот подборка тем с ответами на ваш вопрос: Хронологическая таблица Пастернака

    1890 10 февраля (29 января по ст. ст.)
    Родился в Москве Б. Пастернак. Отец — художник Леонид Осипович Пастернак, мать — пианистка Розалия Исидоровна, урожденная Кауфман.
    1901, август
    Я поступил во второй класс Московской пятой гимназии.
    1908 Май
    Окончание средней школы с золотой медалью.
    август
    Поступает на юридический факультет Московского университета. В то же время, еще учась в гимназии, он учится на композиторском курсе по программе консерватории, готовится к сдаче экзаменов экстерном.
    1909, май
    Переведен на философский факультет

    Историко-филологический факультет университета.
    Февраль 1910 г.
    Первые сохранившиеся стихи поэта, долгое время старательно скрывавшего свой литературный талант.
    1911.10 январь
    Доклад «Символизм и бессмертие» в кружке молодежи-символистов при издательстве «Мусагет».
    Май-август 1912 г.
    Поездка в Германию, учеба в течение летнего семестра у профессора Г. Коэна на философском факультете Марбургского университета. Две недели пребывания в Италии.
    Апрель 1913 г.
    Первая публикация стихов Б.Л. Пастернака в коллективном сборнике «Лирика». В том же году окончил университет со званием кандидата философских наук Московского университета.
    Декабрь
    Работа над сборником стихов «Двойник в облаках».
    1914
    Издан первый сборник футуристической группы «Центрифуга» — «Руконог» со стихами и статьей Б. Пастернака; в этом же году происходит первая встреча с В. Маяковским.
    1916
    Издание книги стихов «Над барьерами».
    1917
    Революция в России; Б. Пастернак работает над книгой «Сестра — моя жизнь».
    1917-1918
    Работа над повестью «Любители детства».
    1921
    Отъезд родителей в Берлин.
    1922
    Брак с художником Евгенией Владимировной Лурье; попала в переписку Пастернака с Мариной Цветаевой, жившей тогда во Франции.
    январь
    Издана книга стихов «Сестра – жизнь моя».
    1922-1923
    Пребывание в Германии, участие в литературной жизни Берлина; вот выходит сборник стихов «Темы и вариации» (январь 1923 г.).
    1924
    Журнал LBF публикует стихотворение «Высокая болезнь», в котором Б.Пастернак пытается выразить свое понимание Октябрьской революции.
    1925-1930
    Работа над романом в стихах «Спекторский», где Пастернак, почувствовав тягу к эпической форме, впервые попытался соединить в одном произведении прозу («Повесть») и поэзию («Спекторский»).
    1925-1926
    Пишет поэму «Девятьсот пятый год» — эпопею «навеянную временем». тема дня «ремесленное полуискусство».
    1931
    Публикуется автобиографический рассказ «Охранное письмо», посвященный памяти Р. М. Рильке. Женитьба на Зинаиде Николаевне Нейгауз; поездка в Грузию, начало крепкой дружбы с грузинскими поэтами Тицианом Табидзе и Паоло Яшвили, стихи которых он много переводит.
    1932
    Новая любовь — новый творческий взлет: вышла в свет книга стихов «Второе рождение».
    1936
    Нападки на поэта со стороны лояльной прессы усиливаются. Пастернак, стараясь быть подальше от официальной литературной жизни, уезжает на свою дачу в Переделкино, где занимается переводами.
    1937
    Самоубийство Паоло Яшвили; арест и расстрел по приговору «тройки» НКВД Тициан Табидзе.
    1940
    Издание сборника «Избранные переводы» из западноевропейской поэзии. Первые стихи из цикла «Переделкино».
    1941
    Переводит и издает «Гамлета»; начинает работу над переводом «Ромео и Джульетты».
    июль август
    Эвакуация семьи в Чистополь; первые «военные» стихи.
    1943
    В составе писательской бригады Б.Пастернак отправился на Брянский фронт.
    1945
    Издан последний прижизненный сборник стихов Б.Л. Пастернака «Избранные стихи и поэмы».
    1945-1955
    Работа над романом «Доктор Живаго».
    Октябрь
    Знакомится с Ольгой Всеволодовной Ивинской.
    1946, осень
    Первая номинация Б. Пастернака на Нобелевскую премию: он был предложен английскими писателями за лирические произведения. В это время на родине поэт подвергался наглым гонениям, уничтожались его книги, печатались разгромные статьи.
    1952, 20 октября
    Инфаркт миокарда; Боткинская больница.
    1953
    Перевод «Фауста» Гёте издан отдельной книгой.
    1954
    Номинирован на Нобелевскую премию. Правительство СССР не одобрило кандидатуру Пастернака, предложив Шолохова.
    1956
    Рукопись романа «Доктор Живаго» была передана в редакции «Нового мира» и «Знамя», и почти одновременно рукопись попала в руки миланского коммунистического издателя Г.Фельтринелли. Пишет автобиографический очерк «Люди и ситуации», начат последний цикл стихов «Когда же он будет бродить».
    1957
    Рассеянный — готовившийся в Гослитиздате комплект книги избранных стихов; Пастернака вызвали в ЦК КПСС с требованием прекратить издание романа в Италии, но в ноябре роман вышел на итальянском языке, затем его перевели на многие другие языки мира.
    1958, 23 октября
    Нобелевская премия по литературе за роман «Доктор Живаго».«Литературная газета» публикует письмо редакции «Нового мира» вместе с редакционной статьей под заголовком «Провокация международной реакции». Б. Пастернака исключают из Союза писателей СССР. В результате всех этих преследований я был вынужден отказаться от приза.
    1959
    В английской газете было опубликовано стихотворение «Нобелевская премия», после чего Б.Л. Пастернак был вызван к Генеральному прокурору Р.А. Руденко, обвинен в государственной измене и запрещен к встречам с иностранцами.
    1960, 10 февраля
    Семидесятилетие писателя. Он начинает работу над спектаклем «Слепая красавица».
    30 мая
    Б.Л. Пастернак скончался на даче в Переделкино.

    (оценок пока нет)

    Другие сочинения:

    1. 1855, 20 августа (Омск) Дата рождения Иннокентия Федоровича Анненского (Омск). 1860 г. Возвращение семьи Анненских в Петербург после окончания службы их отца в Главном управлении Западной Сибири. 1875-1879 Учился на историко-филологическом факультете Санкт-Петербургского государственного университета.Петербургский университет. Кандидат по специальности «классический» Подробнее ……
    2. В Нижнем Новгороде в семье офицера Максима Савватеевича Пешкова и Варвары Васильевны Кашириной, разжалованных в чины, родился сын Алексей. 1871 Смерть отца. Переезд в Нижний Новгород, к деду Василию Васильевичу Каширину, человеку деспотическому и скупому. Бабушка Акулина Ивановна представила внука Читать дальше ……
    3. Борис Пастернак говорил: «Книга — кубический кусок дымящейся совести.Эти слова могут стать как эпиграфом, так и послесловием ко всей жизни и творчеству поэта. Есть творцы, для которых музыка, поэзия, литература — занятие, но не жизнь. Пастернак принадлежит к тем поэтам, Подробнее…..
    4. Б. Л. Пастернак, как и всякий поэт, неоднократно предавался размышлениям о цели своей поэзии, цели ее существования. Пастернак начал задумываться об этом в самом начале своей литературной деятельности. Как в период символизма, так и в период футуризма эта тема Подробнее……
    5. Роман «Доктор Живаго» Пастернак считает главным произведением своей жизни. Пережив жестокую травлю, в декабре 1957 года он писал Е. А. Благининой, что, несмотря на испытания, радость не покидает его никогда: «Мне посчастливилось высказаться полностью, и художник оказался и в моем случае. Подробнее ……
    6. Путь Пастернака-поэта имеет свою логику, вершины полного триумфа и трудные, противоречивые моменты. Эта книга содержит хронологический план; анализируя мотивы и поэтику, как об этом писали критики, но в необыкновенной, неожиданной «почти сверхъестественной чуткости наблюдения и впечатления.В литературном анализе Подробнее ……
    7. Тема творчества — одна из главных в поэзии Б. Л. Пастернака. Оно возникает в самых ранних стихах поэта и проходит через все его творчество. Будучи символистом, футуристом или просто поэтом, Пастернак постоянно обращается к этой теме, определяя свое отношение Подробнее ……
    8. «Доктор Живаго» вовсе не роман, а своего рода автобиография самого Пастернака — автобиография, в которой, как ни удивительно, нет внешних фактов, совпадающих с реальной жизнью автора.И тем не менее Пастернак как бы для другого пишет о себе. Это духовная автобиография Подробнее ……
    Хроника жизни и творчества Б.Л. Пастернак

    Борис Леонидович Пастернак — великий русский поэт и писатель, переводчик, лауреат Нобелевской премии по литературе (1958), автор произведений «Доктор Живаго» , «Девятьсот пятый год» , «Зима ночь» и другие.

    Пастернак Борис родился 29 января (10 февраля) 1890 в Москве (Переделкино Московской области) в семье творческих евреев.Отец, Леонид Осипович (Исаак Иосифович) Пастернак — художник, академик Петербургской Академии художеств. Мать, Розалия Исидоровна Пастернак (урожденная Кауфман, 1868—1939) — пианистка. Семья переехала в Москву из Одессы в 1889 году. Помимо Бориса, в семье было еще трое детей: Александр, Жозефина и Лидия.

    Пастернак поддерживал дружбу с известными художниками И. И. Левитаном, М. В. Нестеровым, В. Д. Поленовым, С. Ивановым, Н. Н. Ге, музыкантами и писателями, в том числе Львом Толстым, в доме бывали.В 13 лет под влиянием композитора А. Н. Скрябина Борис Пастернак увлекся музыкой и проучился шесть лет (сохранились две прелюдии и фортепианная соната).

    В 1901 году Пастернак сразу поступил во второй класс в пятую гимназию (ныне московская школа № 91). Борис Леонидович Пастернак окончил гимназию с золотой медалью и всеми высшими оценками, кроме закона Божия, от которого он был освобожден.

    В 1908 г. Б.Л. Пастернак поступил на юридический факультет Московского университета. В 1909 году он перешел на философское отделение историко-филологического факультета.

    Летом 1912 г. Пастернак изучал философию в Марбургском университете в Германии у главы марбургской неокантианской школы проф. Герман Коэн. В то же время он сделал предложение Иде Высоцкой (дочери крупного чайного торговца Д. В. Высоцкого), но получил отказ. Эта история из жизни писателя описана в стихотворении «Марбург» и автобиографическом рассказе «Охранное свидетельство» …В 1912 году Пастернак вместе с родителями и сестрами посетил Венецию, что нашло отражение в его стихах того времени.

    После поездки в Марбург Борис Пастернак отказался от дальнейших занятий философией. Он начинает входить в круги московских писателей. Первые стихи Пастернака были изданы в 1913 году (сборник группы «Лирика»), первая книга — «Двойник в облаках» .

    В 1916 году вышел сборник «За барьерами» … Зиму и весну 1916 г. Пастернак провел на Урале, близ города Александровского Пермской губернии, работая в канцелярии управляющего Всеволод-Вильвенскими химическими заводами помощником по деловой переписке и торгово-финансовой отчетности. Считается, что прототипом города Юрятина из «Доктора Живаго» является город Пермь. В том же году поэт посетил Березниковский содовый завод на Каме.

    Семья Пастернаков в 1921 году покидает Советскую Россию по личной просьбе А.В. Луначарского и поселяется в Берлине.

    В 1922 году Борис Пастернак женится на художнице Евгении Лурье.

    В 1922 году выходит программка поэта «Моя сестра — жизнь» .

    В 20-е годы сборник «Темы и вариации» (1923), роман в стихах «Спекторский» (1925), цикл «Высокая болезнь» , стихи «Девятьсот пятый год» и «лейтенант Шмидт» .

    С 1928 года Борис Пастернак пишет прозу.В 1930 году он завершает автобиографическую заметку «Охранное свидетельство» , в которой излагаются его основные взгляды на искусство и творчество.

    Пастернак знакомится с Зинаидой Николаевной Нейгауз (в девичестве Еремеевой), в то время женой пианиста Г.Г. Нейгауз. Вместе с ней в 1931 году писатель уезжает в Грузию.

    В августе 1932 года вышла книга «Второе рождение» с включенным в нее циклом «Волны», полный восторга, который тогда вызывала в нем Грузия.Это была попытка Пастернака вписаться в дух того времени.

    Расторжение брака с Евгенией Лурье, 1932 Б.Л. Пастернак женится на З.Н. Нейгауз. 1 января 1938 года у Пастернака и его второй жены рождается сын Леонид.

    В 1935 году Борис Пастернак участвует в работе Международного конгресса писателей в защиту мира, проходившем в Париже, где у него случается нервный срыв. Это становится последней поездкой писателя за границу.

    В том же 1935 году Пастернак заступился за мужа и сына Ахматовой, освобожденных из тюрьмы после писем Пастернака и Ахматовой к Сталину.

    В январе 1936 г. Пастернак публикует два стихотворения, восхитивших Сталина. Но к середине 1936 года отношение властей к писателю меняется. Они безоговорочно требуют тематической и идеологической перестройки. Это приводит к первому длительному периоду отчуждения Бориса Пастернака от официальной литературы.С угасанием интереса к власти стихи Пастернака приобретают более личный и трагический оттенок.

    К концу 30-х годов Борис Пастернак занимался прозой и переводами, которые в 40-е годы стали основным источником его доходов. В этот период Пастернак создал классические переводы многих трагедий Шекспира, «Фауста» Гёте, «Марии Стюарт» Ф. Шиллера.

    Накануне войны, в начале 1941 года, поэт преодолел свой творческий кризис и вступил в расцвет: им был написан цикл стихов « Переделкино».

    В 1943 году Пастернак совершил поездку на фронт, в результате были очерки «В армии», и стихи «Смерть сапера», «Ожившая фреска», «Весна» поступили в книга «На ранних поездах» .

    1942-1943 годы писатель провел в эвакуации в Чистополе. Он помогал деньгами многим людям, в том числе дочери Марины Цветаевой, Ариадне Эфрон.

    В 1943 году выходит книга «На ранних поездах» , включающая четыре цикла стихов довоенного и военного времени.

    В 1946 году Борис Пастернак знакомится с О. В. Ивинской, она становится «музой» поэта. Он посвятил ей много стихов. До смерти Пастернака его и О. Ивинскую связывали близкие отношения.

    В 1952 году у Пастернака случился первый инфаркт. Это описано в стихотворении «В больнице» .

    1945-1955 Борис Пастернак работает над романом «Доктор Живаго» … Этот роман был опубликован за границей в 1958 году.За роман «Доктор Живаго» Пастернак был удостоен Нобелевской премии. Однако на родине роман не только не был опубликован, но и вызвал резкую критику со стороны официальных властей. Пастернака исключили из Союза писателей. (В 1987 году это решение было отменено, и в 1988 году роман был опубликован в журнале «Новый мир».)

    1956 — 1959 вышла в свет последняя книга стихов Пастернака «Когда прояснится».

    Пастернак Я верю, что придет время.Почему пастернак отказался от Нобелевской премии

    Борис Пастернак. Портрет 1916 г.
    Художник Ю.П. Анненков

    Борис Леонидович Пастернак (1890-1960) — поэт. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1958 г.

    Отец Бориса Пастернака — известный художник Леонид Осипович Пастернак (1862—1945), мать — пианистка Розалия Исидоровна Пастернак (1868—1939), урожденная Кауфман.

    Борис Пастернак мог стать художником под влиянием отца, его первые шаги в музыке одобрил Александр Скрябин, он изучал философию в Германии.Но после долгих колебаний и против воли родителей он стал поэтом.

    Борис Пастернак прославился после выхода в свет в 1922 году книги, собранной еще в 1917 году. Ее странное название «Сестра моя — жизнь» — это фрагмент первой строки стихотворения «Сестра моя — жизнь сегодня в разливе», которое был включен в сборник.

    В 1932 году Марина Цветаева писала о Пастернаке: «Мы никогда не сможем докопаться до темы Пастернака… Действие Пастернака равносильно действию сна.Мы этого не понимаем. Мы попадаем в него.»

    Конец 1920-х — середина 1930-х годов время официального признания Пастернака. На первом съезде Союза писателей СССР Николай Бухарин призвал советских поэтов следовать за ним. В мае 1934 года Борис Пастернак даже звонил Сталину, пытаясь защитить арестованного Мандельштама.

    Правда, коллеги-писатели, признавая мастерство Пастернака, требовали от него «подчинения голосу злободневности». Борис Пастернак никогда не слышал этого голоса. В 1937 году он добился снятия своей подписи с письма писателя с требованием расстрела Тухачевского и Якира.Наказание было «мягким»: перестали печатать. Пришлось делать переводы.

    Нобелевская премия Пастернаку

    В декабре 1955 года Пастернак закончил роман «Доктор Живаго». Десятилетнее произведение было встречено довольно прохладно в кругу друзей, публикация романа в России также была отложена, и в мае 1956 года Пастернак передал его итальянскому издателю. Осенью Пастернак получил отказы от журнала «Новый мир» и антологии «Литературная Москва» в публикации романа.

    Борис Пастернак не мог и не хотел остановить издательский процесс за границей. 23 ноября 1957 года «Доктор Живаго» был опубликован в Италии и стал бестселлером. Менее чем через год, 23 октября 1958 года, Борису Леонидовичу Пастернаку была присуждена Нобелевская премия. Публикация романа сыграла важную роль. Пастернака номинировали на премию в 1946-1950 годах, но только сейчас.

    В октябре 1958 года Пастернак был единогласно исключен из Союза писателей СССР и Московской организации Союза писателей.Над ним нависла угроза лишения гражданства и высылки за границу. Накануне ноябрьских праздников 1958 года «Правда» опубликовала письмо Пастернака на имя Н.С. Хрущева и под редакцией отдела культуры ЦК КПСС. В нем содержалось заявление об отказе от награды и просьба дать возможность жить и работать в СССР.

    Борис Пастернак выразил свое отношение к происходящему в стихотворении «Нобелевская премия» (январь 1959 г.):

    «Нобелевская премия» («Исчез, как зверь в загоне») — Игорь Ильин

    Борис Леонидович Пастернак скончался в Переделкино 30 мая 1960 года.Нобелевский комитет оставил в силе свое решение. Премия была вручена сыну поэта Евгению Борисовичу Пастернаку в 1989 году.

    Биография Пастернака

    Борис Пастернак, 1908 год

    Борис Пастернак, 1930-е

    Б.Л. Пастернак, 1959

    • 1890. 29 января (10 февраля) — в Москве в семье художника Леонида Осиповича Пастернака и пианистки Розалии Исидоровны Пастернак (урожд. Кауфман) родился сын Борис.
    • 1893. 13 февраля — Родился брат Александр.
    • 1894. Август — Л.О. Пастернака младшим преподавателем Московского училища живописи, ваяния и зодчества. Семья переехала во флигель школы.
    • 1900. 6 февраля — Рождается сестра Жозефина-Джоанна. Август — Борису Пастернаку отказали в приеме в 5-ю классическую гимназию из-за еврейского «процента», с обещанием позже зачислить сразу во второй класс.
    • 1901.Лето – семья переезжает в главный корпус школы.
    • 1902. 8 марта — Рождение сестры Лидии Елизаветы.
    • 1903. 6 августа — во время ночной поездки Борис упал с лошади и сломал правую ногу. Она неправильно срослась и осталась на три сантиметра короче левой, что делало Пастернака непригодным к военной службе.
    • 1905. 25 октября — Борис Пастернак был сбит на улице нагайкой казачьего патруля. Конец декабря — отъезд семьи в Берлин.
    • 1906. 11 августа — возвращение из Берлина в Россию.
    • 1908. Май — Борис Пастернак с отличием окончил 5-ю классическую гимназию. 16 июня — заявление о приеме на первый курс юридического факультета Московского университета.
    • 1909. Март — Пастернак сыграл свою сонату и другие сочинения Скрябину. Несмотря на похвалу, он оставил музыку и переключился на философию.
    • 1910. Февраль — Поездка Ольги Фрейденберг в Москву. Под ее влиянием Пастернак решил оставить литературные занятия и заняться философией.Лето — знакомство с тринадцатилетней Еленой Виноград, приехавшей из Иркутска.
    • 1911. Апрель — семья переехала на Волхонку, где Пастернак жил с перерывами до конца 1937 года.
    • 1912. 9 мая — Пастернак записался на семинар руководителя Марбургской школы Германа Когена в Марбурге. 16 июня — отказ Иды Высоцкой выйти замуж за Бориса Пастернака. 28 июня — свидание во Франкфурте с Ольгой Фройденберг. 25 августа — возвращение в Россию.
    • 1913. Апрель — издание антологии «Лирика» с первой публикацией пяти стихотворений Бориса Пастернака.
    • 1914. Январь — Создание группы «Центрифуга» и разрыв с «Лирикой». 5 мая — первая встреча с Маяковским.
    • 1915. Март — Пастернак устраивается домашним учителем в дом фабриканта Филиппа. 28 мая — Немецкий погром в Москве. Руины дома Филиппов. Декабрь — отъезд на Урал.
    • 1916. Январь-июль — работа во Всеволодо-Вильве на химических заводах помощником управляющего по финансовой отчетности. Осень — Пастернак — воспитатель в семье директора завода Карпова в Тихих Горах на Каме.Декабрь — коллекция «Выше барьеров».
    • 1917 год. Весна — возобновление знакомства с Еленой Виноград в Москве. Июнь — отъезд Елены в Романовку под Воронежем.
    • 1918 год. Февраль — первая встреча с Мариной Цветаевой. Март — свадьба Елены Виноград. Цикл «Разрыв».
    • 1919. Весна-Осень — работа над книгой «Темы и вариации».
    • 1921 год. Август — знакомство с Евгенией Лурье, будущей женой. 16 сентября — родители Пастернака уехали в Берлин.
    • 1922 год. Январь — встреча Осипа Мандельштама. 14 января — Пастернак представился семье невесты в Петрограде. 24 января — Пастернак и Евгения Лурье зарегистрировали брак. Апрель — выпуск сборника «Сестра моей жизни». 13 апреля — вечер в Тургеневской читальне с полным залом и восторженным приемом. 14 июня — начало переписки с Цветаевой.
    • 1923. Январь — издание книги «Темы и вариации» в Берлине.21 марта — последняя встреча Пастернака с родителями. 23 сентября — рождение сына Евгения.
    • 1924. Ноябрь — по протекции историка и журналиста Якова Черняка Пастернак устроился на работу в Институт Ленина при ЦК ВКП(б) и три месяца работал над составлением «зарубежного Лениняна «.
    • 1926. 22 марта — Борис Пастернак получил письмо от отца, в котором говорилось, что Рильке знает и ценит его стихи.
    • 1927. Март — встреча лефовцев с Троцким по инициативе последнего. Май — разрыв с ЛЕФом.
    • 1929. Август — Публикация первой части «Сертификата безопасности». Осень — встреча с Генрихом Нейгаузом и его женой Зинаидой Николаевной Нейгауз. 30 декабря — последняя попытка помириться с Маяковским.
    • 19:30.14 апрель — самоубийство Маяковского. Июль — поездка в Ирпень с семьей брата Александра, Асмуса и Нейгауза.Август — объяснение с Зинаидой Николаевной в поезде Киев-Москва.
    • 1931. 27 января — Пастернак ушел из семьи к Зинаиде Николаевне Нейгауз. Январь-апрель — Пастернак жил с Борисом Пильняком на Ямском поле. 5 мая – обещание вернуться в семью. Отъезд жены и сына в Берлин. 11 июля — отъезд Пастернака в Тифлис с Зинаидой Николаевной и ее сыном Адрианом. 18 октября — возвращение в Москву. 24 декабря — возвращение Евгении Пастернак с сыном.
    • 1932. 3 февраля — Пастернак пытался отравиться. Май — Союз писателей предоставил Борису Пастернаку и Зинаиде Николаевне двухкомнатную квартиру на Тверском бульваре. Март — выход «Сертификата безопасности» отдельной книгой. Октябрь — возвращение Бориса Пастернака на Волхонку и переезд Евгения Пастернака с сыном в квартиру на Тверском бульваре.
    • 1933. Ноябрь — поездка в Грузию в составе писательского коллектива.
    • 1934. Май — арестован Осип Мандельштам.Телефонный разговор между Пастернаком и Сталиным. 29 августа — выступление Пастернака на I съезде Союза писателей СССР. Зрители встречают Пастернака стоя.
    • 1935. Март-август — тяжелая депрессия. 22 июня — последняя встреча с сестрой Жозефиной в Берлине. 24 июня — встреча с Цветаевой. 6 июля — отъезд в Ленинград из Лондона. 3 ноября — освобождение Пунина и Гумилева из-под ареста после письма Ахматовой и Пастернака Сталину. Декабрь — Пастернак прислал Сталину книгу «Грузинская лирика» и благодарственное письмо.
    • 1936. 13 марта — выступление Пастернака на дискуссии о формализме с резкими нападками на официозную критику. Июль — встреча с Андре Жидом, приехавшим в СССР для работы над книгой о первом в мире социалистическом государстве. Пастернак предупреждал еврея о «потемкинских деревнях» и официальной лжи.
    • 1937. 14 июня — отказ Пастернака подписать письмо об одобрении казни Тухачевского, Якира, Эйдемана и других. 31 декабря — рождение сына Леонида.
    • 1939.23 августа — смерть в Оксфорде матери Пастернака Розалии Исидоровны.
    • 1940. Июнь — публикация перевода Гамлета в «Молодой гвардии».
    • 1941. Май — Пастернак решил уйти из семьи, но война изменила его планы. 9 июля — отъезд Зинаиды Николаевны с сыном в эвакуацию. Июль-август — Пастернак тушит зажигалки на крыше своего дома в Лаврушинском. 27 августа — самоубийство Цветаевой в Елабуге. 14 октября — отъезд Пастернака в эвакуацию в Чистополь.
    • 1943 г. 25 июня — возвращение с семьей в Москву. Конец августа — начало сентября — поездка в освобожденный Орел.
    • 1945 20 апреля — смерть Адриана Нейгауза от туберкулеза костей. 31 мая — смерть Леонида Осиповича Пастернака в Оксфорде. Май-декабрь — Пастернаковские вечера поэзии в Доме ученых, МГУ и Политехническом музее. Сентябрь — встреча с британским дипломатом Исайей Берлином.
    • 1946. Январь — начало работы над романом «Доктор Живаго».2 и 3 апреля — совместные вечера поэзии с Ахматовой. Сентябрь — нападки на Пастернака в печати и на писательских собраниях. Октябрь — встреча с Ольгой Ивинской.
    • 1947. Май — отказ Константина Симонова опубликовать Бориса Пастернака в Новом Мире.
    • 1948. Январь — уничтожение 25-тысячного издания «Избранных» Бориса Пастернака. Осень — перевод первой части «Фауста».
    • 1949. 9 октября — арест Ольги Ивинской, обвиняемой по ст. 58-10 («сближение с лицами, подозреваемыми в шпионаже»).
    • 1952 20 октября — У Пастернака случился тяжелый инфаркт. Ноябрь-декабрь — лечение в Боткинской больнице.
    • 1953 год. Февраль — переезд в санаторий «Болшево». 5 марта — смерть Сталина. Лето — завершен цикл «Стихи Юрия Живаго». Сентябрь — Ольга Ивинская возвращается из лагеря.
    • 1954. Апрель — публикация десяти стихотворений из романа в «Знамя».
    • 1955,6 июль — смерть Ольги Фрейденберг. Декабрь — «Доктор Живаго» закончился.
    • 1956. Май — после проволочек и неопределенности с публикацией романа в России Пастернак передал рукопись представителям итальянского издательства Г. Фельтринелли. Сентябрь — Редакция «Нового мира» отвергла роман. Октябрь — отказ редакции литературного альманаха «Москва» принять роман к печати.
    • 1957. Февраль — Пастернак встретился с французским славистом Жаклин де Пруйяр и поручил ей ведение своих иностранных дел.23 ноября — «Доктор Живаго» был опубликован в Италии и стал бестселлером. 17 декабря — на даче Пастернака была организована пресс-конференция для иностранных журналистов, на которой он сообщил, что приветствует итальянское издание своего романа.
    • 1958. 23 октября — Пастернаку присуждена Нобелевская премия. 27 октября — Президиум правления Союза писателей обсудил издание романа за границей. 29 октября — Пастернак вынужден отправить телеграмму в Нобелевский комитет с отказом от премии.Первый секретарь ЦК ВЛКСМ В. Семичастный заявил о готовности советского правительства выслать Пастернака из страны. Ночь 31 октября — Пастернак пишет письмо Н.С. Хрущеву с просьбой не лишать его советского гражданства. 31 октября — Всемосковское собрание писателей исключило Пастернака из Союза писателей и ходатайствовало о лишении его гражданства. 5 ноября — в «Правде» опубликовано письмо Пастернака под редакцией отдела культуры ЦК КПСС.В письме содержалось заявление об отказе от награды и просьба дать возможность жить и работать в СССР.
    • 1959, январь — Пастернак вручил корреспонденту Daily Mail Энтони Брауну стихотворение, присуждаемое Нобелевской премии. 11 февраля — Нобелевская премия опубликована в The Daily Mail. 20 февраля — по требованию ЦК КПСС Пастернак с женой вылетели в Грузию, чтобы премьер-министр Великобритании Макмиллан, приехавший с визитом в СССР, не смог с ним встретиться.2 марта — возвращение в Москву. 14 марта — Пастернака вызвали к генеральному прокурору СССР Руденко, который пригрозил возбудить уголовное дело и потребовал прекратить общение с иностранцами.
    • 1960 год. Начало апреля — первые признаки смертельной болезни. 30 мая, 23 часа 20 минут — Борис Леонидович Пастернак скончался в Переделкино от рака легких. 2 июня — Похороны Пастернака на кладбище в Переделкино. Несмотря на отсутствие официальной информации, проводить Пастернака пришли более четырех тысяч человек.16 августа — Ольга Ивинская арестована по обвинению в контрабанде. 5 сентября — арест дочери Ивинской Ирины Емельяновой.
    • 1965.10 июль — умерла Евгения Владимировна Пастернак. Август — издание сборника стихов Пастернака в Большой серии «Библиотека поэта».
    • 1966. 23 июня — умерла Зинаида Николаевна Пастернак.
    • 1988. Январь-апрель — публикация романа «Доктор Живаго» в журнале «Новый мир».
    • 1989. Октябрь — вручение Нобелевской медали и диплома Евгению Борисовичу, сыну Пастернака.

    Стихи Пастернака

    Некрасиво быть знаменитым
    Во всём, чего я хочу достичь
    Дик привет был, хуй приезд
    Зимняя ночь («Мело, мелом по всей земле»)
    Июль («Призрак бродит дом»)
    Брамса мне сыграют
    Нетерпеливый, тихий в быту
    В доме никого не будет
    Объяснение («Жизнь вернулась»)
    Перемена («Я когда-то прильнул к бедняку»)

    Свидание («Снег дорогу укроет»)
    Моя сестра — сегодня жизнь кипит
    Снег
    Февраль.Доставай чернила и плачь

    Песни на стихи Пастернака:

    Современники о Пастернаке. (Анри Тройа).

  • «Главное, что я считаю необходимым отметить, говоря о Пастернаке, и что, на мой взгляд, главное в личности и в творчестве Пастернака, это то, что он был одним из последних русских писателей и поэтов в Советский Союз.может быть, есть только одна Анна Ахматова, и больше никого, кроме подпольных поэтов. (Ю.П. Анненков).
  • «Борис Пастернак: огромные глаза, пухлые губы, гордый и мечтательный взгляд, высокий рост, стройная походка, красивый и звонкий голос. На улицах, не зная, кто он, прохожие, особенно женщины, инстинктивно оглядывались на его. Никогда не забуду однажды, Пастернак тоже оглянулся на девушку, которая смотрела на него, и высунула язык.» В порыве испуга девушка выбежала из-за угла.

    – Пожалуй, это уже слишком, – укоризненно сказал я.

    — Я очень застенчив, и такое любопытство меня смущает, — извиняющимся тоном ответил Пастернак.

    Да, он стеснялся. Однако эта застенчивость не касалась ни его работы, ни его гражданского мужества. Его биография доказывает это. «(Ю.П. Анненков).

  • «Из всех встреченных мною поэтов Пастернак был самым косноязычным, самым близким к музыкальной стихии, самым притягательным и самым невыносимым. Он слышал неуловимые для других звуки, слышал, как бьется сердце и как растет трава, но шагов века не слышно.(Илья Эренбург).
  • «Дух вашего романа — дух неприятия социалистической революции. Пафос вашего романа — пафос утверждения о том, что Октябрьская революция, гражданская война и связанные с ними недавние социальные изменения не принесли народу ничего, кроме страданий. людей, а русская интеллигенция была уничтожена либо физически, либо морально… Как люди, находящиеся в положении, прямо противоположном вашему, мы, естественно, считаем, что о публикации вашего романа на страницах журнала «Новый мир» не может быть и речи.Б. Агапов, Б. Лавренев, К. Федин, К. Симонов, А. Кривицкий». (Письмо из Нового Мира о романе «Доктор Живаго», 1956).
  • «Абсурдный парадокс нашей эпохи: именно совершенная сверхполитичность Пастернака поставила его в конце жизни в центр международного политического скандала». (Ю.П. Анненков).
  • Пастернак в Москве

    • Арбат, 9. В кафе «Арбатский подвал» в 1920-е гг. собрались поэты, среди которых были Б.Л. Пастернак, В.В. Маяковский, С.А. Есенин, Андрей Белый.
    • Архангельский, 13. В конце октября 1905 года семья Пастернаков на несколько дней из казенной квартиры Училища живописи, ваяния и зодчества перебралась в дом Бари. Школе угрожали штурмом.
    • Вернулся на Волхонку осенью 1932 года, оставив Евгении Владимировне только что приобретенную квартиру на Тверском бульваре. Отсюда Пастернак переехал на квартиру в Лаврушинском переулке.

    • Гагаринский, 5.Одна из московских квартир Б.Л. Пастернак. Здесь он жил в 1915 году.
    • Глазовский, 8. Здесь Борис Пастернак в 1903-1909 гг. изучал композицию у А.Н. Скрябин. В марте 1909 года он сыграл свои произведения Скрябину. Несмотря на хорошие отзывы, Пастернак решил оставить музыку и заняться философией.
    • Кривоколенный, 14 — адрес редакции журнала «Красная новь», в котором публиковались произведения Бориса Пастернака.
    • Лаврушинский, 17. Квартира 72.Борис Пастернак переехал в этот дом в конце 1937 года из квартиры на Волхонке. Новая квартира была необычная, двухэтажная. Он ушел от нее в 1960 году.
    • Лебяжий, д. 1. С осени 1913 года Борис Пастернак снимал в этом доме небольшую квартирку, которую называл «каморкой».
    • Лубянский, 4. В 1945 году в Большом актовом зале Политехнического музея состоялся поэтический вечер Бориса Пастернака. Другие встречи поэта с поклонниками его таланта происходили в Доме ученых и МГУ.В 1930-х гг. Пастернак жил со своим братом Александром. Один из его визитов был в декабре 1931 года, когда Борису Пастернаку пришлось покинуть свою квартиру у Максима Горького. Все квартиры были заняты. Евдокимов и Слетов метались по комнате, отрезая их от своих квартир.

      Борис Пастернак и Зинаида Нейгауз, его вторая жена, прожили в нем недолго. В октябре 1932 года они переехали на Волхонку, а первая жена и сын Пастернака поселились в квартире на Тверском.

    • Трубниковский, 38.Борис Пастернак бывал в этом доме в 1930-е годы. Г.Г. Нейгауз. Знакомство с Нейгаузом летом 1930 года привело к роману между Борисом Пастернаком и Зинаидой Нейгауз, женой Генриха Нейгауза.
    • Тургеневская площадь. 13 апреля 1922 года в Тургеневской библиотеке состоялся вечер поэзии Бориса Пастернака. Зал был полон. Нас встретили с восторгом.
    • Ямского поля 2-я улица, дом 1 А. В 1931 году, с января по апрель, Борис Пастернак жил с Борисом Пильняком.

    Борис Леонидович Пастернак — один из немногих мастеров слова, удостоенных Нобелевской премии. Его стихи и переводы вошли в золотой фонд русской и зарубежной литературы.

    Борис Пастернак родился 29 января 1890 года в Москве в интеллигентной семье. Мать – пианистка, творческий путь которой начался в Одессе, откуда семья переехала еще до рождения Бориса. Отец — художник и член Академии художеств. Часть его картин приобрел известный меценат для Третьяковской галереи.Отец Бориса дружил и иллюстрировал его книги. Борис был первенцем, после него в семье появилось еще трое детей.

    Борис Пастернак с братом в детстве

    С детства поэта окружала творческая атмосфера. Родительский дом был открыт для разных знаменитостей. Гостеприимными гостями были Лев Толстой, композиторы Скрябин и, художники Иванов, Поленов, Нестеров, Ге, Левитан и другие известные личности. Общение с ними не могло не сказаться на будущем поэте.

    Скрябин был для мальчика огромным авторитетом; под влиянием композитора надолго увлёкся музыкой и мечтал пойти по стопам своего учителя. Борис — отличник, окончивший школу с золотой медалью. Параллельно учится в консерватории.


    В биографии Пастернака не раз случались ситуации, когда ему приходилось выбирать, и этот выбор часто был трудным. Первым таким решением стал отказ от музыкальной карьеры.Спустя годы он объясняет эту ситуацию отсутствием абсолютного слуха. Целеустремленный и работоспособный, он доводил все, что делал, до абсолютного совершенства. Борис понял, что, несмотря на свою безграничную любовь к музыке, ему не удастся достичь высот на музыкальном поприще.

    В 1908 году он стал студентом юридического факультета Московского университета, через год был переведен на философский факультет. По всем предметам у него отличные оценки, и в 1912 году он поступил в Маргбургский университет.В Германии Пастернаку пророчат успешную карьеру, но совершенно неожиданно он решает стать поэтом, а не философом.

    Первые шаги в творчестве

    Проба пера приходится на 1910 год. Его первые стихи были написаны под впечатлением поездки с семьей в Венецию и отказа его девушки, которой он делает предложение. Один из его коллег пишет, что по форме это были детские стихи, но по смыслу они были очень содержательными. Вернувшись в Москву, он стал членом литературных кружков «Лирика» и «Мусагет», где читает свои стихи.Сначала его привлекает символизм и футуризм, но позже он выбирает путь, не зависящий от каких-либо литературных ассоциаций.


    1913-1914 годы — годы наполнены многими творческими событиями. Было опубликовано несколько его стихотворений, издан сборник стихов «Близнец в облаках». Но поэт требователен к себе, считает свои творения недостаточно качественными. В 1914 году он знакомится с Маяковским, который своим творчеством и силой личности оказывает огромное влияние на Пастернака.

    В 1916 году Пастернак жил в Пермской губернии, в уральском селе Всеволодо-Вильва, куда его пригласил управляющий химическими заводами Борис Збарский. Он работает в офисе помощником по деловой переписке и занимается торговой и финансовой отчетностью. Распространено мнение, что Юрятин из знаменитого романа «Доктор Живаго» — прототип Перми. Посещение Березниковского содового завода на Каме. Под впечатлением от увиденного в письме к С. П. Боброву он называет завод и построенную рядом с ним деревню по европейскому образцу «маленькой промышленной Бельгией».

    Творчество

    Творчество — удивительный процесс. Для одних это легко и приятно, для других – тяжелая работа, требующая больших усилий для достижения цели и достижения совершенства. Борис принадлежал ко второй категории людей. Он много работает, тщательно оттачивая фразы и рифмы. Сборник «Моя сестра — жизнь», вышедший в 1922 году, он считает своим первым достижением на литературном поприще.


    Интересным, даже курьезным фактом биографии были его отношения с не любившим творчество Пастернака.На этой почве их отношения переросли в открытое противостояние. Однажды между поэтами завязалась драка. По этому поводу есть интересные воспоминания Катаева, в которых он называет Есенина «князем», а Пастернака «мулатом».

    «Князь в очень деревенской манере одной рукой держал интеллигентного мулата за грудь, а другой пытался пнуть его в ухо, в то время как мулат, по народному выражению тех лет, был похож и на араба, и на своего коня с пылающим лицом, в развевающейся куртке с оторванными пуговицами, с интеллигентной неумелостью изворачивался, чтобы ткнуть князя кулаком в скулу, чего не мог сделать.

    В 1920-е годы произошел ряд важных событий: эмиграция родителей в Германию, женитьба на Евгении Лурье, рождение сына, издание новых сборников и стихов.

    В начале 1930-х годов Пастернак и его творчество были признаны властями. Ежегодно переиздаются сборники стихов, в 1934 году он выступил с речью на съезде Союза писателей. Считался лучшим поэтом страны Советов. В 1935 году он отправился в Париж на Международный конгресс писателей.В поездке у него случается нервный срыв, писатель жалуется на бессонницу и расстроенные нервы.


    В том же году Пастернак заступился за сына и мужа, арестованных, а затем отпущенных после его писем. В благодарность в декабре 1935 года поэт прислал Сталину в подарок книгу с переводами лирики грузинских поэтов. В сопроводительном письме он благодарит за «молниеносное освобождение родственников Ахматовой».


    В январе 1936 года были опубликованы два его стихотворения, в которых он восхищался И.В. Сталин. Несмотря на их усилия, власть предержащие не простили Пастернаку его заступничества за родственников Анны Ахматовой, а также покровительства Гумилева и Мандельштама. В 1936 году его практически отстранили от литературной жизни, обвинив в отстраненности от жизни и ошибочном мировоззрении.

    Переводы

    Пастернак прославился не только как поэт, но и как мастер перевода иностранной поэзии. В конце 1930-х отношение руководства страны к его личности изменилось, его произведения не переиздавались, он остался без средств к существованию.Это вынуждает поэта обращаться к переводам. Пастернак рассматривает их как самодостаточные произведения искусства. Она подходит к своей работе с большой осторожностью, стараясь сделать ее идеальной.

    Начал заниматься переводами в 1936 году на даче в Переделкино. Произведения Пастернака считаются равноценными оригиналам великих произведений. Переводы становятся для него не только возможностью поддержать семью в условиях гонений, но и способом реализовать себя как поэта. Переводы Бориса Пастернака стали классикой.

    Война

    В результате детской травмы не может быть мобилизован. Не мог остаться в стороне и поэт. Оканчивает курсы, получает статус военного корреспондента и отправляется на фронт. По возвращении создает цикл стихов патриотического содержания.

    В послевоенные годы много работал, занимался переводами, так как они остаются его единственным заработком. Пишет мало стихов — все свое время использует для перевода и написания нового романа, также работает над переводом «Фауста» Гёте.

    Доктор Живаго и гонения

    Книга «Доктор Живаго» — одно из самых значительных произведений поэта в прозе, во многом это автобиографический роман, над которым Пастернак работал десять лет. Прототипом главного героя романа стала его жена Зинаида Пастернак (Нейгауз). После появления в его жизни Ольги Ивинской, новой музы поэта, работа над книгой пошла гораздо быстрее.

    Повествование романа начинается в начале века и заканчивается Великой Отечественной войной.Название книги менялось по мере ее написания. Сначала он назывался «Мальчики и девочки», потом «Свеча сгорела» и «Смерти нет».


    Издание «Доктор Живаго»

    За правдивый рассказ и собственный взгляд на события тех лет писатель подвергался жестоким преследованиям, а Доктор Живаго не был признан руководством страны. В Советском Союзе роман не был опубликован, но за рубежом его оценили. Изданный в Италии в 1957 году, «Доктор Живаго» получил шквал восторженных отзывов читателей и стал настоящей сенсацией.

    В 1958 году Пастернак был удостоен Нобелевской премии. Роман переведен на языки разных стран и распространен по всему миру, издан в Германии, Великобритании и Голландии. Советские власти предпринимали неоднократные попытки конфисковать рукопись и запретить книгу, но она становилась все более популярной.


    Признание его писательского таланта мировым сообществом становится для него величайшей радостью и горем одновременно. Усиливается травля не только со стороны властей, но и со стороны коллег.На заводах, в институтах, творческих союзах и других организациях проходят обвинительные митинги. Составляются коллективные письма с требованием наказать поэта-провинившегося.

    Его предлагали выслать из страны, но поэт не мыслил себя без Родины. Свои горькие переживания этого периода он выражает в поэме «Нобелевская премия» (1959), также изданной за границей. Под давлением массовой кампании он был вынужден отказаться от награды, а за стих его чуть не обвинили в измене Родине.Бориса Леонидовича исключили из Союза писателей СССР, но он остается в Литфонде, продолжает издаваться и получать гонорары.

    Стихи

    В поэзии раннего периода заметно влияние символизма. Для них характерны сложные рифмы, непонятные образы и сравнения. Во время войны его стиль резко изменился – его стихи стали легкими, понятными и легко читаемыми. Особенно это касается его коротких стихотворений, таких как «Март», «Ветер», «Хмель», «Гамлет».Гениальность Пастернака в том, что даже в его небольших стихотворениях заключен значительный философский смысл.

    Произведение, написанное в 1956 году, относится к позднему периоду его творчества, когда он жил и работал в Переделкино. Если первые его стихи были изящны, то позднее в них появляется социальная направленность.

    Излюбленная тема поэта – единство человека и природы. «Июль» — образец прекрасной пейзажной лирики, в которой он восхищается очарованием одного из самых красивых месяцев в году.

    В его последний сборник войдет стихотворение «Идет снег», написанное в 1957 году. Произведение состоит из двух частей: пейзажного зарисовки и философских размышлений о смысле жизни и ее быстротечности. Крылатая строчка «и дольше века длится день» из его стихотворения «Единственные дни» (1959), которое также вошло в последний сборник.

    Личная жизнь

    Биография Бориса Пастернака не может быть полной без описания его личной жизни.Поэт дважды был женат, первый раз в юности, второй раз в зрелом возрасте. Была у него и третья любовь.

    Все его женщины были музами, дарили счастье и были счастливы с ним. Его творческая, увлекающаяся натура, переполняющие его эмоции стали причиной непостоянства в личных отношениях. Он не опустился до предательства, но не мог хранить верность одной-единственной женщине.


    Борис Пастернак и Евгения Лурье с ребенком

    Его первая жена, Евгения Лурье, была художницей.Он познакомился с ней в 1921 году и считал их встречу символической. В этот период Пастернак закончил работу над повестью «Детство Люверс», героиня которой стала воплощением образа юной художницы. Героиню произведения тоже звали Евгенией. Деликатность, нежность и утонченность удивительным образом сочетались в ней с решительностью и самодостаточностью. Девушка становится его женой и музой.

    Встреча с ней в душе поэта вызвала необыкновенный подъем.Борис был по-настоящему счастлив, у них родился первенец – сын Евгений. Сильное взаимное чувство в первые годы брака сгладило трудности, но со временем бедность и тяжесть жизни в 20-е годы также сказались на их семейном благополучии. Евгения тоже стремилась реализовать себя как артистка, поэтому часть семейных забот взял на себя Пастернак.


    Отношения испортились, когда поэт начинает переписываться с, вызывая жгучую ревность жены, которая в расстроенных чувствах уезжает в Германию к родителям Пастернака.Позже она откажется от реализации своих творческих способностей и полностью посвятит себя семье. Но к этому времени у поэта появилась новая возлюбленная – Зинаида Нейгауз. Ей всего 32, ему уже 40, у нее муж и двое детей.


    Зинаида Нейгауз с детьми

    Нейгауз полная противоположность первой жене. Она хорошая хозяйка и без остатка посвящает себя семье. В ней не было утонченности, присущей первой жене, но он влюбился в нее с первого взгляда.Брак и дети избранницы не остановили поэта, он хочет быть с ней, несмотря ни на что. Несмотря на разрыв, Пастернак всегда помогал бывшей семье, поддерживал с ними связь.

    Второй брак тоже был счастливым. Заботливая жена обеспечила покой и комфортную рабочую обстановку. Родился второй сын поэта Леонид. Как и с первой женой, счастье продлилось немногим более десяти лет. Потом муж стал задерживаться в Переделкино и постепенно отдаляться от семьи.На фоне охлаждения семейных отношений в редакции журнала «Новый мир» он знакомится с новой музой и редактором журнала Ольгой Ивинской.


    Борис не хотел расставаться с женой, поэтому неоднократно пытается разорвать отношения с Ольгой. В 1949 году Ивинская была арестована за связь с опальным поэтом и отправлена ​​в лагеря на 5 лет. Все эти годы он помогает ее матери и детям — заботится о ней и оказывает финансовую поддержку.

    Тяжелые испытания сказываются на его здоровье. В 1952 году он попадает в больницу с сердечным приступом. После возвращения из лагерей Ольга работает у Пастернака неофициальным секретарем. Они не расстаются до конца его жизни.

    Смерть

    Преследование со стороны коллег и общественности подорвало его здоровье. В апреле 1960 года Пастернак тяжело заболел. Это была онкология с метастазами в желудок. В больнице Зинаида дежурит возле его кровати.


    Борис Пастернак в последние годы

    В начале мая он понимает, что болезнь неизлечима, и нужно готовиться к смерти.30 мая 1960 года его не стало. Зинаида умрет через 6 лет, причина смерти та же, что и у Пастернака.


    Могила Бориса Пастернака

    На его похороны пришло много людей, несмотря на враждебное отношение властей. Среди них были Наум Коржавин и другие. Его могила находится на кладбище в Переделкино. Там похоронена вся семья. Автор памятника на месте захоронения Пастернака — скульптор Сарра Лебедева.

    Работы и книги

    • «Двухместный в облаках»
    • «
    • » Детские Ловры «
    • » Три главы из истории «
    • » Сертификат безопасности «
    • » Airways «
    • » Второе рождение «
    • » Грузинская лирика»
    • «На ранних поездах»
    • «Когда прояснится»
    • «Доктор Живаго»
    • «Стихи и поэмы: В 2-х томах»
    • «Я не пишу стихи…»
    • «Избранные произведения»
    • «Письма к родителям и сестрам»
    • «Переписка Бориса Пастернака»
    • «Земное пространство»

    Я исчез как зверь в загоне.
    Где-то люди, воля, свет,
    А за мной шум погони
    Я не могу выйти на улицу.

    Темный лес и берег пруда
    Сваленное бревно съели.
    Путь отрезан отовсюду.
    Что бы ни случилось, это не имеет значения.

    Что я сделал за пакость,
    Я убийца и злодей?
    Я заставил весь мир плакать
    Над красотой моей земли.

    Но и так, почти у гроба,
    Верю, придет время —
    Сила подлости и злобы
    Дух добра победит.

    Анализ стихотворения Пастернака «Нобелевская премия»

    Судьба одного из выдающихся поэтов Советского Союза Б. Пастернака сложилась крайне трагично. Он долгое время пользовался заслуженной славой и популярностью, имел большое количество друзей в литературном мире. Склонность поэта к символизму не осуждалась и воспринималась снисходительно.Лишь к концу Второй мировой войны растущая популярность Пастернака на Западе вызвала некоторое подозрение. В это же время поэт начал серьезную работу над главным произведением своей жизни — романом «Доктор Живаго». Он длился около десяти лет. Пастернак остался доволен результатом и отправил рукопись сразу в два советских издательства. При этом он передает текст итальянскому корреспонденту. Это была очень деликатная ситуация. В СССР решение об издании принималось крайне медленно, а на Западе уже начали появляться отдельные фрагменты романа.Это вызвало крупный скандал, который усилился выдвижением Пастернака на Нобелевскую премию. Советское правительство расценило это как откровенное предательство и вынудило поэта отказаться от премии. Его отказ ничего не изменил. Пастернака исключили из Союза писателей, от него отвернулись многие друзья и знакомые.

    Реакцией поэта стало стихотворение «Нобелевская премия» (1958), отразившее боль и отчаяние Пастернака. На этот раз он намеренно отправляет произведение для публикации за границу.

    Пастернак чувствует себя «зверем в загоне», за которым началась настоящая травля. Его поразило, что вчерашние фанаты и почитатели его творчества моментально изменили свои взгляды под влиянием власти. Поэт понимает, что выхода из этой ситуации нет. Он искренне пытался заслужить прощение, публично отказавшись от награды. Но этот унизительный шаг не дал никакого результата. Поэтому в отчаянии Пастернак говорит: «Что бы ни случилось, все равно».

    Больше всего поэта возмущает обвинение в государственной измене и антисоветизме.Он не видит своей вины, так как не стремился критиковать коммунистический строй («что я сделал за подвох?»), а старался дать в своем романе максимально реалистичную картину («весь мир заставил нас плакать »). Парадокс в том, что травлю на самом деле вызывал не сам роман, а положительные отклики на него в западном обществе.

    Пастернак был уже тяжело болен и предчувствовал скорую смерть. Издевательства усугубили его болезнь. Поэт считает, что он «почти у гроба» и вскоре порадует своих врагов, покинув этот мир.Присуждение Нобелевской премии и реакция в СССР на многое открыли ему глаза. Он познал «силу подлости и злобы» и верит только в грядущее неизбежное торжество «духа добра».

    По правилам Нобелевского комитета все материалы, связанные с присуждением премии, хранятся в тайне в течение 50 лет. В начале января 2009 года стал достоянием гласности архив за 1958 год, когда Борис Пастернак стал лауреатом литературной премии. Возможностью посетить архивы уже воспользовались шведские газеты, которые выяснили, кто еще был номинирован на премию 1958 года.

    Решение о том, кто будет удостоен Нобелевской премии по литературе, традиционно принимает специальный совет Шведской академии. Ежегодно она рассматривает десятки и даже сотни кандидатов, которые выдвигаются членами Академии, преподавателями литературы вузов, национальных союзов писателей, а также предыдущими лауреатами.

    Правила Нобелевской премии предусматривают, что один и тот же кандидат может быть номинирован в Шведскую академию неограниченное количество раз. Например, датский писатель Йоханнес Йенсен номинировался на эту награду 18 раз и в итоге получил ее в 1944 году.Итальянка Грация Деледда (премия 1926 г.) включалась в список претендентов 12 раз, а француз Анатоль Франс (премия 1921 г.) — девять раз.

    Из ранее открытых архивов известно, что Борис Пастернак считался одним из потенциальных кандидатов на Нобелевскую премию с 1946 года, то есть за 11 лет до миланской публикации романа «Доктор Живаго», запрещенного в Советском Союзе. Согласно официальной формулировке Шведской академии, Нобелевская премия была присуждена Пастернаку «за значительные достижения в современной лирической поэзии, а также за продолжение традиций великого русского эпического романа.

    Несмотря на это, в Советском Союзе считали, что Пастернак получил Нобелевскую премию исключительно из-за публикации «антисоветского» романа. Дело в том, что, по неофициальной информации, Михаил Шолохов был в списке кандидатов на выдвижение в 1958 г. премия, добавила гнева Шведской академии литературных чиновников.Согласно уже опубликованным советским документам, именно в 1958 году СССР особенно старался добиться Нобелевской премии для Шолохова.

    В связи с этим решение Шведской академии, в мнению советских чиновников, выглядело как сознательное предпочтение антисоветского писателя советскому.Дополнительным аргументом в пользу этой версии послужил тот факт, что до Пастернака среди русских писателей Нобелевской премии был удостоен только эмигрант Иван Бунин.

    История травли Пастернака хорошо известна, и ее пересказ мог бы занять не один десяток страниц. В самом сжатом виде это выглядит так. 23 октября писатель отправляет в Нобелевский комитет телеграмму: «Благодарен, рад, горд, смущен». Однако уже 29 октября под влиянием властей Пастернак был вынужден дать вторую телеграмму: «Ввиду важности, которую присужденная мне награда получила в обществе, к которому я принадлежу, я должен отказаться от нее.Не сочтите мой добровольный отказ оскорблением».

    До конца жизни Пастернак так и не получил награды. Это сделал сын поэта Евгений в 1989 году, когда Нобелевский комитет решил восстановить историческую справедливость.

    Отказ от Нобелевской премии не спас Пастернака от нападок, лишивших его заработка и, как считается, усугубивших его болезнь.Борис Пастернак умер в мае 1960 г.

    Дискуссии о присуждении Пастернаку Нобелевской премии не прекращались и после его смерти .За последние десятилетия то и дело появлялись публикации, посвященные решению Шведской академии. Некоторые считают, что Швеция намеренно сделала недружественный жест по отношению к Советскому Союзу, вручив премию за «антисоветский роман». Другие утверждают, что ученые и представить себе не могли, что их решение вызовет такой большой скандал.

    Кроме того, в последнее время разгорелись жаркие споры о том, как «лобби» американских спецслужб повлияло на присуждение Нобелевской премии Борису Пастернаку.В частности, возможность давления на Шведскую академию рассматривается в недавно вышедшей книге Ивана Толстого «Отмытый роман Пастернака: «Доктор Живаго» между КГБ и ЦРУ». В начале января несколько газет также посвятили свои заметки этой теме, в частности, испанская ABC и итальянская La Stampa.

    Сразу отметим, что вопрос о причастности или непричастности ЦРУ к присуждению Нобелевской премии Борису Пастернаку вряд ли возможно выяснить из архивов Шведской академии.Однако важность новых материалов не следует недооценивать.

    Конкуренты Пастернака

    Шведская газета Sydsvenskan, которая первой ознакомилась с материалами архива, пишет, что среди основных конкурентов Пастернака было четверо: датчанка Карен Бликсен, француз Сан-Йон Персе и Итальянцы Сальваторе Квазимодо и Альберто Моравиа.

    Двое из этих писателей — Альберто Моравиа и Карен Бликсен — никогда не получат Нобелевскую премию, что впоследствии станет одним из постоянных упреков в адрес Шведской академии.Действительно, Карен Бликсен — один из самых значительных и влиятельных скандинавских писателей, а Альберто Моравиа — едва ли не самый яркий представитель неореализма в итальянской литературе.

    Сан-Жон Персе и Сальваторе Квазимодо повезло больше. Последний получил Нобелевскую премию сразу после Пастернака — в 1959 году («За лирическую поэзию, с классической яркостью выражающую трагический опыт современности»), и Персу («За возвышенность и образность, которые средствами поэзии отражают обстоятельства нашего времени») — в 1960 году.

    Sydsvenskan также называет в числе претендентов на премию Михаила Шолохова. По данным шведской газеты, он был номинирован писателем и членом Шведской академии Гарри Мартинсоном совместно с ПЕН-клубом. В свою очередь, кандидатуру Пастернака в 1958 году выдвинул Альбер Камю, лауреат Нобелевской премии по литературе 1957 года.

    Фигура Гарри Мартинсона в этом контексте выглядит крайне любопытно. Во-первых, это он выдвинул кандидатуру Бориса Пастернака в 1957 году.Во-вторых, знакомство Мартинсона с советской литературой нельзя назвать «кивающим» — «писатель из народа» с идеальной «рабочей» биографией (но переживший влияние модернизма), Мартинсон был приглашен на первый в СССР съезд Союза писателей в 1934 г. Мартинсону поездка в Москву совершенно не понравилась — до такой степени, что в 1939 г. он пошел добровольцем в финскую армию после начала советско-финляндской войны.

    Еще одним примечательным фактом выдвижения Шолохова является то, что его кандидатура больше не рассматривалась Шведской академией.По словам Сидсвенскана, академики решили, что в последнее время у Шолохова не было новых произведений. В 1965 году, когда советский писатель получил Нобелевскую премию за роман «Тихий Дон», об этом решили не вспоминать.

    Доктор Живаго и политика

    Другая шведская газета, Svenska Dagbladet, на основе материалов, предоставленных Sydsvenskan, задается вопросом, насколько публикация «Доктора Живаго» стала решающей для получения Пастернаком Нобелевской премии. По мнению журналистов издания, члены Шведской академии, сделавшие свой выбор в 1958 году, не осознавали всех политических последствий такого шага.

    Кроме того, не стоит забывать, что Пастернак уже более 10 лет находится в числе претендентов на награду. В 1957 году его кандидатура была отклонена, согласно опубликованным материалам, не из-за недостаточной ценности его наследия (в которое еще не вошел «Доктор Живаго»), а потому, что испанский поэт Хуан Рамон Хименес стал лауреатом в 1956 году… Члены академии считал, что две награды подряд за «сложные» тексты создадут тенденцию, которая может повредить репутации Нобелевской премии.

    Тем не менее, выход «Доктора Живаго» в 1957 году не стоит недооценивать. Скорее всего, именно публикация романа стала решающей в борьбе с главными претендентами на премию. Постоянный секретарь Шведской академии Андерс Эстерлинг, впервые познакомившийся с романом на итальянском языке, отметил, что произведение стоит выше политики. Из-за этого Естерлинг одобрил кандидатуру Пастернака, хотя «Доктор Живаго» в Советском Союзе так и не появился.

    Очевидно, что беглый анализ архивных материалов шведских журналистов нуждается в продолжении. Скорее всего, дальнейшее изучение деталей присуждения Нобелевской премии Борису Пастернаку прольет свет на многие темные места не только в этой конкретной истории, но и в истории литературной жизни середины XX века в целом.

    «Нобелевская премия» Бориса Пастернака

    Я исчез как зверь в загоне.
    Где-то люди, воля, свет,
    А за мной шум погони
    Я не могу выйти на улицу.

    Темный лес и берег пруда
    Они съели сваленное бревно.
    Путь отрезан отовсюду.
    Что бы ни случилось, это не имеет значения.

    Что я сделал за пакость,
    Я убийца и злодей?
    Я заставил весь мир плакать
    Над красотой моей земли.

    Но и так, почти у гроба,
    Верю, придет время —
    Сила подлости и злобы
    Дух добра победит.

    Анализ стихотворения Пастернака «Нобелевская премия»

    В 1958 году Борис Пастернак был удостоен Нобелевской премии за выдающийся вклад в развитие мировой литературы.Это знаменательное событие, однако, не принесло поэту ожидаемой радости и уж тем более. Это никак не отразилось на его материальном благополучии. Все дело в том, что известие о присуждении столь престижной награды было воспринято в СССР в штыки. В результате поэт был исключен из Союза писателей и больше не публиковался в советских изданиях. Некоторые литераторы даже настаивали на высылке Пастернака из страны как шпиона и антисоветского деятеля. Правительство страны не решилось терпеть такого шаха, однако отныне против поэта начались самые настоящие гонения, его друзья и коллеги по писательскому цеху, ранее открыто восхищавшиеся творчеством Пастернака, отвернулись от него. ему.

    Именно в этот сложный период он написал стихотворение «Нобелевская премия», в котором признался, что «исчез, как зверь в загоне». Действительно, автор чувствовал себя в своеобразной ловушке и не видел выхода из нее, так как все пути отхода были перекрыты ярыми блюстителями государственных интересов. «А шум погони позади, мне некуда выйти», — с горечью замечает Борис Пастернак и недоумевает, почему он оказался в такой нелепой и довольно опасной ситуации.

    Он пробовал различные решения проблемы и даже отправил телеграмму в Швейцарию, в которой отказывался от присужденной ему награды. Однако даже этот поступок не смягчил тех, кто начал настоящую травлю Пастернака из собственной зависти, мелочности и желания выслужиться перед властями. В список тех, кто публично обвинял поэта во всех смертных грехах, входило довольно большое количество известных имен в мире искусства и литературы. Среди обвинителей были и вчерашние друзья Пастернака, что особенно задело поэта.Он не ожидал, что его успех вызовет такую ​​неадекватную реакцию со стороны тех, кого он считал вполне порядочными и честными людьми. Поэтому поэт впал в отчаяние. Это подтверждают следующие строки его стихотворения: «Что бы ни случилось, все равно».

    Тем не менее, Пастернак пытается разобраться, за что он попал в такую ​​опалу и позор. «Что я сделал за пакость, я убийца и злодей?» — спрашивает автор. Свою вину он видит только в том, что ему удалось пробудить искренние и чистые чувства в сердцах многих людей, заставить их восхищаться красотой своей родины, которую он безмерно любил.Но этого было вполне достаточно, чтобы на автора обрушились потоки грязи и клеветы. Кто-то потребовал, чтобы пастернак публично объявил себя шпионом. Другие настаивали на аресте и тюремном заключении поэта, который за непонятные заслуги был признан одним из лучших авторов за границей. Были и те, кто обвинял Пастернака в конъюнктуре и попытках выслужиться перед врагами Советского Союза в обмен на престижную премию. Параллельно поэту периодически поступали предложения покинуть страну, на что он неизменно отвечал, что для него это равносильно смерти.В результате Пастернак оказался изолированным от всего общества и вскоре узнал, что у него рак легких. Вот почему в стихотворении появляется такое заключительное четверостишие: «Но и так, почти у гроба, я верю, придет время — сила подлости и злобы одолеет дух добра».

    Поэт понимал, что это стихотворение никогда не будет опубликовано в СССР, так как оно является прямым обвинением причастных к его травле. Поэтому он тайно переправил стихи за границу, где они были опубликованы в 1959 году.После этого пастернака обвинили в шпионаже и государственной измене. Однако суд над поэтом так и не состоялся, так как в 1960 году он умер на даче в Переделкино.

    Меловая пурга до предела. Пастернак

    «Зимняя ночь» Б.Пастернак

    Мело, мело по земле
      Во все пределы.
     Свеча горела на столе
     Свеча горела.

    Словно летом копает мошкара
      Летит к огню
      Со двора слетаются хлопья
      В оконную раму.

    Вьюга, скульптура на стекле
      Кружки и стрелы.
     Свеча горела на столе
     Свеча горела.

    К светящемуся потолку
      Тени легли
      Скрестить руки, скрестить ноги,
      Судьба крестная.

    И два башмака упали
      Со стуком об пол.
      И воск со слезами из ночника
      Я капнула на платье.

    И все потерялось в снежном мраке
      Серо-белое.
     Свеча горела на столе
     Свеча горела.

    Свеча дунула из угла
      И жар соблазна
      Поднял два крыла, как ангел
      Крест-накрест.

    Мело весь февраль месяц
      Время от времени
      На столе горела свеча
      Горела свеча.

    Борис Пастернак по праву считается одним из самых ярких русских поэтов и писателей ХХ века. Именно ему принадлежала идея соединения прозы и поэзии в одном произведении, вызвавшая шквал критики со стороны современников, но оцененная потомками.

    Речь, в частности, идет об известном романе «Доктор Живаго», последняя часть которого посвящена поэзии главного героя. О том, что Юрий Живало тонкий лирик и любитель рифмованных фраз, читатель узнает в первых главах романа. Однако Борис Пастернак старается не отвлекать читателей лирическими отступлениями, поэтому решает объединить все стихотворения Юрия Живаго в отдельный сборник.

    Первое стихотворение, приписываемое авторству главного героя, называется «Зимняя ночь.Позднее ее часто издавали как самостоятельное литературное произведение под названием «Свеча» и даже перекладывали на музыку, пополняя репертуар таких исполнителей, как поп-королева Алла Пугачева и экс-лидер группы «Парк Горького» Николай Носков.

    Борис Пастернак работал над романом «Доктор Живаго» 10 лет, с 1945 по 1955 год. Поэтому установить, когда именно была написана поэма «Зимняя ночь», уже невозможно. Хотя некоторые исследователи творчества Пастернака утверждают, что бессмертные строки родились во время войны, которую их автор провел в эвакуации, прожив больше года в городе Чистополе.Однако, учитывая манеру письма и зрелость мысли, критики склоняются к тому, что поэма все же была создана незадолго до завершения работы над романом, когда Борис Пастернак, как и главный герой, уже предчувствовал свою смерть.

    Именно тема смерти и жизни является ключевым моментом стихотворения «Зимняя ночь», ее не следует понимать буквально, а следует читать между строк, так как каждое четверостишие представляет собой яркую метафору, настолько контрастную и запоминающуюся, что это придает стихотворению удивительное изящество.Глядя на «Зимнюю ночь» в контексте борьбы за выживание, несложно догадаться, что метель, февральские холода и ветер символизируют смерть. Пламя свечи, неровное и едва теплое, — синоним жизни, которую оставляет не только неизлечимо больному доктору Живаго, но и самому Борису Пастернаку.

    Версия о том, что стихотворение было написано в 1954-55 годах, подтверждается и тем, что в 1952 году Борис Пастернак пережил свой первый инфаркт, испытав на собственном опыте, что значит быть между жизнью и смертью.Однако не исключено, что, обладая даром предвидения, Пастернак в «Зимней ночи» предсказал себе не только физическую, но и творческую смерть. И оказался прав, ведь после публикации романа «Доктор Живаго» за границей и присуждения произведению Нобелевской премии известный писатель подвергся гонениям. Его перестали публиковать и исключили из Союза писателей СССР. Поэтому единственным источником пропитания пастернака в этот период были художественные переводы, которые по-прежнему оставались востребованными и достаточно высокооплачиваемыми.

    Сам автор несколько раз писал письма Генеральному секретарю КПСС Никите Хрущеву, пытаясь убедить главу государства в своей политической благонадежности, но это не помогло. Причем противники Пастернака апеллировали не к самому роману в целом, а к его поэтической части, и, в частности, к «Зимней ночи», называя стихотворение образцом декаданса, декаданса и пошлости.

    Всего несколько десятилетий спустя, когда роман «Доктор Живаго» был впервые опубликован в СССР в 1988 году, стихотворение «Зимняя ночь» было признано одним из самых удачных и проникновенных произведений любовной лирики Бориса Пастернака.

    Анализ стихотворения Б. Пастернака «Зимняя ночь»

    Стихотворение «Зимняя ночь» является одним из самых известных произведений Б. Пастернака и более известно первой строкой «Мел, мел по земле…» .

    Это стихотворение входит в поэтический цикл, завершающий роман Б. Пастернака «Доктор Живаго». Он посвящен О. Ивинской. Стихотворение написано под впечатлением встречи-встречи поэта с О. Ивинской на его даче в Переделкино.Уже тогда они поняли, что не могут жить друг без друга.

    Это зима 1945-1946 гг. стал поворотным моментом в его судьбе. Пастернак начал работу над романом «Доктор Живаго», который сыграет роковую роль в его жизни. В это время он познакомился с Ольгой Всеволодовной Ивинской, сотрудником редакции журнала «Новый мир». Ему тогда было 56, ей 34 года. О. Ивинская стала закатной любовью поэта, последние 14 лет жизни Пастернака она была его мучением и страстью.Теперь их отношения — лишь часть истории, но свеча, зажженная силой любви поэта, горит назло всем февральским метелям.

    Это стихотворение любимо и узнаваемо еще и потому, что неоднократно ложилось на музыку. Это неудивительно, ведь произведение обладает уникальной музыкальностью. Недаром М. Цветаева, восхищаясь талантом Пастернака, утверждала, что он пришел из музыки. Пастернак внес в поэзию «всю невыразимость», читая его стихи, идешь «наощупь, как попало».

    Стихотворение повторяет строки припева с музыкальностью: «Свеча горела на столе, свеча горела.В звуковой оболочке произведения можно выделить аллитерацию на сонорные согласные [м] и [л], которые придают стихотворению дополнительную мелодичность и напевность.

    Музыкальность стихотворению придает и его размер — четырехстопный ямб, чередование с двухстопным. Эта форма также отражает особенности ключевого образа стихотворения — свечи. Строки стиха, как пламя свечи, колеблются на бумаге и создают иллюзию движения

    Особенно необходимо обратите внимание на особенности рифмовки.Оно перекрещивается, и таким образом, уже на звуковом и структурном уровне стихотворения дает о себе знать мотив перекрещивания, перекрещивания судеб. Важно и то, что мы имеем дело с пересечением мужских и женских рифм. Это совпадение отнюдь не случайно. Автор показывает воссоединение героев, пересечение их судеб не только в сюжете поэмы, но и в ее структуре.

    Однако, если перейти непосредственно к лексической составляющей стихотворения, то обратим внимание на то, что автор никогда не упоминает буквально двух главных героев.Кажется, что он говорит ни о чем и обо всем одновременно. Картину происходящего мы понимаем по намекам: тени, скрещенные руки, скрещенные ноги, упали два туфелька, на платье капнул воск.

    Что происходит с двумя людьми, заблудившимися во мраке ночи: грех это или милость Божия. Б. Пастернак дает определенный ответ. Обратимся к четвертой строфе.

    Вопреки законам физики тени ложатся не на пол, как мы привыкли, а на потолок, и этот потолок освещен.Таким образом, получается, что две тени устремляются к небесам, озаренным некой благодатью Божией. Любовь рождается во грехе, на это указывает и звук скользящих ботинок, и плач ночника, и непонятный удар по свече из угла, и жар соблазна. Но этот жар соблазна подобен ангелу, который берет под крыло влюбленных, дает им крылья и позволяет оторваться от грешной земли и взлететь к просветленному потолку.

    Именно в этих четырех строфах (с IV по VI), описывающих слияние влюбленных, появляется мотив креста.В контексте этого стихотворения крест не является символом мучений и страданий. Здесь крест как бы пересечение двух жизненных дорог, двух судеб в одну.

    Очевидно, что в произведении присутствуют два ведущих образа: образ свечи и образ метели, по сути, они являются антиподами друг друга и создают два параллельных, разных мира.

    Поэма начинается с образа метели. Дана его пространственная характеристика: он вездесущ, полем его деятельности является вся вселенная.Все теряется в снежном мраке — на улице темно, непроглядно и морозно. Вьюга лепит свои узоры на оконном стекле, значит, она вне дома, снаружи.

    Мир свечи крайне тесен — это всего лишь стол, свеча где-то внутри дома, по ту сторону оконной рамы. Свеча несет тепло («И жар соблазна // Снял, как ангел, два крыла // Крест-накрест»).

    Попробуем в разборе стихотворения проследить за автором.

    В первой строфе абсолютная антитеза: с одной стороны, «Мел, мелок по всей земле до всех пределов», а с другой, «Свеча горела на столе, свеча горела».

    Во второй строфе ситуация меняется. Появляется некий очаг — огонек свечи, — на который «как рой мошек летом летит в пламя, хлопья слетелись со двора на оконную раму». И читатель вместе со снегом начинает стремиться к этому центру.

    Третья строфа: «Вьюга лепила рожи и стрелы на стекле.И как бы вместе с метелью смотрим в окно и наблюдаем за происходящим.

    Стоит обратить внимание, какие фигуры лепит метель на стекле: кружки и стрелы. Какие ассоциации возникают.

    Кружки как обручальные кольца — символ единения двух влюбленных в единое целое. Однако метель рисует не только круги, но и стрелы, а в биологии есть знак, обозначающий воссоединение мужчины и женщины.

    И тут – «свеча задула из-за угла» – в помещение проникает метель, помогает еще ярче разгореться жару соблазна.Таким образом, она становится соучастницей всего происходящего. Это мнение подтверждается в последней строфе:

    Мело весь месяц в феврале

    Время от времени

    Свеча горела на столе

    Свеча горела.

    Во-первых, в стихотворении из 8 союзов нет ни одного неугодного, более того, все восемь представлены стихотворным союзом и (если заменить: «А упали два башмака // Со стуком в пол, // И воск со слезами из ночника // На платье капает» — содержание кардинально изменится).А выражение «то и дело» возводит совокупность этих явлений в закономерность. Ведь если действие перенести в дождливый осенний вечер и комнату, освещенную электричеством, то романтический ореол исчезнет, ​​растворится в небытии святости зимней ночи.

    Другими словами, пересекаются два полюса: метель и пламя, холод и зной, мужчина и женщина. Мотив креста, крещения вновь дает о себе знать.

    Таким образом, стихотворение «Зимняя ночь» — это стихотворение о необыкновенном единстве мужчины и женщины, человека и природы, о том единстве, которое трудно передать в прозе и которое так неуловимо, но так полно выражено в маленьком стихотворении.

    Мело, мело по земле
      Во все пределы.
     Свеча горела на столе
     Свеча горела.

    Словно летом копает мошкара
      Летит к огню
      Со двора слетаются хлопья
      В оконную раму.

    Вьюга, скульптура на стекле
      Кружки и стрелы.
     Свеча горела на столе
     Свеча горела.

    К освещенному потолку
      Тени легли
      Скрестить руки, скрестить ноги,
      Судьба крестная.

    И два башмака упали
      Со стуком об пол.
      И воск со слезами из ночника
      Я капнула на платье.

    И все потерялось в снежном мраке
      Серо-белое.
     Свеча горела на столе
     Свеча горела.

    Свеча дунула из угла
      И жар соблазна
      Поднял два крыла, как ангел
      Крест-накрест.

    Мело весь февраль месяц
      Время от времени
      На столе горела свеча
      Горела свеча.

    Анализ стихотворения «Зимняя ночь» Пастернака

    Сегодня Б. Пастернак считается одним из самых талантливых русских поэтов. Признание на родине пришло к нему уже после смерти. После публикации на Западе романа «Доктор Живаго» творчество Пастернака в СССР было запрещено. В самом известном своем произведении писатель посвятил большую часть стихов, которые являются плодом творчества главного героя. Эта философско-любовная лирика становится органичной частью романа, объясняя и связывая различные части.Одно из центральных стихотворений в этой лирике — «Зимняя ночь». Впоследствии она вышла как самостоятельное произведение. Точная дата написания неизвестна, так как над всем романом писатель работал около десяти лет.

    Центральный образ стихотворения – горящая свеча, символизирующая спасительный свет среди окружающего мрака. Она способна согреть и успокоить измученную душу. Таким образом проникается весь роман в целом. Для влюбленных свеча становится центром вселенной, которая притягивала их к себе и давала приют посреди «снежного тумана».Любовные отношения очерчены лишь несколькими броскими штрихами: «скрестив руки», «скрестив ноги», «накал искушения». Они не так важны в общефилософском смысле. Гораздо важнее «пересечение судеб», то есть союз двух одиноких сердец вокруг живительного истинного источника света.

    В контексте романа образ свечи символизирует человеческую жизнь, а окружающее ненастье — неминуемую смерть. Трепетный свет легко гасится неосторожным движением, он напоминает человеку, что смерть может наступить внезапно, в самый неожиданный момент.С другой стороны, пламя свечи неизмеримо слабее суровой метели, но продолжает свою неравную борьбу. Философский смысл этого символического боя в том, что человек никогда не должен сдаваться и использовать отведенное ему время до конца.

    Пастернак использует в стихотворении самые разные выразительные средства. Рефрен «сгорела свеча» повторяется несколько раз, подчеркивая значимость образа. Эпитеты употребляются в основном при описании февральской погоды: «снежная», «серо-белая».Почти все, что окружает главных героев, через аватары наделено человеческими чертами («лепила метель», «легли тени»). Очень выразительны используемые сравнения: «как мошка», «воск со слезами», «как ангел».

    Поэма стала очень популярной на постсоветском пространстве. Его слова были положены на музыку.

    Для Блока все непросто даже в эти первые месяцы революции. Есть вещи, которые его смущают: он не может игнорировать их и оставаться равнодушным.На Украине русские солдаты братаются с немцами, но севернее, на Рижском фронте, немцы стремительно наступают. Хлеба не хватает, ночью стреляют, вдали гремит пушка.

    Летом 1912 года Мейерхольд и его труппа дали несколько спектаклей в Териоки, маленьком финском водном курорте, в двух часах езды на поезде от Петербурга. Артисты сняли на все лето просторный загородный дом, окруженный огромным парком. Именно сюда почти каждую неделю Блок приезжает к жене.Они играют Стриндберга, Гольдони, Мольера, Бернарда Шоу. Любови Дмитриевне доверяют ответственные роли, она в восторге. Она любит общество, веселье, движение, оперу, Вагнера, танцевальные вечера Айседоры Дункан, все виды жизни и движения. Ее счастье радует Блока. Его чтят в Териоки, но он все больше чувствует усталость.

    С высокого холма, где когда-то посреди леса, на берегу небольшого пруда стояла усадьба Шахматово, взору открываются бескрайние скромные просторы Средней России.То быстрая, местами прячась в густых зарослях ольхи и ивы, оплетенных хмелем, то ледяная река Лутосня, врываясь в просторы лугов где-то вдали, исчезает в более темной чаще леса.

    1.    Мело, мело по земле
       Во все пределы.
       Свеча горела на столе
       Свеча горела.
    2.    Как летом копает мошкара
       Летит к огню
       Хлопья слетелись со двора
       На оконную раму.
    3.    Вьюга на стекле
       Кружки и стрелы.
       Свеча горела на столе
       Свеча горела.
    4.    К освещенному потолку
       Тени легли

       Судьба крестная.

    5.    И два башмака упали
       Со стуком об пол.
       И воск со слезами из ночника
       Я капнула на платье.
    6.
       Серый и белый.
       Свеча горела на столе
       Свеча горела.
    7.    Свеча вылетела из угла
       И жар соблазна

       Крест-накрест.

    8.    Мело весь месяц в феврале
       Время от времени
       Свеча горела на столе
       Свеча горела.

    Южно-мотивная структура стихотворения «Зимняя ночь» довольно проста.Первые три строфы очерчивают и закрепляют стержневую оппозицию «метель-свеча». В сюжете, порожденном противостоянием этих контекстуальных антонимов, преобладает не эвентуальный (предметно-ситуативный), а суггестивный (ассоциативно-символический) план. 1-й и 2-й куплет 1-й строфы – поэтическое обобщение, превращающее настоящую февральскую пургу в символ всеобъемлющей зимней стихии:

    Мело, мело по земле
       Во все пределы…

    Путь 2-й строфы — несколько неожиданное в данном контексте ассоциативно-метафорическое уподобление снега (метели «хлопьев») летней «мошке»:

    Как летом копает мошкара
       Летит к огню
       Хлопья слетелись со двора
       На оконную раму.

    А вот «летнее» сравнение неожиданно только на первый взгляд. По содержанию это «нисходящая» метафора. Кажущаяся абсолютной и вечной власть метели (= холод/смерть/зло) на самом деле не абсолютна и вовсе не вечна: в конце концов противостоящий огонь уничтожит ее (=тепло/жизнь/добро). Те знаки, что просматриваются в морозных узорах («Вьюга на стекле лепилась/Лужки и стрелы…» — третья строфа), по-видимому, восходят к архетипической символике солнечного света и, следовательно, могут рассматриваться как предзнаменование грядущий взрыв порчи, т. е. как некий иконический парафраз ветхозаветных «МЭ, МЭ, ТЕКЕЛ, УПАРСИН» — пророческих слов, «исчисливших» царство Валтасара и поставивших предел его царствованию (Дан., 5: 5-28).

    Начиная со следующей, 4-й строфы (и до конца стихотворения) внимание «лирика» будет попеременно сосредотачиваться на происходящем в комнате (через ряд предметных ассоциаций), а затем вновь устремляться в бескрайний снежный простор:

    К освещенному потолку
       Тени легли
       Скрестите руки, скрестите ноги,
       Судьба крестная.

    И два башмака упали
       Со стуком об пол.
       И воск со слезами из ночника
       Я капнула на платье.

    И все потерялось в снежном мраке
       Серо-белое.
       Свеча горела на столе
      Свеча горела.

    Огонь (пламя) свечи рождает «кресты» теней/судьбы. Без сомнения, этот образ-символ следует считать стержневым. В 7-й строфе он вариативно трансформируется в «зной искушения», в свою очередь уподобляясь ангелу, фигура которого (с поднятыми крыльями) напоминает форму креста:

    Свеча задула из угла
       И жар соблазна
       Поднял два крыла, как ангел
       Крест-накрест.

    Мело весь месяц в феврале
       Время от времени
       Свеча горела на столе
       Свеча горела (IV, 533-534).

    Крест (корень слов «крест» и «накрест») возникает здесь не случайно — он замыкает сюжетно-расширяющуюся ассоциативно-метафорическую цепочку:

    «Пересечение судеб» героя и героини есть их крест, то есть судьба в ее высоком, трагическом ее понимании. А. Лилеева справедливо отмечает по этому поводу: «В христианской традиции крест является символом страдания и святости.Это позволяет выделить в словах «пересечение», «накрест» не только физическую близость мужчины и женщины, но и скрытую святость. Любовь, страсть в поэме Пастернака – это не только крест тел и судеб, но и страдание, несущее искупление и спасение.

    А. Лилеева. Поэзия и проза в романе Б. Л. Пастернака «Доктор Живаго»… С. 33.

    И. Смирнов не без оснований считает, что Клинцов-Погоревший — это не только «карикатура на анархиста», но и «каршеринг»: изображая его, «Пастернак рассчитывал и со своим анархофутуристическим прошлым.«В этом свете глухонемого Сожженного можно спарить от отсутствия абсолютного слуха у Пастернака», что стало причиной краха «его композиторской карьеры». См.: Смирнов И.П. Роман тайн «Доктор Живаго». С. 146, 147, 148 и сл.

    Описание Тони в романе «Доктор Живаго». Женские образы в романе «Доктор Живаго» пастернаковая композиция. Несколько интересных композиций

    В романе «Доктор Живаго» Борис Пастернак изобразил удивительные истории любви, переплетающиеся в жизни главного героя, Юрия Андреевича Живаго.

    Тема любви в произведении несомненно связана с женскими образами. Примечательно, что вначале «Доктор Живаго» назывался «Мальчики и девочки». Ведь с первых же серий, кроме мальчиков, здесь появляются и девочки — Надя, Тоня. Вторая часть романа открывается главой «Девушка из другого круга» — появляется Лариса Гишар. В конце знакомимся с другим образом — третьей женой Живаго, Мариной.

    Тоня Громеко стала первой женой героя.Мы знаем, что они росли вместе, дружили с детства. Но в один прекрасный момент Юрий вдруг обнаружил, что «Тоня, эта старая знакомая, эта понятная, говорящая сама за себя улика, оказалась самой недоступной и трудной из всего, что Юра мог себе представить, оказалась женщиной».

    Тоня была простой, трогательной, родной и родной. Она, казалось, была предназначена Живаго самой судьбой. Мы помним, что перед смертью Анна Ивановна, мать Тони, благословляла Юрия и дочь на брак: «Если я умру, не расставайтесь.Вы созданы друг для друга. Жениться. Вот я и оклеветал тебя…»

    Возможно, именно эти слова заставили Юру, да и Тоню, по-новому относиться друг к другу. Между ними вспыхнуло влечение, любовь. Это было первое чувство в жизни героев: «Платок источал смешанный запах мандариновой корки и горячей ладони Тони, одинаково чарующий. Это было что-то новое в жизни Юрия, никогда не испытанное и проникающее остро сверху вниз».

    Мы видим, что первое восприятие Живаго Тони был более чувственным, чем эмоциональным.Думаю, таким и осталось отношение героя к жене на протяжении всей их совместной жизни.

    Любовь Юрия к Тоне была тихой, чистой и в какой-то степени благодарной. Ведь эта женщина, добрая, понимающая, искренняя, была жизнеобеспечением Юрия Живаго. Однако при всей своей любви к этой женщине герой чувствует себя виноватым. Можно сказать, что его светлое чувство было омрачено одной тяжестью — виной за любовь к другой — Ларисе Гишар, Ларе.

    «Лара была самым чистым существом на свете», — говорит автор об этой героине.Она воспитывалась в бедной семье, поэтому была вынуждена давать уроки, заботиться о матери, терпеть ласки наглого богача Комаровского.

    Долгое время Лариса и Живаго встречаются лишь мимолетно, случайно, случайно, не замечая друг друга. При этом каждая новая их встреча происходит на новом этапе жизни героев.

    Но время идет. Уже повзрослев, герои снова встречаются на вечеринке. Знаменателен момент, когда снежной морозной зимой Юра видит свечу в незнакомом окне и не может оторвать от нее глаз.Это была комната Лары. И свеча впоследствии станет символом их любви — знаком вечного духовного, спасительного огня, священной страсти двух душ.

    Во время встречи с Ларой на балу Юра потрясен ее поступком: измученная девушка стреляет не только в ненавистного Комаровского, но и в ненавистное существование, навязанное извне.

    Судьба сводит героев во время страшных испытаний — революции и гражданской войны. Оба героя несвободны: у Юрия есть своя семья, дети, которых он очень любит.Лара замужем. Но их связь неизбежна, их души тянутся друг к другу в поисках спасения от ужасов и катастроф страшного мира.

    Лара дарит герою свет, поддерживает, горит, не гаснув, как та свеча, которую он видел много лет назад. Эта женщина предстает перед Юрием Андреевичем то в образе лебедя, то рябины, и, в конце концов, становится понятно, что для главной героини Лара — воплощение самой природы: из-под плеча вылезли крылья лезвия наружу…».

    Лара для Живаго — воплощение женственности, воплощение его идеала, символ России. Эта женщина хороша, по словам героя, «той несравненно чистой и стремительной линией, которой она была все одним махом, обведено творцом сверху донизу». Для главной героини романа Лариса Федоровна является «представительницей самой жизни, самого бытия». разбивка: «Я сломлен, я с трещиной на всю оставшуюся жизнь.Меня преждевременно, преступно рано сделали женщиной, начав жизнь с самой худшей стороны.

    Лариса не только любящая женщина. Она еще и заботливая мать. Когда героиня начинает чувствовать скорый арест, то, в первую очередь, думает о судьбе дочери: «Что же тогда будет с Катей «Я мать. Я должна предотвратить несчастье и что-то придумать». Возможно, это и заставляет женщину бежать на Дальний Восток с Комаровским.

    Но, по-моему, Лара так и не простила себе этого поступка.Может быть, поэтому, вернувшись из Иркутска и узнав о смерти Юрия Живаго, она вдруг говорит о своей страшной вине: «Нет покоя душе от жалости и муки. Но я не говорю, я не раскрываю главного. Не могу назвать, не могу. Когда я добираюсь до этого места в своей жизни, мои волосы на голове шевелятся от ужаса. И даже, знаете, я не могу гарантировать, что я полностью нормальный.

    Конец жизни этой героини ужасен. Однажды выйдя из дома, Лариса больше не возвращается: «Видимо, ее задержали на улице, и она умерла или пропала в неизвестном месте… в одном из бесчисленных генеральных или женских концлагерей на севере».

    Но в жизни Живаго была еще одна женщина — его третья жена Марина. Любовь к ней — некий компромисс между героем и жизнью: «Юрий Андреевич иногда в шутку говорил, что их сближение было романом в двадцать ведер, как бывают романы в двадцать глав или в двадцать писем».

    Марина отличалась послушанием и полным подчинением интересам Юрия Андреевича. странности, «к этому времени сформировавшиеся капризы, капризы человека, упавшего и осознающего собственное падение.

    Чем-то эта героиня напоминает Агафью Пшеницыну из романа Гончарова «Обломов». Пшеницына также поддерживала Обломова в последние годы его жизни, давала ему утешение и тепло, в которых так нуждался Илья Ильич. Конечно, это была не святая любовь, а просто уютное существование.Но иногда это самое необходимое

    Таким образом, через весь роман «Доктор Живаго» проходят три женских персонажа, связанных с фигурой главного героя Юрия Живаго: Тоня, Лара, Марина… Такие разные, но кто, каждый по-своему, сумел поддержать героя, подарить ему свою любовь, стать его спутником на определенном жизненном этапе.

    Антонина

    Антонина — жена Юрия Андреевича Живаго и мать двоих его детей; дочь Александра Александровича и Анны Ивановны Громеко. Юра и Тоня дружат с детства. Когда его родители умерли, дядя Н.Н. Веденяпин отдал его на воспитание в интеллигентную и порядочную семью Громеко.Так он вырос бок о бок с Тоней, и со временем женился на ней, так как другой жизни себе представить не мог. Анна Ивановна соединила их руки еще при жизни и благословила их на крепкий союз. Однако, как известно, мы предполагаем, а Бог располагает. Брак Доктора Живаго

    с Антониной оказался настолько спокойным и размеренным, что вскоре положительные заряды стали отталкивать друг друга.

    Молодые люди разъехались, несмотря на то, что у них уже был сын.Юра стал тянуться к женщине, с которой судьба не раз сталкивала его в Москве, к Ларисе Гишар (Антиповой). Личная жизнь у нее тоже не сложилась, так как муж Павел считал, что она вышла замуж только из сострадания к нему и из-за его «детской» любви. Так в романе Пастернака образовалось два любовных треугольника, хотя на самом деле их было больше. Тоня быстро узнала об отношениях Ларисы с мужем, но вмешиваться не стала. Она по-прежнему продолжала любить Юру и пыталась угадывать его мимолетные желания и капризы.Если ему нужно было побыть одному, она принимала это сочувственно. Если он хотел заткнуться и подумать, она никогда не беспокоила его.

    Так однажды вечером, когда они с Тоней пошли к елке к друзьям, в его голове родились строчки: «Горела свечка на столе, горела свечка…» Позже они легли в основу его стихотворение «Зимняя ночь». В Ларисе Тоня увидела свою полную противоположность. Если она рождена для того, чтобы упрощать жизнь и искать правильный выход, то у Лары была миссия друга усложнять ее и сбивать с пути.Так она видела ситуацию и в чем-то была права. Юрий Андреевич никогда не видел дочь Тони, так как она с детьми эмигрировала во Францию. Перед отъездом она написала ему письмо, в котором пообещала воспитывать детей с полным уважением к отцу.


    Другие произведения на эту тему:

    1. Юрий Живаго Юрий Живаго — главный герой романа Бориса Леонидовича Пастернака «Доктор Живаго»; успешный медик, служивший во время войны; Муж и сводный брат Антонины Громеко…
    2. Стрельников Стрельников — один из главных героев романа Б. Пастернака «Доктор Живаго»; он Павел Антипов; муж Ларисы Гишар (Антиповой). В некотором смысле антипод и …
    3. Евграф Живаго Евграф Живаго — второстепенный, но очень значительный персонаж романа «Доктор Живаго»; сводный брат Юрия Андреевича, который каким-то таинственным образом всегда оказывается справа…
    4. Лара Лара — одна из главных героинь романа Б. Л. Пастернака «Доктор Живаго»; Жена Паши Антипова и возлюбленная Юрия Живаго.ФИО героини…
    5. Веденяпин Веденяпин — второстепенный персонаж романа Б. Л. Пастернака «Доктор Живаго»; Дядя Юры, взявший его под опеку после смерти родителей. Полное имя персонажа…
    6. Таня Таня — персонаж романа Б. Пастернака «Доктор Живаго»; дочь Юрия Живаго и Лары Гишар (Антиповой), родившаяся в революционный период и воспитанная под присмотром сумасшедшего…
    7. Комаровский Комаровский — один из самых отрицательных персонажей романа Б. Л. Пастернака «Доктор Живаго»; преуспевающий московский адвокат, который, пользуясь своим превосходством, уговаривает юную Ларису Гишар…

    Одним из женских персонажей произведения, повествующего о событиях начала ХХ века, является Антонина Александровна Громеко, первая жена главного героя романа Живаго Юрия Андреевича.

    Писатель представляет Антонину как верную, чувственную, любящую женщину, восприимчивую к гармонии и добру, подарившую доктору Живаго двоих детей и получившую юридическое образование.

    Юрий Андреевич воспитывается родителями Антонины с раннего детства, поэтому дети с детства знакомы и дружны.Умирая, мать Тони благословляет молодых людей, между которыми вспыхнули страстные чувства первой любви, на брак, считая их крепкой и успешной парой. Любовь Живаго к Антонине описывается в виде тихих, чистых и благодарных оттенков. Антонина для Юрия простая, но очень трогательная девушка, знакомая и родная до кончиков пальцев.

    Вскоре Антонина становится опорой в жизни Доктора Живаго, понимающей, искренней, доброй женой, с которой Юрий живет спокойной и размеренной жизнью.Причиной их счастливого существования является кроткий характер обоих супругов и родственная душа. Юрий Андреевич воспринимает Антонину как давнюю подругу, любимого человека, представляющую собой идеальную жену, во всем поддерживающую мужа, воспитывающую их прекрасного сына.

    Супружеская жизнь Живаго меняется в один момент из-за того, что Юрий влюбляется в другую женщину, Ларису Гишар, ставшую для него своеобразным жизненным символом, так как дарит Живаго искреннюю и свободную любовь. Чувство доктора к Ларисе омрачается тяжким чувством вины Юрия перед верной женой, которая мучила его всю жизнь.

    Антонина, узнав о новых отношениях мужа, проявляет настоящую женскую мудрость, делая вид, что ничего не произошло. Она продолжает любить Живаго, предвидя его желания, сочувственно принимая его капризы, стараясь облегчить сложившееся тяжелое положение.

    Но в итоге Антонина, не в силах пережить в душе измену мужа, уезжает с детьми в Европу на ПМЖ, так и не познакомив Доктора Живаго с дочерью, родившейся после разрыва.Тоня оставляет бывшему мужу письмо, в тексте которого уверяет Живаго, что воспитает дочь и сына в уважении к собственному отцу.

    Композиция Тоня — Антонина

    Среди всего длинного повествования, которое предоставляет читателям Борис Леонидович Пастернак, на страницах романа «Доктор Живаго» немало героев, в той или иной мере повлиявших на существование главного героя. Одним из таких людей является героиня по имени Тоня. Кто она на самом деле?

    С начальных страниц произведения читателям предоставляется возможность узнать достаточно информации о Тони, чтобы без труда составить ее описание.Героиня по своей сути мягкая девушка. У нее, несомненно, есть образование. В ранний период времени семья девушки была интеллигентной. Тоня обучена многим вещам в доме. С ранних лет, когда ее воспитывала мать, времяпрепровождение героини было связано с Юрием Живаго. С детства они не расставались друг с другом, подолгу гуляли вместе.

    Стоит отметить, что девушке действительно повезло, ведь этот молодой человек взял ее в жены. Единственным поводом для грандиозного события стал ужасный случай… Мать Тони покинула этот мир, оставив важный завет. Ей очень хотелось, чтобы молодые обручились и жили в счастье и согласии. Но легко ли это воплотить в жизнь?

    После всего случившегося началась семейная жизнь, где Тоня проявила себя как опытная хозяйка. Аккуратный в обращении с предметами, отлично готовит. Все это было весьма мило, но душа Живаго такое не могло увлечь. В Тони персонажу нравилась только внешняя красота. Ее волосы, загадочный взгляд.Именно поэтому Юрий не нашел приюта у жены. Тоня женщина довольно простая, с хорошим образованием, но какая-то она, по мнению Живаго, бездуховная… Слишком пустая внутри…

    Несмотря на такие обстоятельства, у супругов появились дети. Первая была девочка, второй мальчик, которого Юрий Живаго не застал с дочерью. Для революционных действий война — все это застало врасплох и разлучило супругов друг от друга.

    Возможно, Тони не хватало той открытости и искренности, которых так желал видеть Живаго.Он всем сердцем пытался сохранить любовь к избраннице, но его душу захватила другая женщина, которая смогла подарить Юрию невиданную любовь…

    Таким образом, Пастернак создал образ Тони для того, чтобы показать, как при уникальных способностях в жизни, например, готовке и уборке дома, не всегда удается сохранить брак… Да, Тоня, красивая и замечательная женщина, смогла подарить любовь Живаго, но он искал совсем другую любовь… Но, к сожалению, и ее найти было непросто!

    Несколько интересных композиций

    • Образ и характеристика Коровьева Фагота в романе Булгаков Мастер и Маргарита сочинение

      В романе Булгакова «Мастер и Маргарита» много интересных и разноплановых персонажей.Кто хороший, а кто плохой, и есть ли в этом романе вообще разделение на героев и антигероев?

    • Способность видеть и различать цвета — одна из самых уникальных в мире, такими характеристиками обладает только человеческий глаз. Для того, чтобы увидеть красоту природы, нужно просто открыть глаза и осмотреться.

    • Сочинение по произведению Толстого Детство (7 класс)

      Главный герой произведения — десятилетний мальчик по имени Николенька. Он из знатного рода, общается с ребятами из таких же семей.Мальчик был очень наблюдательным

    • Сочинение Как я впервые встал на коньки 7 класс

      Зима самое красивое время года. Снег, праздники, Новый год и, конечно же, подарки. На зимние каникулы мы всегда ездим в деревню к бабушке. Далеко, конечно, сто восемьдесят километров от города, но оно того стоило.

    • Композиция Моя любимая телепередача Орел и решка

      «Орел и решка» не зря стала победителем в номинации выбора лучших телепередач, так как сама идея уникальна не только с точки зрения туризма, но и по всему смыслу программы, так как она думает не только о насыщенной жизни путешествий

    Пастернак и его современники.Биография. Диалоги. Параллели. Чтения Поливанов Константин Михайлович

    Марина Цветаева в романе «Доктор Живаго»

    Мы уже писали ранее, что в романе «Доктор Живаго» ряд эпизодов, образов и мотивов может быть связан с личностью и творчеством Марины Цветаевой. Возвращаясь к этой теме, попробуем сначала систематизировать примеры из текстов, биографические подробности, косвенные аргументы, позволяющие утверждать, что многое в романе, и прежде всего фигура главной героини — Лары, связана с историей личные и творческие отношения Пастернака и Цветаевой.

    Вслед за этим попытаемся сформулировать предположения о причинах появления Цветаевой в имплицитной форме на страницах романа (в отличие от Блока или Маяковского, ее имя в тексте «Доктора Живаго» никогда не упоминается) и о роли, которую она играет в нем.

    Этот текст является вступительным фрагментом. Из книги Воспоминания о Максимилиане Волошине автора Волошин Максимилиан Александрович

    МАРИНА ЦВЕТАЕВА Воспоминания Марины Ивановны Цветаевой были написаны в Кламаре, пригороде Парижа, в 1932 году.16 октября 1932 года Цветаева писала в письме А. Тесковой: «…за ее плечами был месяц работы, усиленной, быть может, даже сверх сил работы, а именно галопом, не разгибая спины, она написала

    Из книги Литературные портреты: по памяти, из заметок автора Бахрах Александр Васильевич

    Марина Цветаева в Париже Поздней осенью 1925 года, после долгих раздумий и колебаний, Марина Цветаева переехала из любимой Праги с соблазнившим ее «бледнолицым Хранителем, рыцарем, охраняющим реку», в Париж, который она, в на самом деле, вообще не знал.В молодом возрасте

    Из книги Борис Пастернак автора Быков Дмитрий Львович

    Глава XLII «Доктор Живаго» 1 Попробуем понять эту книгу, которая посеяла свои семена до сих пор благодаря поднявшейся вокруг нее буре; книга, дважды экранизированная на Западе и ни разу в России, которую называли «гениальным провалом», «полным провалом»

    Из книги РОДИНА. Воспоминания автора Волконский Сергей Михайлович

    Марина Цветаева. Кедр О книге книги.С. Волконский «Родина» Подойди к книге книги. «Родина» Волконского как литературное явление — слишком маленькая мера. Эта книга в первую очередь хроника. И не потому, что пишет о «годах мира сего» — кто не писал мемуаров? Основной

    Из книги Голоса Серебряного века. Поэт о поэтах автора Мочалова Ольга Алексеевна

    16. Марина Цветаева Летом 1917 года Константин Дмитриевич Бальмонт, желая доставить мне волнующее наслаждение, повел меня в Борисоглебский переулок к «Марине», как все полагали называть поэтессу.Бальмонт жил в Бол[шом] Николо-Песковском переулке, пешком недалеко. мне нравится

    Из книги Борис Пастернак. Времена жизни автора Иванова Наталья Борисовна

    Доктор Живаго Он свидетельствует об истинной причине рождения романа «Доктор Живаго», «книги жизни», как назвал его автор.

    Из книги Есенин автор

    Из книги Сказки старого вышибалы автора Любимов Юрий Петрович

    «Доктор Живаго» Б. Пастернака, 1993 Роман впервые прочитал в самиздате, прочитал очень быстро.И я помню, что больше всего стихов врезались мне в память. Стихи там замечательные. И есть красивые пронзительные страницы: на могиле матери, когда умерла мама мальчика. Смерть матери

    Из книги Бурная жизнь Ильи Эренбурга автора Берар Ева

    «Доктор Живаго» Вот уже два года его эссе «Уроки Стендаля» находится в типографии, но Главлит не дал «добро». Автора упрекают в том, что, размышляя об ответственности писателя, о связи литературы и жизни, он совершенно игнорирует роль Коммунистической партии и

    Из книги «50 величайших женщин» [Коллекционное издание] автора Вульф Виталий Яковлевич

    Марина Цветаева МУЗЕЙ ТРАГИИ Подарок был сделан — сильный, неотразимый и невыносимо трагичный.Невозможно понять, выросла ли эта трагедия из всех несчастий ее жизни, или наоборот — ее жизнь стала трагедией под влиянием ее — изначально темного — поэтического дара…

    Из книги Есенин. Русский поэт и хулиган автора Поликовская Людмила Владимировна

    Марина Цветаева И не жалко: прожил мало. И не озлобленность: мало дал. Много прожил — кто жил в наши дни Дней: все отдал, — кто песню

    Из книги 101 биография российских знаменитостей, которых никогда не было автора Николай Белов

    Доктор Живаго Образ Юрия Андреевича Живаго из романа «Доктор Живаго» был создан известным русским поэтом и прозаиком Борисом Пастернаком в 1945-1955 годах.Прототипом Доктора Живаго, несомненно, стал сам Борис Пастернак, выходец из интеллигентного

    .

    Из книги Пастернак и его современники. Биография. Диалоги. Параллели. Чтения автора Поливанов Константин Михайлович

    Статьи «Доктор Живаго» и Цветаевой В «Докторе Живаго» можно различить отклики на критику Цветаевой. Пожалуй, самый яркий пример тому — разговор Живого и Лары у Мелузеева о революции, свободе, ночных встречах и т. д.Юрий говорит: «- Вчера я

    Из книги автора

    «Спекторский» и «Доктор Живаго» Как было сказано выше, отношения Пастернака и Цветаевой нашли свое литературное воплощение в романе в стихах «Спекторский», написанном Пастернаком во второй половине 1920-х гг. а также в цветаевской лирике и стихах тех лет. Это

    Из книги автора

    О нескольких возможных истоках романа «Доктор Живаго» Художественный язык романа Пастернака основан на самых разных литературных традициях.Множество элементов этого языка — от отдельных образов и мотивов до сюжетных поворотов и небольших эпизодов

    Из книги автора

    «Гамлет» и романа «Доктор Живаго» Стихи из романа, в том числе «Гамлет», составляют последнюю главу «Доктора Живаго» и в контексте романа должны восприниматься читателем как стихи главного героя сохранились после смерти. Соответственно «лирический герой» этих

    > Характеристики героев Доктора Живаго

    Характеристики героя Антонина

    Антонина — жена Юрия Андреевича Живаго и мать двоих его детей; дочь Александра Александровича и Анны Ивановны Громеко.Юра и Тоня дружат с детства. Когда его родители умерли, дядя Н.Н. Веденяпин отдал его на воспитание в интеллигентную и порядочную семью Громеко. Так он вырос бок о бок с Тоней, и со временем женился на ней, так как другой жизни себе представить не мог. Анна Ивановна соединила их руки еще при жизни и благословила их на крепкий союз. Однако, как известно, мы предполагаем, а Бог располагает. Брак Доктора Живаго с Антониной оказался настолько спокойным и размеренным, что вскоре положительные заряды стали отталкивать друг друга.

    Молодые люди разъехались, несмотря на то, что у них уже был сын. Юра стал тянуться к женщине, с которой судьба не раз сталкивала его в Москве, к Ларисе Гишар (Антиповой). Личная жизнь у нее тоже не сложилась, так как муж Павел считал, что она вышла замуж только из сострадания к нему и из-за его «детской» любви. Так в романе Пастернака образовалось два любовных треугольника, хотя на самом деле их было больше. Тоня быстро узнала об отношениях Ларисы с мужем, но вмешиваться не стала.Она по-прежнему продолжала любить Юру и пыталась угадывать его мимолетные желания и капризы. Если ему нужно было побыть одному, она принимала это сочувственно. Если он хотел заткнуться и подумать, она никогда не беспокоила его.

    Так однажды вечером, когда они с Тоней пошли к елке к друзьям, в его голове родились строки: «Горела свечка на столе, горела свечка…» Позже они легли в основу его стихотворение «Зимняя ночь». В Ларисе Тоня увидела свою полную противоположность. Если она рождена для того, чтобы упрощать жизнь и искать правильный выход, то у Лары была миссия друга усложнять ее и сбивать с пути.Так она видела ситуацию и в чем-то была права. Юрий Андреевич никогда не видел дочь Тони, так как она с детьми эмигрировала во Францию. Перед отъездом она написала ему письмо, в котором пообещала воспитывать детей с полным уважением к отцу.

    Нобелевский пастернак. «Нобелевская премия» B

    Борис Пастернак. Портрет 1916 г.
    Художник Ю.П. Анненков

    Борис Леонидович Пастернак (1890-1960) — поэт. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1958 г.

    Отец Бориса Пастернака — известный художник Леонид Осипович Пастернак (1862—1945), мать — пианистка Розалия Исидоровна Пастернак (1868—1939), урожденная Кауфман.

    Борис Пастернак мог стать художником под влиянием отца, его первые шаги в музыке одобрил Александр Скрябин, он изучал философию в Германии. Но после долгих колебаний и против воли родителей он стал поэтом.

    Борис Пастернак прославился после выхода в свет в 1922 году книги, собранной еще в 1917 году. Ее странное название «Сестра моя — жизнь» — это фрагмент первой строки стихотворения «Сестра моя — жизнь сегодня в разливе», которое был включен в сборник.

    В 1932 году Марина Цветаева писала о Пастернаке: «Мы никогда не сможем докопаться до темы Пастернака… Пастернаковское действие равно действию сна. Мы не понимаем его. Мы в него впадаем».

    Конец 1920-х — середина 1930-х годов время официального признания Пастернака. На первом съезде Союза писателей СССР Николай Бухарин призвал советских поэтов следовать за ним. В мае 1934 года Борис Пастернак даже звонил Сталину, пытаясь защитить арестованного Мандельштама.

    Правда, коллеги-писатели, признавая мастерство Пастернака, требовали от него «подчинения голосу злободневности». Борис Пастернак никогда не слышал этого голоса. В 1937 году он добился снятия своей подписи с письма писателя с требованием расстрела Тухачевского и Якира. Наказание было «мягким»: перестали печатать. Пришлось делать переводы.

    Нобелевская премия Пастернаку

    В декабре 1955 года Пастернак закончил роман «Доктор Живаго». Десятилетнее произведение было встречено довольно прохладно в кругу друзей, публикация романа в России также была отложена, и в мае 1956 года Пастернак передал его итальянскому издателю.Осенью Пастернак получил отказы от журнала «Новый мир» и антологии «Литературная Москва» в публикации романа.

    Борис Пастернак не мог и не хотел остановить издательский процесс за границей. 23 ноября 1957 года «Доктор Живаго» был опубликован в Италии и стал бестселлером. Менее чем через год, 23 октября 1958 года, Борису Леонидовичу Пастернаку была присуждена Нобелевская премия. Публикация романа сыграла важную роль. Пастернака номинировали на премию в 1946-1950 годах, но только сейчас.

    В октябре 1958 года Пастернак был единогласно исключен из Союза писателей СССР и Московской организации Союза писателей. Над ним нависла угроза лишения гражданства и высылки за границу. Накануне ноябрьских праздников 1958 года «Правда» опубликовала письмо Пастернака на имя Н.С. Хрущева и под редакцией отдела культуры ЦК КПСС. В нем содержалось заявление об отказе от награды и просьба дать возможность жить и работать в СССР.

    Борис Пастернак выразил свое отношение к происходящему в стихотворении «Нобелевская премия» (январь 1959 г.):

    «Нобелевская премия» («Исчез, как зверь в загоне») — Игорь Ильин

    Борис Леонидович Пастернак скончался в Переделкино 30 мая 1960 года. Нобелевский комитет оставил в силе свое решение. Премия была вручена сыну поэта Евгению Борисовичу Пастернаку в 1989 году.

    Биография Пастернака

    Борис Пастернак, 1908 год

    Борис Пастернак, 1930-е

    Б.Л. Пастернак, 1959

    • 1890. 29 января (10 февраля) — в Москве в семье художника Леонида Осиповича Пастернака и пианистки Розалии Исидоровны Пастернак (урожд. Кауфман) родился сын Борис.
    • 1893. 13 февраля — Родился брат Александр.
    • 1894. Август — Л.О. Пастернака младшим преподавателем Московского училища живописи, ваяния и зодчества. Семья переехала во флигель школы.
    • 1900.6 февраля — рождается сестра Жозефина-Джоанна. Август — Борису Пастернаку отказали в приеме в 5-ю классическую гимназию из-за еврейского «процента», с обещанием позже зачислить сразу во второй класс.
    • 1901 год. Лето — семья переезжает в главный корпус школы.
    • 1902. 8 марта — Рождение сестры Лидии Елизаветы.
    • 1903. 6 августа — во время ночной поездки Борис упал с лошади и сломал правую ногу. Она неправильно срослась и осталась на три сантиметра короче левой, что делало Пастернака непригодным к военной службе.
    • 1905. 25 октября — Борис Пастернак был сбит на улице нагайкой казачьего патруля. Конец декабря — отъезд семьи в Берлин.
    • 1906. 11 августа — возвращение из Берлина в Россию.
    • 1908. Май — Борис Пастернак с отличием окончил 5-ю классическую гимназию. 16 июня — заявление о приеме на первый курс юридического факультета Московского университета.
    • 1909. Март — Пастернак сыграл свою сонату и другие сочинения Скрябину.Несмотря на похвалу, он оставил музыку и переключился на философию.
    • 1910. Февраль — Поездка Ольги Фрейденберг в Москву. Под ее влиянием Пастернак решил оставить литературные занятия и заняться философией. Лето — знакомство с тринадцатилетней Еленой Виноград, приехавшей из Иркутска.
    • 1911. Апрель — семья переехала на Волхонку, где Пастернак жил с перерывами до конца 1937 года.
    • 1912. 9 мая — Пастернак записался на семинар руководителя Марбургской школы Германа Когена в Марбурге.16 июня — отказ Иды Высоцкой выйти замуж за Бориса Пастернака. 28 июня — свидание во Франкфурте с Ольгой Фройденберг. 25 августа — возвращение в Россию.
    • 1913. Апрель — издание антологии «Лирика» с первой публикацией пяти стихотворений Бориса Пастернака.
    • 1914. Январь — Создание группы «Центрифуга» и разрыв с «Лирикой». 5 мая — первая встреча с Маяковским.
    • 1915. Март — Пастернак устраивается домашним учителем в дом фабриканта Филиппа.28 мая — Немецкий погром в Москве. Руины дома Филиппов. Декабрь — отъезд на Урал.
    • 1916. Январь-июль — работа во Всеволодо-Вильве на химических заводах помощником управляющего по финансовой отчетности. Осень — Пастернак — воспитатель в семье директора завода Карпова в Тихих Горах на Каме. Декабрь — коллекция «Выше барьеров».
    • 1917 год. Весна — возобновление знакомства с Еленой Виноград в Москве. Июнь — отъезд Елены в Романовку под Воронежем.
    • 1918 год. Февраль — первая встреча с Мариной Цветаевой. Март — свадьба Елены Виноград. Цикл «Разрыв».
    • 1919. Весна-Осень — работа над книгой «Темы и вариации».
    • 1921 год. Август — знакомство с Евгенией Лурье, будущей женой. 16 сентября — родители Пастернака уехали в Берлин.
    • 1922 год. Январь — встреча Осипа Мандельштама. 14 января — Пастернак представился семье невесты в Петрограде. 24 января — Пастернак и Евгения Лурье зарегистрировали брак.Апрель — выпуск сборника «Сестра моей жизни». 13 апреля — вечер в Тургеневской читальне с полным залом и восторженным приемом. 14 июня — начало переписки с Цветаевой.
    • 1923. Январь — издание книги «Темы и вариации» в Берлине. 21 марта — последняя встреча Пастернака с родителями. 23 сентября — рождение сына Евгения.
    • 1924. Ноябрь — по протекции историка и журналиста Якова Черняка Пастернак устроился на работу в Институт Ленина при ЦК ВКП(б) и три месяца работал над составлением «зарубежного Лениняна «.
    • 1926. 22 марта — Борис Пастернак получил письмо от отца, в котором говорилось, что Рильке знает и ценит его стихи.
    • 1927. Март — встреча лефовцев с Троцким по инициативе последнего. Май — разрыв с ЛЕФом.
    • 1929. Август — Публикация первой части «Сертификата безопасности». Осень — встреча с Генрихом Нейгаузом и его женой Зинаидой Николаевной Нейгауз. 30 декабря — последняя попытка помириться с Маяковским.
    • 19:30.14 апрель — самоубийство Маяковского. Июль — поездка в Ирпень с семьей брата Александра, Асмуса и Нейгауза. Август — объяснение с Зинаидой Николаевной в поезде Киев-Москва.
    • 1931. 27 января — Пастернак ушел из семьи к Зинаиде Николаевне Нейгауз. Январь-апрель — Пастернак жил с Борисом Пильняком на Ямском поле. 5 мая – обещание вернуться в семью. Отъезд жены и сына в Берлин. 11 июля — отъезд Пастернака в Тифлис с Зинаидой Николаевной и ее сыном Адрианом.18 октября — возвращение в Москву. 24 декабря — возвращение Евгении Пастернак с сыном.
    • 1932. 3 февраля — Пастернак пытался отравиться. Май — Союз писателей предоставил Борису Пастернаку и Зинаиде Николаевне двухкомнатную квартиру на Тверском бульваре. Март — выход «Сертификата безопасности» отдельной книгой. Октябрь — возвращение Бориса Пастернака на Волхонку и переезд Евгения Пастернака с сыном в квартиру на Тверском бульваре.
    • 1933. Ноябрь — поездка в Грузию в составе писательского коллектива.
    • 1934. Май — арестован Осип Мандельштам. Телефонный разговор между Пастернаком и Сталиным. 29 августа — выступление Пастернака на I съезде Союза писателей СССР. Зрители встречают Пастернака стоя.
    • 1935. Март-август — тяжелая депрессия. 22 июня — последняя встреча с сестрой Жозефиной в Берлине. 24 июня — встреча с Цветаевой. 6 июля — отъезд в Ленинград из Лондона. 3 ноября — освобождение Пунина и Гумилева из-под ареста после письма Ахматовой и Пастернака Сталину.Декабрь — Пастернак прислал Сталину книгу «Грузинская лирика» и благодарственное письмо.
    • 1936. 13 марта — выступление Пастернака на дискуссии о формализме с резкими нападками на официозную критику. Июль — встреча с Андре Жидом, приехавшим в СССР для работы над книгой о первом в мире социалистическом государстве. Пастернак предупреждал еврея о «потемкинских деревнях» и официальной лжи.
    • 1937. 14 июня — отказ Пастернака подписать письмо об одобрении казни Тухачевского, Якира, Эйдемана и других.31 декабря — рождение сына Леонида.
    • 1939. 23 августа — смерть в Оксфорде матери Пастернака Розалии Исидоровны.
    • 1940. Июнь — публикация перевода Гамлета в «Молодой гвардии».
    • 1941. Май — Пастернак решил уйти из семьи, но война изменила его планы. 9 июля — отъезд Зинаиды Николаевны с сыном в эвакуацию. Июль-август — Пастернак тушит зажигалки на крыше своего дома в Лаврушинском. 27 августа — самоубийство Цветаевой в Елабуге.14 октября — отъезд Пастернака в эвакуацию в Чистополь.
    • 1943 г. 25 июня — возвращение с семьей в Москву. Конец августа — начало сентября — поездка в освобожденный Орел.
    • 1945 20 апреля — смерть Адриана Нейгауза от туберкулеза костей. 31 мая — смерть Леонида Осиповича Пастернака в Оксфорде. Май-декабрь — Пастернаковские вечера поэзии в Доме ученых, МГУ и Политехническом музее. Сентябрь — встреча с британским дипломатом Исайей Берлином.
    • 1946. Январь — начало работы над романом «Доктор Живаго». 2 и 3 апреля — совместные вечера поэзии с Ахматовой. Сентябрь — нападки на Пастернака в печати и на писательских собраниях. Октябрь — встреча с Ольгой Ивинской.
    • 1947. Май — отказ Константина Симонова опубликовать Бориса Пастернака в Новом Мире.
    • 1948. Январь — уничтожение 25-тысячного издания «Избранных» Бориса Пастернака. Осень — перевод первой части «Фауста».
    • 1949 г.9 октября — арест Ольги Ивинской, обвиняемой по статье 58-10 («сближение с лицами, подозреваемыми в шпионаже»).
    • 1952 20 октября — У Пастернака случился тяжелый инфаркт. Ноябрь-декабрь — лечение в Боткинской больнице.
    • 1953 год. Февраль — переезд в санаторий «Болшево». 5 марта — смерть Сталина. Лето — завершен цикл «Стихи Юрия Живаго». Сентябрь — Ольга Ивинская возвращается из лагеря.
    • 1954. Апрель — публикация десяти стихотворений из романа в «Знамя».
    • 1955,6 июль — смерть Ольги Фрейденберг. Декабрь — «Доктор Живаго» закончился.
    • 1956. Май — после проволочек и неопределенности с публикацией романа в России Пастернак передал рукопись представителям итальянского издательства Г. Фельтринелли. Сентябрь — Редакция «Нового мира» отвергла роман. Октябрь — отказ редакции литературного альманаха «Москва» принять роман к печати.
    • 1957. Февраль — Пастернак встретился с французским славистом Жаклин де Пруйяр и поручил ей ведение своих иностранных дел.23 ноября — «Доктор Живаго» был опубликован в Италии и стал бестселлером. 17 декабря — на даче Пастернака была организована пресс-конференция для иностранных журналистов, на которой он сообщил, что приветствует итальянское издание своего романа.
    • 1958. 23 октября — Пастернаку присуждена Нобелевская премия. 27 октября — Президиум правления Союза писателей обсудил издание романа за границей. 29 октября — Пастернак вынужден отправить телеграмму в Нобелевский комитет с отказом от премии.Первый секретарь ЦК ВЛКСМ В. Семичастный заявил о готовности советского правительства выслать Пастернака из страны. Ночь 31 октября — Пастернак пишет письмо Н.С. Хрущеву с просьбой не лишать его советского гражданства. 31 октября — Всемосковское собрание писателей исключило Пастернака из Союза писателей и ходатайствовало о лишении его гражданства. 5 ноября — в «Правде» опубликовано письмо Пастернака под редакцией отдела культуры ЦК КПСС.В письме содержалось заявление об отказе от награды и просьба дать возможность жить и работать в СССР.
    • 1959, январь — Пастернак вручил корреспонденту Daily Mail Энтони Брауну стихотворение, присуждаемое Нобелевской премии. 11 февраля — Нобелевская премия опубликована в The Daily Mail. 20 февраля — по требованию ЦК КПСС Пастернак с супругой вылетели в Грузию, чтобы премьер-министр Великобритании Макмиллан, приехавший с визитом в СССР, не смог с ним встретиться.2 марта — возвращение в Москву. 14 марта — Пастернака вызвали к генеральному прокурору СССР Руденко, который пригрозил возбудить уголовное дело и потребовал прекратить общение с иностранцами.
    • 1960 год. Начало апреля — первые признаки смертельной болезни. 30 мая, 23 часа 20 минут — Борис Леонидович Пастернак скончался в Переделкино от рака легких. 2 июня — Похороны Пастернака на кладбище в Переделкино. Несмотря на отсутствие официальной информации, проводить Пастернака пришли более четырех тысяч человек.16 августа — Ольга Ивинская арестована по обвинению в контрабанде. 5 сентября — арест дочери Ивинской Ирины Емельяновой.
    • 1965.10 июль — умерла Евгения Владимировна Пастернак. Август — издание сборника стихов Пастернака в Большой серии «Библиотека поэта».
    • 1966. 23 июня — умерла Зинаида Николаевна Пастернак.
    • 1988. Январь-апрель — публикация романа «Доктор Живаго» в журнале «Новый мир».
    • 1989. Октябрь — вручение Нобелевской медали и диплома Евгению Борисовичу, сыну Пастернака.

    Стихи Пастернака

    Некрасиво быть знаменитым
    Во всём, чего я хочу достичь
    Дик привет был, хуй приезд
    Зимняя ночь («Мело, мелом по всей земле»)
    Июль («Призрак бродит дом»)
    Брамса мне сыграют
    Нетерпеливый, тихий в быту
    В доме никого не будет
    Объяснение («Жизнь вернулась»)
    Перемена («Я когда-то прильнул к бедняку»)

    Свидание («Снег дорогу укроет»)
    Моя сестра — жизнь сегодня кипит
    Снег
    Февраль.Доставай чернила и плачь

    Песни на стихи Пастернака:

    Современники о Пастернаке

    • «Человек необычайного мужества, очень скромный и очень высокой нравственности, одинокий защитник духовных ценностей; его образ возвышается над мелкой политической борьбой нашей планеты». (Анри Тройа).
    • «Главное, что я считаю необходимым отметить, говоря о Пастернаке, и что, на мой взгляд, главное в личности и в творчестве Пастернака, это то, что он был одним из последних русских писателей и поэтов в Советский Союз.может быть, есть только одна Анна Ахматова, и больше никого, кроме подпольных поэтов. (Ю.П. Анненков).
    • «Борис Пастернак: огромные глаза, пухлые губы, гордый и мечтательный взгляд, высокий рост, стройная походка, красивый и звонкий голос. На улицах, не зная, кто он, прохожие, особенно женщины, инстинктивно оглядывались на его. Никогда не забуду однажды, Пастернак тоже оглянулся на девушку, которая смотрела на него, и высунула язык.» В порыве испуга девушка выбежала из-за угла.

      – Пожалуй, это уже слишком, – укоризненно сказал я.

      — Я очень застенчив, и такое любопытство меня смущает, — извиняющимся тоном ответил Пастернак.

      Да, он стеснялся. Однако эта застенчивость не касалась ни его работы, ни его гражданского мужества. Его биография доказывает это. «(Ю.П. Анненков).

    • «Из всех встреченных мною поэтов Пастернак был самым косноязычным, самым близким к музыкальной стихии, самым притягательным и самым невыносимым. Он слышал неуловимые для других звуки, слышал, как бьется сердце и как растет трава, но шагов века не слышно.(Илья Эренбург).
    • «Дух вашего романа — дух неприятия социалистической революции. Пафос вашего романа — пафос утверждения о том, что Октябрьская революция, гражданская война и связанные с ними недавние социальные изменения не принесли народу ничего, кроме страданий. людей, а русская интеллигенция была уничтожена либо физически, либо морально… Как люди, находящиеся в положении, прямо противоположном вашему, мы, естественно, считаем, что о публикации вашего романа на страницах журнала «Новый мир» не может быть и речи.Б. Агапов, Б. Лавренев, К. Федин, К. Симонов, А. Кривицкий». (Письмо из Нового Мира о романе «Доктор Живаго», 1956).
    • «Абсурдный парадокс нашей эпохи: именно совершенная сверхполитичность Пастернака поставила его в конце жизни в центр международного политического скандала». (Ю.П. Анненков).

    Пастернак в Москве

    • Арбат, 9. В кафе «Арбатский подвал» в 1920-е гг. собрались поэты, среди которых были Б.Л. Пастернак, В.В. Маяковский, С.А. Есенин, Андрей Белый.
    • Архангельский, 13. В конце октября 1905 года семья Пастернаков на несколько дней из казенной квартиры Училища живописи, ваяния и зодчества перебралась в дом Бари. Школе угрожали штурмом.
    • Вернулся на Волхонку осенью 1932 года, оставив Евгении Владимировне только что приобретенную квартиру на Тверском бульваре. Отсюда Пастернак переехал на квартиру в Лаврушинском переулке.

    • Гагаринский, 5.Одна из московских квартир Б.Л. Пастернак. Здесь он жил в 1915 году.
    • Глазовский, 8. Здесь Борис Пастернак в 1903-1909 гг. изучал композицию у А.Н. Скрябин. В марте 1909 года он сыграл свои произведения Скрябину. Несмотря на хорошие отзывы, Пастернак решил оставить музыку и заняться философией.
    • Кривоколенный, 14 — адрес редакции журнала «Красная новь», в котором публиковались произведения Бориса Пастернака.
    • Лаврушинский, 17. Квартира 72.Борис Пастернак переехал в этот дом в конце 1937 года из квартиры на Волхонке. Новая квартира была необычная, двухэтажная. Он ушел от нее в 1960 году.
    • Лебяжий, д. 1. С осени 1913 года Борис Пастернак снимал в этом доме небольшую квартирку, которую называл «каморкой».
    • Лубянский, 4. В 1945 году в Большом актовом зале Политехнического музея состоялся поэтический вечер Бориса Пастернака. Другие встречи поэта с поклонниками его таланта происходили в Доме ученых и МГУ.В 1930-х гг. Пастернак жил со своим братом Александром. Один из его визитов был в декабре 1931 года, когда Борису Пастернаку пришлось покинуть свою квартиру у Максима Горького. Все квартиры были заняты. Евдокимов и Слетов метались по комнате, отрезая их от своих квартир.

      Борис Пастернак и Зинаида Нейгауз, его вторая жена, прожили в нем недолго. В октябре 1932 года они переехали на Волхонку, а первая жена и сын Пастернака поселились в квартире на Тверском.

    • Трубниковский, 38.Борис Пастернак бывал в этом доме в 1930-е годы. Г.Г. Нейгауз. Знакомство с Нейгаузом летом 1930 года привело к роману между Борисом Пастернаком и Зинаидой Нейгауз, женой Генриха Нейгауза.
    • Тургеневская площадь. 13 апреля 1922 года в Тургеневской библиотеке состоялся вечер поэзии Бориса Пастернака. Зал был полон. Нас встретили с восторгом.
    • Ямского поля 2-я улица, дом 1 А. В 1931 году, с января по апрель, Борис Пастернак жил с Борисом Пильняком.

    23 октября 1958 года Борис Пастернак был объявлен лауреатом Нобелевской премии по литературе. Однако, как известно, писатель был вынужден отказаться от премии, а объявленная против него травля привела его к тяжелой болезни и ранней смерти. О тех испытаниях, которые выпали на его долю осенью 1958 года, и о том, как более тридцати лет спустя медаль и диплом Нобелевского лауреата были переданы семье писателя, — в рассказе его сына Евгения Пастернака.

    Среди событий, связанных со столетием Бориса Пастернака, особое место занимает решение Нобелевского комитета восстановить историческую правду, признав вынужденным и недействительным отказ Пастернака от Нобелевской премии, и представить диплом и медаль семье покойного лауреата.Присуждение Пастернаку Нобелевской премии по литературе осенью 1958 года получило скандальную известность. Это запятнало глубокой трагедией, укоротило и отравило горечью остаток его дней. В течение следующих тридцати лет эта тема оставалась табуированной и загадочной.

    Разговоры о Нобелевской премии Пастернака начались еще в первые послевоенные годы. Согласно информации, сообщенной нынешним главой Нобелевского комитета Ларсом Гилленстеном, его кандидатура обсуждалась ежегодно с 1946 по 1950 год, вновь появилась в 1957 году, а премия была присуждена в 1958 году.Пастернак узнал об этом косвенно — по усилению нападок отечественной критики. Иногда вынужден был оправдываться, чтобы отвести прямые угрозы, связанные с европейской известностью:

    «По данным Союза писателей, в некоторых литературных кругах на Западе моему творчеству придают необычное значение, а из-за его скромности и непродуктивность, это нелепо…»

    Чтобы оправдать пристальное внимание к себе, он сосредоточенно и страстно написал свой роман «Доктор Живаго», свое художественное свидетельство русской духовной жизни.

    Осенью 1954 года Ольга Фрейденберг спросила его из Ленинграда : «У нас ходят слухи, что вы получили Нобелевскую премию. Это правда? Иначе — откуда именно такой слух? «Такие слухи ходят и здесь. — ответил ей Пастернак. — Я последний до кого они доходят. Я узнаю о них ведь — от третьих лиц…

    Я скорее опасался, что эти сплетни не сбылось, чем я желал, хотя это награждение влечет за собой обязательную поездку для получения награды, полет в большой мир, обмен мыслями — но, опять же, я не смог бы совершить это путешествие, как обычный часовой механизм кукольный, как обычно, а у меня своя жизнь, неоконченный роман, и как все это накалилось.Это вавилонский плен.

    Видимо, Бог помиловал — опасность миновала. Судя по всему, кандидатура была предложена, однозначно и широко поддержана. Об этом сообщалось в бельгийских, французских и западногерманских газетах. Они это видели, читали, так и рассказывают. Потом люди услышали по Би-би-си, что (за что купил — то и продаю) меня выдвинули, но зная нравы, попросили согласия представительства, которое ходатайствовало о замене кандидатурой Шолохова, по отклонению которой комиссия номинирован Хемингуэем, который, вероятно, будет удостоен премии.. Но я был также рад попасть в разряд, в который попали Гамсун и Бунин, и хотя бы по недоразумению оказаться рядом с Хемингуэем.

    Роман «Доктор Живаго» был закончен годом позже. Его французский перевод сочувственно поддержал Альбер Камю, лауреат Нобелевской премии 1957 года. В своей шведской лекции он с восхищением говорил о Пастернаке. Нобелевская премия 1958 года была присуждена Пастернаку «за выдающиеся заслуги в современной лирике и в области великой русской прозы.Получив телеграмму от секретаря Нобелевского комитета Андерса Эстерлинга, Пастернак 29 октября 1958 г. ответил ему: «Благодарен, рад, горд, смущен». Зинаида Николаевна обсуждала, какое платье ей сшить для поездки в Стокгольм… Казалось, все тяготы и притеснения с публикацией романа, вызовы в ЦК и Союз писателей остались позади.Нобелевская премия — это полная и абсолютная победа и признание, честь, оказанная всей русской литературе.

    Но наутро неожиданно пришел К. Федин (член Союза писателей, в 1959 году избран главой Союза писателей — прим. «Избранное» ), который прошел мимо занятой хозяйки на кухне прямо в кабинет Пастернака. Федин потребовал от Пастернака немедленного, демонстративного отказа от премии, пригрозив при этом завтра в газетах травлей.

    Пастернак ответил, что ничто не заставит его отказаться от оказанной ему чести, что он уже ответил Нобелевскому комитету и не может выглядеть в его глазах неблагодарным обманщиком. Он также наотрез отказался ехать с Фединым к нему на дачу, где сидел и ждал от него объяснений заведующий отделом культуры ЦК Д.А. Поликарпов.

    В эти дни мы ездили в Переделкино каждый день. Отец, не меняя привычного ритма, продолжал работать, он перевел тогда «Марию Стюарт» Словацкого, был умен, газет не читал, говорил, что быть нобелевским лауреатом, готовым принять любые лишения, — это честь.Именно в таком тоне он написал письмо в Президиум Союза писателей, на котором не присутствовал и где, по сообщению Г. Маркова, был исключен из Союза. Мы неоднократно пытались найти это письмо в архивах Союза писателей, но безуспешно, вероятно, оно было уничтожено. Отец весело рассказывал о нем, когда заезжал к нам перед возвращением в Переделкино. Она состояла из двадцати двух пунктов, среди которых я помню:

    «Я считаю, что можно написать «Доктора Живаго», оставаясь советским человеком, тем более, что она была закончена в период, когда роман Дудинцева «Не хлеб един» ,», что производило впечатление оттепели.Я отдал роман в итальянское коммунистическое издательство и стал ждать, когда выйдет цензурированное издание в Москве. Я согласился исправить все неприемлемые места. Возможности советского писателя казались мне шире, чем они есть. Дав роман таким, какой он есть, я ожидал, что меня коснется дружеская рука критика.

    Когда я отправил телеграмму с благодарностью Нобелевскому комитету, я не думал, что премия присуждена мне не за роман, а за совокупность сделанного, как указано в его формулировке.Я мог так думать, ведь моя кандидатура выдвигалась на премию еще в те времена, когда романа еще не было и о нем никто не знал.

    Ничто не заставит меня отказаться от оказанной мне чести, современному писателю, живущему в России, а значит, советскому. Но я готов передать деньги Нобелевской премии Комитету мира.

    Я знаю, что под общественным давлением будет поставлен вопрос об исключении меня из Союза писателей. Я не жду от тебя справедливости. Вы можете стрелять в меня, выгонять меня, делать все, что хотите.Я прощаю тебя заранее. Но не торопитесь. Это не добавит вам ни счастья, ни славы. И помните, через несколько лет вам все равно придется меня реабилитировать. В вашей практике это не первый случай.

    Гордая и независимая позиция помогла Пастернаку выдержать все оскорбления, угрозы и предание анафеме прессы в течение первой недели. Он переживал, не было ли неприятностей со мной на работе или с Лени в университете. Мы пытались его успокоить вниз всеми возможными способами.От Эренбурга я узнал и рассказал отцу о волне поддержки в его защиту, всколыхнувшей в эти дни западную прессу.

    Но все это перестало его интересовать 29 октября, когда, приехав в Москву и поговорив по телефону с О. Ивинской (Ольга Ивинская, последняя любовь Пастернака — прим. «Избранное» ), он отправился в телеграф и послал в Стокгольм телеграмму: «Ввиду того значения, которое присужденная мне награда получила в обществе, к которому я принадлежу, я должен отказаться от нее, не воспринимайте мой добровольный отказ как оскорбление» … В ЦК была отправлена ​​еще одна телеграмма: «Верните Ивинской работу, от премии отказался» .

    Приехав вечером в Переделкино, я не узнал отца. Серое, бескровное лицо, замученные, несчастные глаза, и все рассказы одно: «Теперь все равно, я отказался от награды».

    Но эта жертва была уже никому не нужна. Она ничего не сделала, чтобы облегчить его положение. Этого не заметили на общем московском собрании писателей, состоявшемся через два дня.Московские писатели обратились к правительству с просьбой лишить Пастернака гражданства и выслать за границу. Отец был очень болезненно огорчен отказом Зинаиды Николаевны, сказавшей, что не может покинуть родину, и Лени, решившей остаться с матерью, и живо обрадовался моему согласию сопровождать его, куда бы он ни был послан. Высылка последовала бы немедленно, если бы не телефонный разговор Хрущева с Джавахарлалом Неру, который согласился возглавить комитет защиты Пастернака.Чтобы спустить все на тормоза, Пастернаку пришлось подписать согласованный властями текст обращений к «Правде» и Хрущеву. Дело не в том, хорош текст этих писем или плох и чего в них больше — покаяния или самоутверждения, важно то, что они написаны не Пастернаком и подписаны насильно. И это унижение, насилие против его воли было особенно мучительно от осознания того, что оно никому не нужно.

    Прошли годы. Мне сейчас почти столько же лет, сколько было моему отцу в 1958 году.В Музее изобразительных искусств, в непосредственной близости от которого с 1914 по 1938 год жил мой отец, 1 декабря 1989 года открылась выставка «Мир Пастернака». Посол Швеции г-н Вернер принес на выставку диплом лауреата Нобелевской премии. Было решено торжественно вручить медаль на приеме, устроенном Шведской академией и Нобелевским комитетом для лауреатов 1989 года. По словам г-на Вернера, я должен был приехать в Стокгольм и принять эту награду. Я ответил, что совершенно не представляю, как это можно устроить.Он получил согласие Нобелевского комитета, посольство и Министерство культуры за несколько дней оформили необходимые бумаги, и 7-го числа мы с женой улетели на украшенном рождественскими колокольчиками самолете в Стокгольм.

    Нас встретил профессор Ларс Клеберг, известный своими работами о русском авангарде 1920-х годов, и отвез в лучший отель города «Гранд Отель», где поселили нобелевских лауреатов 1989 года с их родными и близкими . После легкого ужина, принесенного в номер, мы легли спать.

    Евгений Пастернак

    Луч утреннего солнца, пробившись сквозь шторы, разбудил меня, я вскочил и увидел рукав морской лагуны, мосты, пароходы, готовые к отплытию к островам архипелага, на которых находится Стокгольм. С другой стороны островок старого города с королевским дворцом, собором и зданием биржи, где Шведская академия занимает второй этаж, узкими улочками, рождественской ярмаркой, магазинами и ресторанами на любой вкус, огибали холм.Рядом, на отдельном островке, стояло здание парламента, на другом — ратуша, оперный театр, а на холм над садом взбирался новый торгово-деловой город.

    Мы провели этот день в компании профессора Нильса Оке Нильссона, с которым познакомились тридцать лет назад в Переделкино, когда он приехал к Пастернаку летом 1959 года, и Пера Арне Будила, написавшего книгу о евангельском цикле стихов Юрий Живаго. Мы гуляли, обедали, смотрели великолепную коллекцию Национального музея.Сотрудники газеты спросили о смысле нашего визита.

    На следующий день, 9 декабря, на приеме в Шведской академии в присутствии нобелевских лауреатов, послов Швеции и СССР, а также многочисленных гостей постоянный секретарь академии профессор Сторе Аллен вручил мне Нобелевская медаль Бориса Пастернака.

    Он прочитал обе телеграммы, отправленные отцом 23 и 29 октября 1958 года, и сообщил, что Шведская академия признала отказ Пастернака от премии вынужденным и через тридцать один год вручила сыну свою медаль, сожалея о том, что лауреат уже нет в живых.Он сказал, что это исторический момент.

    Ответ мне дали. Я выразил благодарность Шведской академии и Нобелевскому комитету за их решение и сказал, что принимаю почетную часть премии с чувством трагической радости. Для Бориса Пастернака Нобелевская премия, которая должна была избавить его от положения одинокого и гонимого человека, стала причиной новых страданий, окрасивших горечью последние полтора года его жизни. То, что он был вынужден отказаться от премии и подписать предложенные ему обращения к правительству, было открытым насилием, тяжесть которого он ощутил до конца своих дней.Он был бескорыстен и равнодушен к деньгам, главным для него была честь, которой он теперь был удостоен посмертно. Хочется верить, что благотворные изменения, происходящие сейчас в мире, и сделавшие возможным сегодняшнее событие, действительно приведут человечество к тому мирному и свободному существованию, на которое так надеялся и ради которого работал мой отец. Я очень приблизительно передаю содержание своих слов, потому что не готовил текст и слишком волновался, чтобы теперь точно воспроизвести его.

    Торжественные церемонии 10 декабря, посвященные вручению наград 1989 года, бессознательно ассоциируются в моем восприятии с Шекспиром и его Гамлетом. Я думал, что понял, зачем Шекспиру понадобился скандинавский сеттинг этой драмы. Чередование коротких торжественных слов и оркестра, пушечных салютов и гимнов, старинных костюмов, фраков и платьев с декольте. Официальная часть прошла в филармонии, многотысячный банкет и бал в ратуше.Тоска по средневековью чувствовалась в архитектуре ратуши, в галереях, окружающих зал, но живой дух народного духа и многовековой традиции звучал в студенческих песнях, трубах и шествиях ряженых, спускавшихся по галереи в зал, разносили нам еду и сопровождали выход короля и королевы, нобелевских лауреатов и почетных гостей.

    Но среди этого пиршества глаз и ушей щемящей и цепляющей нотой для души было появление на площадке широкой лестницы Мстислава Ростроповича.Свою речь он предварил словами: «Ваши величества, уважаемые нобелевские лауреаты, дамы и господа! В этот великолепный праздник я хотел бы напомнить вам о великом русском поэте Борисе Пастернаке, который еще при жизни был лишен права получить присужденную ему награду и воспользоваться счастьем и честью быть лауреатом Нобелевской премии. . Позвольте мне, как его соотечественнику и посланнику русской музыки, сыграть вам Сарабанду из сюиты Ре-моль Баха для виолончели соло. »

    Гул стих.Я вышел на сцену.
    Прислонившись к дверному косяку
    Я ловлю далекое эхо
    Что будет в моей жизни.

    После банкета Ростропович и Галина Вишневская провели нас в гостиную, где король и королева принимали почетных гостей. Нас представили им и обменялись несколькими дружескими словами. На следующее утро мы вылетели в Москву.

    Евгений Пастернак

    Борис Леонидович Пастернак — один из немногих мастеров слова, удостоенных Нобелевской премии.Его стихи и переводы вошли в золотой фонд русской и зарубежной литературы.

    Борис Пастернак родился 29 января 1890 года в Москве в интеллигентной семье. Мать – пианистка, творческий путь которой начался в Одессе, откуда семья переехала еще до рождения Бориса. Отец — художник и член Академии художеств. Часть его картин приобрел известный меценат для Третьяковской галереи. Отец Бориса дружил и иллюстрировал его книги.Борис был первенцем, после него в семье появилось еще трое детей.

    Борис Пастернак с братом в детстве

    С детства поэта окружала творческая атмосфера. Родительский дом был открыт для разных знаменитостей. Гостеприимными гостями были Лев Толстой, композиторы Скрябин и, художники Иванов, Поленов, Нестеров, Ге, Левитан и другие известные личности. Общение с ними не могло не сказаться на будущем поэте.

    Скрябин был для мальчика огромным авторитетом; под влиянием композитора надолго увлёкся музыкой и мечтал пойти по стопам своего учителя.Борис — отличник, окончивший школу с золотой медалью. Параллельно учится в консерватории.


    В биографии Пастернака не раз случались ситуации, когда ему приходилось выбирать, и этот выбор часто был трудным. Первым таким решением стал отказ от музыкальной карьеры. Спустя годы он объясняет эту ситуацию отсутствием абсолютного слуха. Целеустремленный и работоспособный, он доводил все, что делал, до абсолютного совершенства.Борис понял, что, несмотря на свою безграничную любовь к музыке, ему не удастся достичь высот на музыкальном поприще.

    В 1908 году он стал студентом юридического факультета Московского университета, через год был переведен на философский факультет. По всем предметам у него отличные оценки, и в 1912 году он поступил в Маргбургский университет. В Германии Пастернаку пророчат успешную карьеру, но совершенно неожиданно он решает стать поэтом, а не философом.

    Первые шаги в творчестве

    Проба пера приходится на 1910 год.Его первые стихи были написаны под впечатлением поездки с семьей в Венецию и отказа его девушки, которой он делает предложение. Один из его коллег пишет, что по форме это были детские стихи, но по смыслу они были очень содержательными. Вернувшись в Москву, он стал членом литературных кружков «Лирика» и «Мусагет», где читает свои стихи. Сначала его привлекает символизм и футуризм, но позже он выбирает путь, не зависящий от каких-либо литературных ассоциаций.


    1913-1914 годы — годы наполнены многими творческими событиями. Было опубликовано несколько его стихотворений, издан сборник стихов «Близнец в облаках». Но поэт требователен к себе, считает свои творения недостаточно качественными. В 1914 году он знакомится с Маяковским, который своим творчеством и силой личности оказывает огромное влияние на Пастернака.

    В 1916 году Пастернак жил в Пермской губернии, в уральском селе Всеволодо-Вильва, куда его пригласил управляющий химическими заводами Борис Збарский.Он работает в офисе помощником по деловой переписке и занимается торговой и финансовой отчетностью. Распространено мнение, что Юрятин из знаменитого романа «Доктор Живаго» — прототип Перми. Посещение Березниковского содового завода на Каме. Под впечатлением от увиденного в письме к С. П. Боброву он называет завод и построенную рядом с ним деревню по европейскому образцу «маленькой промышленной Бельгией».

    Творчество

    Творчество — удивительный процесс. Для одних это легко и приятно, для других – тяжелая работа, требующая больших усилий для достижения цели и достижения совершенства.Борис принадлежал ко второй категории людей. Он много работает, тщательно оттачивая фразы и рифмы. Сборник «Моя сестра — жизнь», вышедший в 1922 году, он считает своим первым достижением на литературном поприще.


    Интересным, даже курьезным фактом биографии были его отношения с не любившим творчество Пастернака. На этой почве их отношения переросли в открытое противостояние. Однажды между поэтами завязалась драка. По этому поводу есть интересные воспоминания Катаева, в которых он называет Есенина «князем», а Пастернака «мулатом».

    «Князь в очень деревенской манере одной рукой держал интеллигентного мулата за грудь, а другой пытался пнуть его в ухо, в то время как мулат, по народному выражению тех лет, был похож и на араба, и на своего коня с пылающим лицом, в развевающейся куртке с оторванными пуговицами, с интеллигентной неумелостью изворачивался, чтобы ткнуть князя кулаком в скулу, чего не мог сделать.

    В 1920-е годы произошел ряд важных событий: эмиграция родителей в Германию, женитьба на Евгении Лурье, рождение сына, издание новых сборников и стихов.

    В начале 1930-х годов Пастернак и его творчество были признаны властями. Ежегодно переиздаются сборники стихов, в 1934 году он выступил с речью на съезде Союза писателей. Считался лучшим поэтом страны Советов. В 1935 году он отправился в Париж на Международный конгресс писателей. В поездке у него случается нервный срыв, писатель жалуется на бессонницу и расстроенные нервы.


    В том же году Пастернак заступился за сына и мужа, арестованных, а затем отпущенных после его писем.В благодарность в декабре 1935 года поэт прислал Сталину в подарок книгу с переводами лирики грузинских поэтов. В сопроводительном письме он благодарит за «молниеносное освобождение родственников Ахматовой».


    В январе 1936 г. были опубликованы два его стихотворения, в которых он восхищался И. В. Сталиным. Несмотря на их усилия, власть предержащие не простили Пастернаку его заступничества за родственников Анны Ахматовой, а также покровительства Гумилева и Мандельштама.В 1936 году его практически отстранили от литературной жизни, обвинив в отстраненности от жизни и ошибочном мировоззрении.

    Переводы

    Пастернак прославился не только как поэт, но и как мастер перевода иностранной поэзии. В конце 1930-х отношение руководства страны к его личности изменилось, его произведения не переиздавались, он остался без средств к существованию. Это вынуждает поэта обращаться к переводам. Пастернак рассматривает их как самодостаточные произведения искусства.Она подходит к своей работе с большой осторожностью, стараясь сделать ее идеальной.

    Начал заниматься переводами в 1936 году на даче в Переделкино. Произведения Пастернака считаются равноценными оригиналам великих произведений. Переводы становятся для него не только возможностью поддержать семью в условиях гонений, но и способом реализовать себя как поэта. Переводы Бориса Пастернака стали классикой.

    Война

    В результате детской травмы не может быть мобилизован.Не мог остаться в стороне и поэт. Оканчивает курсы, получает статус военного корреспондента и отправляется на фронт. По возвращении создает цикл стихов патриотического содержания.

    В послевоенные годы много работал, занимался переводами, так как они остаются его единственным заработком. Пишет мало стихов — все свое время использует для перевода и написания нового романа, также работает над переводом «Фауста» Гёте.

    Доктор Живаго и гонения

    Книга «Доктор Живаго» — одно из самых значительных произведений поэта в прозе, во многом это автобиографический роман, над которым Пастернак работал десять лет.Прототипом главного героя романа стала его жена Зинаида Пастернак (Нейгауз). После появления в его жизни Ольги Ивинской, новой музы поэта, работа над книгой пошла гораздо быстрее.

    Повествование романа начинается в начале века и заканчивается Великой Отечественной войной. Название книги менялось по мере ее написания. Сначала он назывался «Мальчики и девочки», потом «Свеча сгорела» и «Смерти нет».


    Издание «Доктор Живаго»

    За правдивый рассказ и собственный взгляд на события тех лет писатель подвергался жестоким преследованиям, а Доктор Живаго не был признан руководством страны.В Советском Союзе роман не был опубликован, но за рубежом его оценили. Изданный в Италии в 1957 году, «Доктор Живаго» получил шквал восторженных отзывов читателей и стал настоящей сенсацией.

    В 1958 году Пастернак был удостоен Нобелевской премии. Роман переведен на языки разных стран и распространен по всему миру, издан в Германии, Великобритании и Голландии. Советские власти предпринимали неоднократные попытки конфисковать рукопись и запретить книгу, но она становилась все более популярной.


    Признание его писательского таланта мировым сообществом становится для него величайшей радостью и горем одновременно. Усиливается травля не только со стороны властей, но и со стороны коллег. На заводах, в институтах, творческих союзах и других организациях проходят обвинительные митинги. Составляются коллективные письма с требованием наказать поэта-провинившегося.

    Его предлагали выслать из страны, но поэт не мыслил себя без Родины.Свои горькие переживания этого периода он выражает в поэме «Нобелевская премия» (1959), также изданной за границей. Под давлением массовой кампании он был вынужден отказаться от награды, а за стих его чуть не обвинили в измене Родине. Бориса Леонидовича исключили из Союза писателей СССР, но он остается в Литфонде, продолжает издаваться и получать гонорары.

    Стихи

    В поэзии раннего периода заметно влияние символизма. Для них характерны сложные рифмы, непонятные образы и сравнения.Во время войны его стиль резко изменился – его стихи стали легкими, понятными и легко читаемыми. Особенно это касается его коротких стихотворений, таких как «Март», «Ветер», «Хмель», «Гамлет». Гениальность Пастернака в том, что даже в его небольших стихотворениях заключен значительный философский смысл.

    Произведение, написанное в 1956 году, относится к позднему периоду его творчества, когда он жил и работал в Переделкино. Если первые его стихи были изящны, то позднее в них появляется социальная направленность.

    Излюбленная тема поэта – единство человека и природы.«Июль» — образец прекрасной пейзажной лирики, в которой он восхищается очарованием одного из самых красивых месяцев в году.

    В его последний сборник войдет стихотворение «Идет снег», написанное в 1957 году. Произведение состоит из двух частей: пейзажного зарисовки и философских размышлений о смысле жизни и ее быстротечности. Крылатая строчка «и дольше века длится день» из его стихотворения «Единственные дни» (1959), которое также вошло в последний сборник.

    Личная жизнь

    Биография Бориса Пастернака не может быть полной без описания его личной жизни.Поэт дважды был женат, первый раз в юности, второй раз в зрелом возрасте. Была у него и третья любовь.

    Все его женщины были музами, дарили счастье и были счастливы с ним. Его творческая, увлекающаяся натура, переполняющие его эмоции стали причиной непостоянства в личных отношениях. Он не опустился до предательства, но не мог хранить верность одной-единственной женщине.


    Борис Пастернак и Евгения Лурье с ребенком

    Его первая жена, Евгения Лурье, была художницей.Он познакомился с ней в 1921 году и считал их встречу символической. В этот период Пастернак закончил работу над повестью «Детство Люверс», героиня которой стала воплощением образа юной художницы. Героиню произведения тоже звали Евгенией. Деликатность, нежность и утонченность удивительным образом сочетались в ней с решительностью и самодостаточностью. Девушка становится его женой и музой.

    Встреча с ней в душе поэта вызвала необыкновенный подъем.Борис был по-настоящему счастлив, у них родился первенец – сын Евгений. Сильное взаимное чувство в первые годы брака сгладило трудности, но со временем бедность и тяжесть жизни в 20-е годы также сказались на их семейном благополучии. Евгения тоже стремилась реализовать себя как артистка, поэтому часть семейных забот взял на себя Пастернак.


    Отношения испортились, когда поэт начинает переписываться с, вызывая жгучую ревность жены, которая в расстроенных чувствах уезжает в Германию к родителям Пастернака.Позже она откажется от реализации своих творческих способностей и полностью посвятит себя семье. Но к этому времени у поэта появилась новая возлюбленная – Зинаида Нейгауз. Ей всего 32, ему уже 40, у нее муж и двое детей.


    Зинаида Нейгауз с детьми

    Нейгауз полная противоположность первой жене. Она хорошая хозяйка и без остатка посвящает себя семье. В ней не было утонченности, присущей первой жене, но он влюбился в нее с первого взгляда.Брак и дети избранницы не остановили поэта, он хочет быть с ней, несмотря ни на что. Несмотря на разрыв, Пастернак всегда помогал бывшей семье, поддерживал с ними связь.

    Второй брак тоже был счастливым. Заботливая жена обеспечила покой и комфортную рабочую обстановку. Родился второй сын поэта Леонид. Как и с первой женой, счастье продлилось немногим более десяти лет. Потом муж стал задерживаться в Переделкино и постепенно отдаляться от семьи.На фоне охлаждения семейных отношений в редакции журнала «Новый мир» он знакомится с новой музой и редактором журнала Ольгой Ивинской.


    Борис не хотел расставаться с женой, поэтому неоднократно пытается разорвать отношения с Ольгой. В 1949 году Ивинская была арестована за связь с опальным поэтом и отправлена ​​в лагеря на 5 лет. Все эти годы он помогает ее матери и детям — заботится о ней и оказывает финансовую поддержку.

    Тяжелые испытания сказываются на его здоровье. В 1952 году он попадает в больницу с сердечным приступом. После возвращения из лагерей Ольга работает у Пастернака неофициальным секретарем. Они не расстаются до конца его жизни.

    Смерть

    Преследование со стороны коллег и общественности подорвало его здоровье. В апреле 1960 года Пастернак тяжело заболел. Это была онкология с метастазами в желудок. В больнице Зинаида дежурит возле его кровати.


    Борис Пастернак в последние годы

    В начале мая он понимает, что болезнь неизлечима, и нужно готовиться к смерти.30 мая 1960 года его не стало. Зинаида умрет через 6 лет, причина смерти та же, что и у Пастернака.


    Могила Бориса Пастернака

    На его похороны пришло много людей, несмотря на враждебное отношение властей. Среди них были Наум Коржавин и другие. Его могила находится на кладбище в Переделкино. Там похоронена вся семья. Автор памятника на месте захоронения Пастернака — скульптор Сарра Лебедева.

    Работы и книги

    • «Двухместный в облаках»
    • «
    • » Детские Ловры «
    • » Три главы из истории «
    • » Сертификат безопасности «
    • » Airways «
    • » Второе рождение «
    • » Грузинская лирика»
    • «На ранних поездах»
    • «Когда прояснится»
    • «Доктор Живаго»
    • «Стихи и поэмы: В 2-х томах»
    • «Я не пишу стихи…»
    • «Избранные произведения»
    • «Письма к родителям и сестрам»
    • «Переписка Бориса Пастернака»
    • «Земное пространство»

    Награжден поэту и прозаику Б.Л. Пастернака для «Доктора Живаго» в октябре 1958 года. Церемония награждения романа, изданного в Италии, вызвала возмущение партийной верхушки, членов Союза писателей СССР и стала поводом для травли Пастернака. Кандидатура поэта неоднократно обсуждалась в Нобелевском комитете, но окончательное решение о присуждении премии было принято только в 1958 году.Реакция Коммунистической партии СССР на него была крайне негативной.

    Причиной тому было то, что изначально Пастернак предложил журналу «Новый мир» рукопись «Доктора Живаго», над которой он работал более 10 лет. Редакция признала роман антисоветским. Писатель был потрясен такой оценкой своей главной жизни и принял решение в Италии при содействии издателя Джанджако Фельтринелли.

    23 октября 1958 г. представитель Нобелевского комитета телеграфировал Пастернаку о присуждении премии

    Ответом Пастернака на известие о присуждении ему Нобелевской премии по литературе была телеграмма: «Бесконечно благодарен, тронут, горжусь , удивлен, смущен.»
    … В тот же день Президиум ЦК КПСС принял постановление «О клеветническом романе Б. Пастернака», в котором признание таланта Пастернака названо «враждебным нашей стране актом и орудием международная реакция, направленная на разжигание холодной войны». Так началась открытая травля писателя.

    Причины, побудившие писателя отказаться от премии

    Через несколько дней газета «Правда» продолжила нападки на писателя, опубликовав редакционную статью «Провокационный вылет международной реакции» и фельетон Заславского «Ажиотаж реакционной пропаганды вокруг литературного сорняка». .Потом было издание, посвященное советским физикам, получившим Нобелевскую премию, в котором говорилось, что награждение физиков было заслуженным, а присуждение премии по литературе имело политический оттенок. Пьесы, переводчиком которых был Борис Леонидович, были сняты с репертуара театров, Союз писателей объявил об исключении Пастернака

    Для писателя в СССР лишиться членства в Союзе писателей означало лишиться права издавать свои книги и быть обреченным на смерть от голода.
    , а через несколько дней Московская организация Союза заявила о своем требовании лишить писателя советского гражданства.

    Под влиянием этих событий Б.Л. Пастернак принял решение отказаться от Нобелевской премии в обмен на возможность остаться гражданином СССР. Со своим заявлением он лично обратился к Н.С. Хрущева, и эта просьба была удовлетворена. Сильнейший стресс, пережитый писателем, пагубно сказался на его здоровье, и в 1960 году Пастернак умер.

    «Жизни вне незаметности я не представляю», — писал Борис Пастернак в своих автобиографических воспоминаниях. Действительно, жизнь поэта не была отмечена особыми приметами, за исключением разве что нескольких молодых лет, когда Пастернак приобщился к футуристическому движению. Но его внутренняя духовная жизнь была наполнена такими страстями и удивительными, часто дальновидными открытиями, которых хватило бы и нескольким русским поэтам.

    Борис Леонидович Пастернак родился 10 февраля 1890 года в Москве.Его отец, Леонид Пастернак, был академиком живописи, писал портреты многих известных людей, в том числе Льва Толстого. Мать поэта, урожденная Роза Кауфман, известная пианистка, отказалась от карьеры музыканта, чтобы заниматься воспитанием детей (у Бориса также были брат и две сестры).

    Несмотря на достаточно скромный доход, семья Пастернаков вращалась в высших кругах интеллигенции дореволюционной России, Рахманинов, Скрябин, Рильке и Л.Н. В их доме побывал Толстой, о котором Борис много лет спустя сказал: «Его образ прошел через всю мою жизнь.

    Атмосфера родительского дома научила Пастернака воспринимать искусство творчества как кропотливый, каждодневный труд. В детстве он занимался живописью, с 1903 по 1908 гг. учился в Московской консерватории и серьезно готовился к карьере композитора. Однако для успешной учебы талантливому юноше не хватило идеального слуха.Он отказался от мысли стать музыкантом и увлекся философией и религией.Проучившись четыре года на философском отделении историко-филологического факультета Москвы университета, в возрасте 23 лет Пастернак уехал в Марбургский университет, где в течение летнего семестра слушал лекции Германа Когена, главы марбургской неокантианской школы.

    Однако увлечение философией было недолгим. Встретив в Марбурге давнюю знакомую Иду Высоцкую, в которую он прежде был влюблен, Пастернак вспомнил о родине. Я тосковал по дому и убеждал себя, что по натуре он больше лирик, чем логик. Совершив короткую поездку в Италию, зимой 1913 года он вернулся в Москву.

    В Москве Пастернак сразу же включился в бурную литературную жизнь. Участвовал в московских литературно-философских кружках символистов, В.В 1914 году он вступил в футуристическую группу «Центрифуга», близко сдружился с представителями символизма и футуризма, познакомился с Маяковским, одним из ведущих поэтов-футуристов, который стал другом и литературным соперником Пастернака. И хотя музыка, философия и религия не утратили для Пастернака своего значения, он понял, что его истинное предназначение — поэзия. Летом 1913 года, сдав университетские экзамены, он закончил первую книгу стихов «Близнец в облаках», а через три года вторую — «За барьерами».

    В детстве Пастернак повредил ногу при падении с лошади, поэтому, когда началась война, в армию его не взяли, однако, переполненный патриотическими чувствами, устроился писарем в Уральский военный растение, которое он позже описал в своем знаменитом романе «Доктор Живаго».

    В 1917 году Пастернак вернулся в Москву. Революционные перемены в России нашли отражение в книге стихов «Сестра моя жизнь», изданной в 1922 году, а также в сборнике «Темы и вариации», изданном годом позже.Эти два сборника стихов сделали Пастернака одной из самых выдающихся фигур русской поэзии.

    Поскольку Пастернак не имел привычки распространяться о себе и был склонен с большой осмотрительностью описывать даже те события, свидетелем которых он был, подробности его жизни после революции известны главным образом из переписки с друзьями на Западе и двух книг: «Люди и _ Должности. Автобиографический очерк.» и «Охранное свидетельство».

    Пастернак некоторое время работал в библиотеке Наркомпроса.В 1921 году его родители и их дочери эмигрировали в Германию, а после прихода к власти Гитлера переехали в Англию. Борис и его брат Александр остались в Москве. Вскоре после отъезда родителей Пастернак женился на художнице Евгении Лурье. Их совместная жизнь была очень бурной и продолжалась семь лет. В 1930 году у Пастернака начался долгий и трудный роман с Зинаидой Николаевной Нейгауз, женой известного пианиста Генриха Нейгауза, его друга. В итоге он женился в 1931 году, после того как с Евгенией был оформлен развод, и она с сыном уехала в Германию.
    В 1920-е годы Пастернак написал две историко-революционные поэмы «Девятьсот пятый год» и «Поручик Шмидт», получившие одобрение критики. В 1934 году на Первом съезде писателей о нем уже говорили как о ведущем поэте современности. Однако похвальные рецензии вскоре сменились резкой критикой из-за нежелания поэта ограничиваться пролетарской темой в своем творчестве. В результате с 1936 по 1943 гг. ему не удалось опубликовать ни одной книги. Но благодаря своей рассудительности и осторожности он избежал ссылки и, возможно, смерти, в отличие от многих своих современников.

    Воспитанный в европейской образованной среде, Пастернак свободно владел несколькими языками, а потому в 30-е годы, не умея печатать, переводил на русский язык классиков английской, немецкой и французской поэзии. Его переводы трагедий Шекспира и «Фауста» Гёте считаются лучшими.

    В 1941 году, когда немецкие войска подходили к Москве, Пастернака эвакуировали в город Чистополь, на реку Каму. В это время он пишет патриотические стихи и даже просит советское правительство отправить его на фронт в качестве военного корреспондента.В 1943 году, после долгого перерыва, выходит его поэтический сборник «На ранних берегах», состоящий всего из 26 стихотворений, а в 1945 году Пастернак издает очередной сборник стихов «Земной космос». Обе книги были мгновенно раскуплены.

    В 40-е годы, продолжая писать стихи и заниматься переводами, Пастернак обдумывает замысел романа, «книги биографий, куда он мог бы вставить в виде скрытых взрывоопасных гнезд самое потрясающее, что он видел и передумал.А после войны, удалившись в Переделкино, он начинает работу над романом «Доктор Живаго», историей жизни врача и поэта Юрия Андреевича Живаго. Детство героя пришлось на начало XX века, он становится свидетелем и участником Первая мировая война, революция, гражданская война, первые годы сталинской эпохи. Живаго не имел ничего общего с православным героем советской литературы. Вместо того, чтобы идти воевать «за правое дело», он находит покой и утешение в своей любовь к женщине,

    Бывшая любовница продажного бизнесмена и жена фанатичного революционера.По своему лирико-эпическому настроению, по интересу к духовному миру человека перед лицом опасности «Доктор Живаго» имеет много общего с «Войной и миром» Толстого.

    Роман, первоначально одобренный к печати, впоследствии был признан непригодным «из-за отрицательного отношения автора к революции и неверия в социальные преобразования». Книга была издана в Милане в 1957 году на итальянском языке, а к концу 1958 года была переведена на 18 языков. Позднее «Доктор Живаго» был экранизирован английским режиссером Дэвидом Лином.

    В 1958 году Шведская академия присудила Пастернаку Нобелевскую премию по литературе «за продолжение традиций великого русского эпического романа», после чего газеты «Правда» и «Литературная газета» обрушились на поэта с возмущенными статьями, наградив его эпитетами «предатель», «клеветник», «Иуда». Пастернака исключили из Союза писателей и заставили отказаться от премии. Вслед за первой телеграммой в Шведскую академию, в которой говорилось, что Пастернак «чрезвычайно благодарен, тронут и горд, изумлен и смущен», через 4 дня последовала другая: «принадлежу, я должен отдать».Не воспринимайте мой добровольный отказ как оскорбление. На церемонии награждения член Шведской академии Андрей Эстерлинг сказал: «Конечно, этот отказ никоим образом не умаляет значения награды, мы можем только выразить сожаление, что лауреат Нобелевской премии не будет присужден».

    В письме Н.С. Хрущеву, бывшему в то время первым секретарем ЦК КПСС, составленном юрисконсультом Союза писателей и подписанном Пастернаком, выражалась надежда, что ему будет позволено оставаться в СССР.«Покинуть Родину для меня равносильно смерти», — писал Борис Леонидович. «Я связан с Россией рождением, жизнью и работой».

    Приступая к работе над «Доктором Живаго», Пастернак не ожидал такой реакции. Глубоко потрясенный в буквальном смысле литературной травлей, он последние годы безвылазно жил в Переделкине, писал, принимал гостей, общался с друзьями, любовно ухаживал за своим садом. Уже будучи неизлечимо больным (рак легких), он работал над пьесой времен крепостного права «Слепая, красавица», которая осталась незаконченной.30 мая 1960 года умер Борис Леонидович Пастернак. День, когда
    хоронил поэта, выдался теплым, солнечным, а ночью на свежую могилу лил дождь, с грозами и молниями — такие грозы всегда завораживали его.

    Вопреки утверждениям многочисленных критиков, творчество Пастернака никогда не было оторванным от жизни, «индивидуалистическим». Он был поэтом, и это звание не несет никаких обязательств перед властью и обществом. Если у поэта и были разногласия с властями, то не политические, а скорее морально-философские взгляды на искусство и жизнь.Он верил в человеческие, христианские добродетели, утверждал ценность бытия, красоты и любви, отвергая насилие. В письме к одному из своих переводчиков Пастернак писал, что «искусство есть не просто описание жизни, а выражение своеобразия бытия… Значительный писатель своего времени есть открытие, образ неведомого, неповторимого живая реальность».

    Эту неизвестную реальность, ощущение ее открытия Пастернак передал в своих стихах. В одном из последних и самых горьких стихотворений «Нобелевская премия» Борис Леонидович писал:

    Но и так, почти у гроба,
    Верю, придет время
    Сила подлости и злобы
    Дух добра победит.

    Дух добра коснулся и самого поэта, и памяти о нем. Его знаменитое «Горела свеча на столе, горела свеча…», по большому счету, относится как к творчеству самого Пастернака, так и к искусству в целом.

    Тоня и Лара в судьбе живых. Главные герои «Доктора Живаго»

    Марина Цветаева МУЗЕЙ ТРАГИИ Подарок был дан — сильный, неотразимый и невыносимо трагичный. Невозможно понять, выросла ли эта трагедия из всех несчастий ее жизни, или наоборот — ее жизнь стала трагедией под влиянием ее — изначально темного — поэтического дара…

    автора Поликовская Людмила Владимировна

    Марина Цветаева И не жалко: прожил мало. И не озлобленность: мало дал. Много прожил — кто жил в наши дни Дней: все отдал, — кто песню

    Из книги 101 биография российских знаменитостей, которых никогда не было автора Николай Белов

    Доктор Живаго Образ Юрия Андреевича Живаго из романа «Доктор Живаго» был создан известным русским поэтом и прозаиком Борисом Пастернаком в 1945-1955 годах.Прототипом Доктора Живаго, несомненно, стал сам Борис Пастернак, выходец из интеллигентного

    .

    Из книги Пастернак и его современники. Биография. Диалоги. Параллели. Чтения автора Поливанов Константин Михайлович

    Статьи «Доктор Живаго» и Цветаевой В «Докторе Живаго» можно различить отклики на критику Цветаевой. Пожалуй, самый яркий пример тому — разговор Живого и Лары у Мелузеева о революции, свободе, ночных встречах и т. д.Юрий говорит: «- Вчера я

    Из книги автора

    «Спекторский» и «Доктор Живаго» Как уже говорилось выше, отношения Пастернака и Цветаевой нашли свое литературное воплощение в романе в стихах «Спекторский», написанном Пастернаком во второй половине 1920-х годов, а также как в цветаевской лирике и стихах тех лет. Это

    Из книги автора

    О нескольких возможных истоках романа «Доктор Живаго» Художественный язык романа Пастернака основан на самых разных литературных традициях.Множество элементов этого языка — от отдельных образов и мотивов до сюжетных поворотов и небольших эпизодов

    Из книги автора

    «Гамлет» и романа «Доктор Живаго» Стихи из романа, в том числе «Гамлет», составляют последнюю главу «Доктора Живаго» и в контексте романа должны восприниматься читателем как стихи главного героя сохранились после смерти. Соответственно «лирический герой» этих

    Латкина Е.А.

    Образ Лары в романе Б.Л. Пастернак «Доктор Живаго»

    (г. Вологда)

    Перечитывая роман « Доктор Живаго », раскрывая характерную сторону творческого замысла, изучая и сопоставляя образы и прототипы (особенно образ Лары), мы можем наметить несколько линий, по которым, на наш взгляд, можно построить исследование.

    Прежде всего интересно проследить движение, развитие образа Лары в романе: от Лары Гишар — к Ларе Антиповой — к сестре Антиповой — к Ларе в ее отношениях с Юрием Живаго — к Ларе, стоящей у гроб Юрия Живаго, к ее исчезновению и продолжению Лары в судьбе ее дочери Татьяны.Материала для характеристики этого образа-персонажа в романе предостаточно: есть и очень точные самохарактеристики Лары, и доктора Живаго, и Антипова-Стрельникова, и Тони, жены Юрия Живаго, и второстепенные, эпизодические персонажи, и, наконец, сам автор говорит о ней.

    Одна из главных характеристик Лары, заключающаяся в том, что « сразу было видно, что она не такая, как все », указанная автором еще до ее первого появления на страницах романа: « Девушка из другого круга » (Название второй части).Ее » непохожесть На других подчеркивается еще и происхождением: отец — бельгиец, мать — обрусевшая француженка. У Лары был » ясный ум «, « легкий характер «, и была « очень хорошенькая «. Примечательно, что еще в юности она сама осознавала эту необычность, свою избранность: « Почему у меня такая судьба, что я все вижу и так всем болею? ». Позже у нее это « судьба » уже определила точнее: она « здесь для того, чтобы понять безумную прелесть земли и назвать все по имени, а если она не может себе этого позволить, то из любви к жизни дать рождение ее преемников, которые сделают это вместо нее ».

    С самого начала судьба не баловала Лару: отец умер, материальное положение семьи пошатнулось, матери пришлось взяться за дело самой, открыть швейную мастерскую. « После смерти отца мать жила в вечном страхе обнищания. Родя и Лара привыкли слышать, что они на пороге смерти «, а потому « понимали, что всего в жизни придется добиться со своими сторонами », « знали цену всему и дорожили тем, чего достигли ».

    Интересны и некоторые юношеские черты Лары. Описывая свое знакомство с Никой Дудоровым, автор пишет: « Он был десяток Лариных — прямолинейный, гордый и неразговорчивый. Он был похож на Лару » — и поэтому (!) — « не интересовался ее «. Лара была очень чувствительна ко всему остальному, новому, необычному, яркому». Каким надо быть ничтожеством, чтобы играть только одну роль в жизни занимать только одно место в обществе, значить только одно и то же! Она думает.

    Когда « были дни Пресни «А еще мальчики Антипов и Дудоров» играли в самую страшную и взрослую из игр, войну, притом такую, в которой их повесили и сослали «, Лара» смотрела на них, как большой на маленький ». « Пацаны стреляют подумала Лара. Она думала так не о Нике и Патуле, а обо всем городе, который стрелял». Хорошие, честные мальчики, подумала она. . — Хорошие. Вот поэтому и стреляют «.Уже тогда именно ее « мальчики » исходили из того материнского чувства, которое Лара всегда носила в себе по отношению к людям вообще, а особенно к тем, кто ей близок и дорог.

    Лара « был самым чистым существом в мире «, — пишет автор, сопровождая эту характеристику следующим комментарием: « Грязно только ненужное «. В Ларе не было ничего « лишнее «. Лара с самого начала воспринимала связь с Комаровским, любовником матери, как нечто запретное, страшное, болезненное, но ей понадобилось полгода, чтобы справиться с этим, и, однажды поняв, что это грязное дело точно лишнее в ее жизни, разорвать эту связь со свойственной ей решительностью.Следствием этой истории стало то, что « гордая неприязнь к себе », что позже отметит в ней Юрий Живаго: « Она не хочет нравиться, быть красивой, пленительной. Она презирает эту сторону женственности ». Сама Лара говорит о последствиях этой связи: « Я разбита, я надломлена на всю жизнь ». Но именно с этой историей ее жизни связана важная авторская мысль. Живаго отвечает на рассказ Лары о ее отношениях с Комаровским: « Я думаю, что не любил бы тебя так сильно, если бы тебе не на что было жаловаться и не о чем сожалеть.Я не люблю правых, кто не упал, кто не споткнулся. Их добродетель мертва и малоценна. Красота жизни им не открылась ».

    Этот эпизод из жизни Лариной и эта реакция Живаго имеют, на наш взгляд, известную связь с другой линией романа — евангельской. Христос и Магдалина составляют своеобразную параллель образам Лары и Юрия Живаго. В юности Лара « не была религиозной, не верила в обряды, но иногда, чтобы выдержать жизнь, требовалось, чтобы она сопровождалась какой-то внутренней музыкой «.Жизнь вносит свои коррективы в эту сферу жизни Лары. Однажды именно из рассказа Шемы о Магдалине Лара делает не только оправдание, но и нужную ей для себя надежду: « Судьба попранных завидна. Им есть что рассказать о себе. У них все впереди. Это мнение Христа ». У гроба Живаго Лара очень жалеет, что ему не отпевают « по-церковному »: « Юрочка такой благодарный повод! Он так стоил всего этого, чтобы это «похоронное рыдание, создающее песню Аллилуйя» оправдало и окупилось! »

    Самым ярким, связанным с образом Лары символическим образом романа является образ горящей свечи, раскрывающийся и наполняющийся новыми смыслами на протяжении всего романа.От свечей, которые Паша Антипов купил Ларе, зная, что она любит поговорить при свечах, до свечей в их руках во время свадьбы, когда Лара всегда следила, чтобы ее свеча была ниже Паши (по традиции) — до свечи на стол Лары и Паши во время их « рождественского разговора «, Та самая свеча, которую, как позже узнает Лара, видела с улицы через круг Юрия Живаго, расплавилась на оконном стекле и с которой « его судьба вошла в его жизнь », — на слова Лары, обращенные к Живаго: « А ты еще горишь, моя свеча! лучшие строки его поэтического дневника: « На столе горела свеча, горела свеча… ».

    Материал романа сопротивляется восприятию Лары как типа, фигуративного типа. Во-первых, сам автор подчеркивал нетипичность главных героев: по словам Юрия Живаго, « принадлежность к типу есть конец человека, его осуждение. Если его не в чем подвести, если он не показателен, половина того, что от него требуется, налицо. Он свободен от самого себя, крупица бессмертия достигнута им «. Эту нетипичность отчасти подчеркивает, на наш взгляд, фамилия Лары — Антипова (антитип).Во-вторых, рассматривать Лару как типичный персонаж мешает высокая степень связанности этого персонажа со своим прототипом, а значит, живой и совершенно нетипичной личностью — Ольгой Ивинской, о которой Борис Пастернак сказал: « Она — Лара моего произведения «. И все же мы постараемся преодолеть это сопротивление.

    Задача рассмотрения образа Лары в контексте русской литературы решается достаточно легко, так как связи Лары с ее литературными предшественниками XIX века очевидны. Ум, глубина, цельность натуры Татьяны Лариной «С ее учебником» Я буду ему верна вечно », Высокие требования к чистоте и честности тургеневских девушек, роковая красота и излом героинь FM Достоевского, сводящая с ума мужчин, героини Ф. М. Достоевского, душевная сила и способность переносить любые испытания некрасовских « русских женщин », Любовь как суть жизни героинь Льва Толстого, отсутствие какой бы то ни было пошлости и интеллигентность в ее чеховском понимании, способность, характерная для Блоковской Незнакомки, оставаться женщиной, манящей и волнующей, в условиях, абсолютно не располагающих, — все это есть в Ларе…

    Предваряя дальнейшие размышления над образом Лары, одного из самых ярких женских литературных персонажей, отметим, что русская классическая литература вплоть до XX века интересовалась, в первую очередь, все-таки мужчинами. По-видимому, это связано, с одной стороны, с традиционной гендерной культурой, сформировавшейся в недрах патриархального общества, господствовавшей в обществе и даже сегодня во многом сохраняющей свои позиции, а, с другой стороны, порожденной одна из существенных черт русской литературы, заключающаяся в том, что она всегда была социально ориентирована, она была « стулом », она пыталась уловить « возникающие современные явления », ее интересовали « герои времени » , то есть все то, за что, опять же, традиционно отвечали и отвечали мужчины.

    Женские образы в произведениях русских писателей чаще всего выполняли вспомогательную функцию. В одних случаях они способствовали проявлению характера главного героя (например, женщины в жизни Печорина или те же тургеневские девушки, знакомство и отношения с которыми играли для героя роль своеобразного экзамена), в других случаях они могли символизировать какие-то авторские мысли: например, Вера Павловна с ее мечтами о будущем, Соня Мармеладова с Евангелием, Пелагея Ниловна с воззваниями.Почему в русской литературе так мало самостоятельных женских образов? Что мешало лучшим, талантливым мужским умам создать героинь, равных по значимости героям-мужчинам. Скорее всего, гендерные стереотипы сформировались в рамках одной и той же традиционной культуры. Преодолеть их, хотя бы частично, в литературе XIX века удавалось только гениям — А.С. Пушкин и Л.Н. Толстой. По мнению В.С.Соловьева, « истинно идеальный человек не может быть только мужчиной или только женщиной ». это должно быть свободное единство мужского и женского начала ».Гениальность А.С. Пушкин и Л.Н. Толстой содержит эти два принципа (здесь уместно вспомнить флоберовское « Эмма Бовари — это я ») и позволил создать женские образы, воспринимаемые нами как значимые, самостоятельные, автономные: Татьяна Ларина — « милый идеал » автор, Наташа Ростова, Анна Каренина.

    Глобальные социальные изменения ХХ века протекали настолько мощно и быстро, что культура (всегда противостоявшая цивилизации в силу одной из своих основных функций — оберегающей, предохраняющей, стабилизирующей) не успевала создавать новые социальные и культурные стереотипы, в том числе и гендерные.Они формируются очень медленно, их очень трудно изменить, так как они лежат на подсознательном уровне и пронизывают все сферы общественной и личной жизни человека.

    На наш взгляд, в большей степени, чем писателям XIX века, преодолеть гендерные стереотипы традиционной культуры удалось Б.Л. Пастернака в романе « Доктор Живаго », и главная причина этого в том, что он жил совсем в другое время и совсем в другом мире, общество уже существенно изменилось и уже наметились новые тенденции в его развитии.

    Литература, и в особенности гениальная русская литература, не могла не чувствовать этих перемен со свойственной ей чуткостью, со свойственной ей точностью попадания и яркостью характеров. Одним из самых заметных и значимых явлений ХХ века является феминизм, отразивший происходящие изменения в понимании места и роли женщины в жизни общества, во всех его сферах. Теоретически феминизм оформился во второй половине ХХ века, только сейчас он начинает осмысливать и принимать разумные (неагрессивные) формы, а идеи, вырабатываемые сегодня в рамках этого осмысления, находят свое отражение в художественных образах русской литературы середина прошлого века.

    Остановимся на этом подробнее, так как, на наш взгляд, может быть весьма продуктивным рассмотрение образа Лары и романа в целом с точки зрения отражения в них общекультурных тенденций ХХ века, в том числе стремление общества пересмотреть устоявшуюся, но и устаревшую гендерную систему, в сторону феминизации культуры и общества в целом. Исследования последних десятилетий показывают, что использование гендерного подхода в социально-гуманитарном знании дает широкие возможности для понимания и переосмысления культуры.

    Гендерная система, сформированная в рамках традиционного (патриархального) общества, представляет собой систему власти и господства. Оба пола конституируются не только как разные, но и как неравные, не только как взаимодополняющие, но и как находящиеся в иерархическом отношении. Мужчина связан прежде всего с социальной сферой, женщина — с природной. Мужчина выступает как позитивная культурная норма, женщина как негативная, как отклонение от нормы, как нечто Другое, Другое.Все мужское (черты характера, модели поведения, профессии) воспринимаются как первичные, значимые, доминирующие, все женские — второстепенные, незначительные с социальной точки зрения, подчиненные. Отсюда традиционные культурно-символические значения: Бог, творчество, сила, свет, активность, разумность относятся к мужчине, природа, тьма, слабость, пассивность, покорность, хаос — к женщине. Культурная метафора пола такова: мужчина – дух, стремящийся к познанию, обладанию, женщина – природа, познаваемая, подчиненная и в результате становящаяся объектом агрессивного акта познания и обладания.Вот лишь два (хотя можно найти гораздо больше) примеров из « Доктор Живаго », входящих в прямую перекличку с этими должностями.

    Первый эпизод — эпизод болезни Юрия Андреевича Живаго: « Всю жизнь он что-то делал, всегда был занят, работал по дому, лечил, думал, учился, производил. Как хорошо было перестать действовать, стремиться, думать и на время оставить это дело природе, стать вещью, понятием, произведением в ее милостивых, восхитительных, расточающих красоту руках » (Здесь природа Лара, а руки ее у Лары, которая ухаживает за Юрием Андреевичем во время его болезни).

    Второй эпизод — Лара обращается к Живаго: « Вдохновение дано тебе, чтобы ты мог улететь за облака на крыльях, а мне, женщине, прижаться к земле и прикрыть птенца крыльями от опасности ».

    В образе Лары, конечно, много от традиционного понимания женщины. Лара олицетворяет собой тип новой женщины, рожденной не в недрах революции и гражданской войны, чаще всего бесполой — вынужденно или по собственному выбору, — но типа женщины в ее традиционном, классическом понимании, но вновь возникли в новых условиях жизни.

    Героиня, на наш взгляд, вместе с двумя другими героинями русской литературы 20 века — Незнакомкой А. А. Блок и Маргаритой М. А. Булгаковой — представляют собой некоторые шаги в развитии идеального женского образа в литературе нового века.

    Незнакомец — неземной, дышащий « духи и туманы «, Безымянный.

    Маргарита — это сочетание реальности и вымысла, существующее как на земле, так и на небе.

    И Лара, живущая в жестокой и страшной русской действительности первой половины 20 века, Лариса Фёдоровна Антипова.

    Александр Блок предчувствует беду…

    у Бориса Пастернака и Михаила Булгакова ее страшное лицо и разрушительные последствия для человека случившегося, по отмеченному Ларой описанию, « прыжок из безмятежной, невинной размеренности в кровь и крики, всеобщее безумие и дикость будничных и ежечасных , узаконено и прославлено убийство ».

    Что объединяет этих героинь, так это роль, которую они берут на себя в рушащемся и разрушительном мире.Их цель — спасти, сохранить самое главное, саму суть жизни. Спасительная, спасительная красота Странника, неподвластная пошлости жизни, хранящая за « темную завесу «шахту» заколдованный берег и зачарованную даль ». « Верная, вечная любовь «Маргарита и Мастер:» Для меня, читатель, кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, настоящей, вечной любви? ». « Корона Общины «В союзе Лары и Юрия Живаго, когда « всё приносит радость, всё стало душой ».

    Об этом очень точно скажет Лара: « Все производное, приспособленное, все, что относится к быту, человеческому гнезду и порядку, все это пошло прахом вместе с революцией всего общества и его реорганизацией. Все предметы домашнего обихода перевернуты и уничтожены. Была только одна необыкновенная, неприложенная сила, нагая, на нить обнажённой души, для которой ничего не изменилось, потому что во все времена она была зябкой, трепетала и тянулась к ближайшей, такой же нагой и одинокой.Мы с тобой подобны первым двум людям, Адаму и Еве, которым нечем было прикрыться в начале мира, и теперь мы такие же нагие и бездомные в конце его. И мы с тобой — последняя память всего того, неисчислимо великого, что было сделано на земле за многие тысячи лет между ними и нами, и в память об этих исчезнувших чудесах мы дышим, и любим, и плачем, и держимся друг к другу и друг к другу лен ».

    В отношениях между Мастером и Маргаритой, Ларой и Живаго опорным пунктом становится женщина, или, как точно сформулировал Б.Л. Пастернак, « бездна унижений женщина, бросающая вызов ».Само время заставило ее « действовать, преследовать и думать» вместо мужчины или с ним. Лара и Маргарита спасают любимых мужчин не только своей любовью, но и своей жизненной силой. Совсем не Дух познает Природу, а, наоборот, представление об этой природе, о том, что в ее руках, Юрий Живаго ощущает во время своей болезни — и как жизненно важно и как сладко для него чувствовать это. Рассказывая о своих отношениях с мужем, Лара говорит, что он « не ценил материнских чувств, » которые были смешаны в ее отношении к нему, он даже не догадывался, «», что такая любовь больше, чем у обычной женщины ».Это создавало искусственность в их отношениях, мучившую их обоих, и это материнское чувство к Ларе нисколько не мешало Ларе любить ее, и именно поэтому их близость была « такой легкой, непринужденной, самопонимающей «, По словам самой Лары. « Я твое поле боя! » — напишет Юрий Живаго в своем поэтическом дневнике. Булгаковская Маргарита борется за своего Мастера.

    Если все же попытаться охарактеризовать этот тип, то, пожалуй, самое точное его определение – « друг Хозяина ».В ней все — она ​​и любовница, и жена, и мать, и друг, и муза, и первая читательница, и самый взыскательный и восторженный ценитель творчества своего Учителя. Как же удивляет и восхищает Юрия Живаго способность Лары быть всем: « она читает, как будто носит воду или чистит картошку », Она и « носит воду, читает точно, легко, без труда » И когда умылась, « в этой прозаической и бытовой форме она почти пугала своей царственной, захватывающей дух привлекательностью ».

    Более точное описание этой счастливой способности Лары и Маргариты может выглядеть так: она приносит себя в жертву мужчине, но не чувствует себя жертвой. Она сама выбирает этот путь, этот способ любить и жить. « Быть женщиной — великий шаг », — пишет Живаго-Пастернак, как будто женщина может выбирать, быть ей или не быть. Может быть (!), если речь идет о том, чтобы быть женщиной не только в традиционном (природном) ее понимании — выбора здесь действительно нет, но и в более высоком смысле, раскрывающемся в размышлениях героев» Доктор Живаго » — о равенстве Бога и жизни, Бога и личности, Бога и женщины, а значит, Мужчины и Женщины.

    Знакомьтесь, понятие « женщин » В традиционном понимании (устроить мужскую жизнь, воспитать детей) для таких, как Лара, это вообще не работа, ее предназначение и основная работа — быть духовной опорой человека, чтобы спасти его от отчаяния в минуты его слабости. Для этого она должна быть сильной, она должна быть « равной », она должна не только чувствовать, но и понимать, мыслить, быть самостоятельным, самостоятельным человеком». Их разговоры вполголоса были наполнены смыслом, как Платонические диалоги ».« Как вы все понимаете, какая радость вас слушать », — говорит Лара Живаго. Главной особенностью отношений Мастера и его девушки является ее преданность его духовной жизни. Именно так Борис Пастернак пишет об Ольге Ивинской, прототипе Лары: « Ей посвящена моя духовная жизнь и все мое письмо. ». Это, на наш взгляд, было одной из причин общего появления Ольги Ивинской в ​​жизни писателя.Ведь в отношениях с Е. Н. Нейгауз, в их любви, прошедшей серьезные испытания, ему не хватало именно этого. Во время одной из первых встреч с Борисом Пастернаком Евгения Николаевна сказала: « Я вообще не понимаю ваших стихов ». Писатель (всерьез или в шутку) пообещал, что постарается написать « яснее ». Они жили вместе много лет, были счастливы, но стать « посвященной » ей так и не удалось. По поводу жертвы, которая совершается легко и не ощущается как жертва, в том же письме Пастернака об Ольге Ивинской читаем следующее: « Она есть олицетворение жизнерадостности и самопожертвования.По ней не заметно, что она пережила в своей жизни. ».

    Философия романа «Пастернак» и его главных героев во многом основана не столько на пересечении традиционных гендерных стереотипов, сколько на их преодолении и переосмыслении. Может быть, это тоже одна из причин (хотя, наверное, и не главная) успеха романа « Доктор Живаго » на Западе.

    Размышления современных исследователей гендерных отношений привели их к выводу, что сохраняющаяся в обществе традиционная гендерная система агрессивна, прежде всего, по отношению к самим мужчинам: наука фиксирует такие негативные факты, как низкий уровень продолжительности жизни мужчин, снижение защитные силы мужского организма, потеря общей физической и психологической устойчивости мужчины, кризис семейных отношений…Существующая гендерная модель культуры, ограничивающая возможности женщин, негативно влияет на мужчин и общество в целом, и она должна претерпевать изменения в сторону своей феминизации. Создание теоретической модели гендерной системы, соответствующей современному уровню развития общества, воспринимается как актуальная и неотложная задача.

    И если сегодня на « авангарде феминистской мысли» «это попытка найти» политическое и личностное понимание того, что значит быть женщиной в современном мире », то ответ на этот вопрос можно поискать в романе Б.Л. Пастернака» Доктор Живаго ».

    Как уже не раз бывало в истории русской литературы, озарения лучших ее представителей признаются и осмысливаются, а значит, живут в « большом времени » не только русской, но и мировой культуры. И Лара, безусловно, одна из этих идей. .

    admin

    Добавить комментарий

    Ваш адрес email не будет опубликован.